Текст книги "Скобелев: исторический портрет"

Автор книги: Валентин Масальский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 31 страниц)

Если вы хотите, чтобы я назвал вам этого чужака, этого самозванца, этого интригана, этого врага, столь опасного для России и славян… я назову вам его.

Это – автор «натиска на восток» – он всем вам знаком– это Германия.

Борьба между славянством и тевтонами неизбежна… Она даже очень близка. Она будет длительна, кровава, ужасна, но я верю, что она завершится победой славян…

Что касается вас, то естественно, что вы жаждете узнать, как должно вам поступить, ибо кровь у вас уже льется. Я не буду много говорить об этом, но могу вас заверить, что если будут задеты государства, признанные европейскими договорами, будь то Сербия или Черногория… одним словом, вы… вы не будете биться в одиночку. Еще раз благодарю, и, если то будет угодно судьбе, до свидания на поле битвы плечом к плечу против общего врага».

Вот она, эта знаменитая речь. Читатель может сам оценить ее смелость, и прозорливость, и силу выражений оратора. Эта речь и сопровождавшие ее обстоятельства, о которых я расскажу, представляют истинно звездный час Скобелева в политике. Читатель убедится, что это выражение вызвано вовсе не страстью к пафосу.

Опубликовав эту речь, «La France» в этом же номере постаралась представить ее как голос России и всех славян. В комментарии ее сотрудника К.Фаргта говорилось: «Если бы это заявление исходило от какого-нибудь непризнанного панслависта, от агитатора-интернационалиста, от искателя приключений, его можно было бы рассматривать, как плод работы, ведущейся славянскими комитетами. Но генерал Скобелев является одним из наиболее популярных людей в Москве… Сама Россия, сам славянский мир говорит его устами; он великий воплотитель национальных требований».

По словам Аксакова, Скобелев был изумлен, когда увидел часть своей частной беседы со студентами из славянских стран торжественно напечатанной в виде речи. Едва он явился в редакцию «Nouvelle Revue», как г-жа Адан и ее сотрудники бросились к нему с просьбами: «Простите, но умоляем вас: не отказывайтесь от ваших слов!» Эти смелые слова, обращенные против Германии, убеждали они, нужны для оживления национального чувства Франции, ее надежд на реванш, а сами французы высказать публично такие мысли не могут из страха перед Бисмарком. Чтобы убедить Скобелева, его пригласил на свидание Гамбетта. Эта «речь, – доказывал он, – уже сделала им, французам, великую пользу… она быстро воспламенила сердца патриотическим жаром, возбудив надежды на союз России и Франции… Вот две телеграммы из Гавра и Марселя: и флот, и армия ликуют… Но предупреждаю вас – я в своей газете буду вынужден осуждать бестактность генерала Скобелева ради политической осторожности и чтобы не показаться солидарным с самим фактом произнесения». Вернувшись, Скобелев по привычке сразу записал на клочке бумаги вкратце содержание беседы и некоторые примечательные выражения Гамбетты. Мы, информировал своих читателей Аксаков, видели и читали этот клочок. Гамбетта говорил о необходимости создать во Франции сильную власть (в частных беседах со Скобелевым он не раз ругал парламентскую систему за создаваемую ею волокиту при проведении важных решений и депутатов за их тупость и отсутствие патриотизма. – В. М.) и о союзе России с Францией.

Скобелев не отказался от своего заявления. Но он хотел добиться хотя бы начала деловых переговоров о союзе и отвести всякий ненужный шум от собственной особы. Об этом он прямо заявил в интервью корреспонденту другой французской газеты, «Le Voltaire», Полю Фресне. Скобелев, рассказывал в этом интервью П.Фресне, «…принял меня очень радушно. Он высок, хорошо сложен, одет в сюртук без каких-либо знаков различия: от военного в генерале – только быстрота движений и энергичный голос, голос, привыкший к командованию. Он носит неподстриженную бороду, тонкую, белокурую, в форме веера. Глаза голубые, кроткие, голос звучный, вибрирующий. Генерал Скобелев говорит по-французски почти без акцента, произношение у него на редкость чистое. Что меня особенно поразило в генерале, так это не только многообразие его познаний, но и то, что он обстоятельно изучил все вопросы, коими интересуется Франция. Об организации у нас военного дела, о нашей политике, о причастных к ней людях он высказывается крайне тактичным и совершенно справедливым образом. Это и обаятельный, и в равной мере сведущий собеседник».

Эта часть интервью, не давая по существу ничего нового, интересна, однако, тем, что дополняет наши представления о высокой осведомленности Скобелева в военном деле и политике, на этот раз Франции, почему я и не исключил эти строки из своего повествования. Дальше П.Фресне переходит к главному: «Генерал мне сказал: «Я действительно произнес речь, вызвавшую некоторую сенсацию; и вот я получил от моего адъютанта следующую выдержку из газеты: «Государь император только что дал одному из строящихся на Каспийском море судов имя «Генерал Скобелев». Оказание мне этой чести, крайне редкой, доказывает, что я отнюдь не в немилости… Но, если бы моя откровенность и сопровождалась неприятными для меня последствиями, я все-таки продолжал бы высказывать то, что думаю. Я занимаю независимое положение, – пусть только меня призовут, если возникнет война, остальное мне безразлично. Да, я сказал, что враг – это Германия, я это повторяю. Да, я думаю, что спасение в союзе славян, заметьте, я говорю: славян с Францией. Надо достичь этого. Надо достичь европейского равновесия, но уже не в том виде, как это понимал г-н Тьер, потому что в том виде, в каком оно существовало, оно уже нарушено. Надо его восстановить.

Германия – великая пожирательница – это нам известно – и вы сами, вы особенно, вы, увы! – слишком хорошо это знаете. Восточный вопрос имеет большое, огромное значение. Именно через разрешение этого вопроса и может быть восстановлено то равновесие, о котором я говорил, в противном случае останется лишь одна держава – Германия. Я сказал и повторяю, что я верю в благополучное разрешение, которого я страстно хочу. Я особенно верю в то, что, наконец, поймут истину, – что между Францией и славянами должен быть заключен союз. Для нас это – средство восстановить нашу независимость. Для вас же – это средство занять то положение, которое вами утрачено.

Вот, подлинно, что я думаю, вы можете рассказать об этом, но все же в интересах того большого дела, осуществления коего я всегда будут добиваться, – не надо создавать вокруг меня шума»».

Парижская речь Скобелева и эта дополнившая ее корреспонденция произвели в Европе впечатление разорвавшейся бомбы. Новая речь была куда более вызывающе-воинственной и прямо направленной, чем петербургская. Если петербургская речь по своему содержанию была в основном обличительной и произнесена эзоповым, хотя и всем понятным языком, то парижская речь была лишена всяких намеков. В этой речи и интервью Скобелев сделал новый шаг, прямо высказав следующие основные положения: враг – Германия (уже не Австрия; враг – вообще – немец); война близка; необходим союз России и славян с Францией в интересах обеих стран и всего славянства, направленный против Германии, против всех немцев. Сформулировать военно-политическую программу более прямо, резко и открыто было невозможно. Нельзя обойти молчанием поразительную, кажущуюся прямо непостижимой прозорливость Скобелева, который, предупреждая, что война может начаться в случае австрийского нападения на какое-либо из славянских государств, предвосхитил ситуацию 1914 г. Говоря, что борьба между тевтонами и славянами будет длительна, кровава, ужасна, но все же кончится победой славян, Скобелев как бы провидел две мировые войны, конечное поражение Германии и ликвидацию навсегда «Дранг нах Остен». Заявляя, что война против Германии будет для него священной, он даже угадал название войны 1941–1945 гг. По-своему прав он оказался и в том, что с немецким влиянием Россия покончит лишь с оружием в руках. Нельзя не согласиться и со скобелевской оценкой международного положения. Европейское равновесие действительно было нарушено в сторону преобладающего влияния Германии. Восстановление его наступило с заключением русско-французского союза, к которому присоединились славянские государства Балкан (кроме Болгарии) и Англия. Это было равновесие уже в том новом виде, который имел в виду Скобелев.

Речь Скобелева имела историческое значение. Впервые публично указав на общего врага и четко сформулировав вытекающие из этого для обеих стран задачи, Скобелев первым из русских и французских деятелей сделал открытый шаг по направлению к русско-французскому союзу. «Парижская речь Скобелева – инцидент, который уже никогда не был забыт ни дипломатией, ни историками, – комментировал в 1928 г. это событие академик Е.В.Тарле. – Эта речь посетившим его сербским студентам 17(5) февраля 1882 г. стала заметным этапом в намечавшейся подготовке новой группировки европейских держав… О франко-русском союзе мечтал тогда Гамбетта, мечтали еще некоторые деятели, но эти предположения и мечты еще были окутаны туманом. Речь Скобелева была первым событием, которое отчасти конкретизировало и делало правдоподобными упорные слухи, ходившие в Европе с марта 1881 г., что новый русский император Александр III – заклятый враг Германии и, несмотря на миролюбивые заявления, ждет только случая, чтобы напасть на Германскую империю». Во Франции – в армии, среди широкой публики – речь вызвала тем большее сочувствие, что Франция в ту пору не смела думать не только о войне, но и о заявлениях официальных лиц, хотя бы отдаленно напоминающих по своей прямоте и резкости речь Скобелева. Гамбетта, как видим, сразу поспешил заявить о своей непричастности. Скобелев же, больно ударив по Германии, вызвал там серьезную тревогу. ««Скобелев грубо напомнил нам, что у нас враг не только на западе, но и на востоке», – так отзывались многие органы немецкой прессы. Германская и австрийская печать месяцами еще писала о выступлении Скобелева, возвращаясь к нему по самым разнохарактерным поводам», – заключал Е.В.Тарле.

Новую и более конкретную, основанную на использовании французских архивов, суммированную характеристику реакции германской и французской прессы и официальных лиц содержит сравнительно недавняя фундаментальная работа другого маститого советского историка А.З.Манфреда, посвященная образованию русско-французского союза. «В Германии речь и беседы Скобелева породили тревогу, – резюмировал А.З.Манфред. – Курсель (французский посол в Берлине. – В.М.) сообщал, что многие серьезные люди в Берлине считают войну с Россией весьма вероятной (следует ссылка на французские архивы. – В. М.). Во Франции, в правительственных кругах были также напуганы возможностью осложнений с Германией. Тогда как монархическая печать шумно приветствовала антинемецкие речи Скобелева, официозная и полуофициозная пресса поспешила отмежеваться от выступления русского генерала и высказала сдержанность к идее франко-русского сближения. Де Курсель в беседе с кайзером Вильгельмом «поспешил» заверить, что эта «непредвиденная манифестация генерала Скобелева была принята в Париже с холодностью, чтобы не сказать с осуждением». Вильгельм отвечал, что он с удовлетворением отметил весьма достойную сдержанность французской печати (ссылка на архивы). Инцидент… лишь подчеркнул страх французской правящей буржуазии перед Германией и продиктованную этими трусливыми расчетами боязнь идти на поиски сближения с Россией…»

Характерно для Скобелева, что, видя, какую бурю вызвала публикация его речи французскими газетами, он поступил осмотрительно, дав интервью корреспонденту на этот раз английской «Daily News», в котором убедительно и в сдержанных тонах разъяснил смысл своих высказываний. Отметив, что французские газеты исказили его слова сербским студентам, Скобелев продолжал: «Я явился сюда не для того, чтобы вызвать бурю, а чтобы предотвратить ее, что может быть сделано лишь путем откровенности. Если я заявляю, что существует неприятное обстоятельство, то из этого не следует, что я виновен в существовании этого обстоятельства. А оно заключается в том, что великая война может стать неизбежной, если австрийцы будут продолжать угнетать славян в Боснии и Герцеговине. Вот почему я желал бы путем правды достигнуть того, что мои соотечественники считают достижимым только путем войны». На вопрос корреспондента «Чего же хочет Россия?» Скобелев отвечал: для себя ничего. Но Австрия нарушает решения Берлинского конгресса, вводя в занятых провинциях воинскую повинность и распространяя там иезуитов, изгнанных из Франции. «Славянам одинаково ненавистно и владычество турок, и господство иезуитов. Нужно, чтобы мир знал об этой решимости славян, и чтобы дипломатия, всегда склонная не замечать правды, была вынуждена стать лицом к ней; а этим лучше всего можно предотвратить войну».

Касаясь дальше отношения к Германии, Скобелев подчеркнул, что против нее он ничего не имеет. Но она подстрекает Австрию в ее политике по отношению к населению оккупированных славянских территорий. И в заключение Скобелев охладил пыл тех агрессивных кругов Германии, которые хотели видеть Россию обессиленной, лишенной всякой воли и энергии и тем более неспособной на новую войну: «В Берлине укоренилось убеждение, что Россия вышла крайне истощенной из последней войны. Правда, Россия потратила на войну немало сил, финансы ее не в порядке, и она подверглась внутренним смутам; но не следует забывать, что она обладает 80 миллионами единоплеменного населения и что новый подъем духа может всего вернее прекратить неудовольствие, причиненное неполным успехом последней войны».

Для тех, кто хотел понять смысл парижских выступлений Скобелева, это интервью все разъясняло исчерпывающим образом. Австрийская печать, в нарушение постановлений Берлинского конгресса, открыто требовала аннексии Боснии и Герцеговины, и дело это считалось в Австрии решенным. Поскольку никто не предостерегал Вену от возможных последствий ее намерений, Скобелев взял это на себя, одновременно напомнив Германии об ее обязанностях по соблюдению и защите решений конгресса. Привлечение внимания мировой общественности к подготовлявшейся австрийцами аннексии, несомненно, сыграло роль, заставив Вену воздержаться от округления своих границ с помощью мошеннических действий. Не могло не произвести отрезвляющего действия и указание Скобелева на то, что Россия, несмотря на ущерб от последней войны, имеет достаточно сил и решимости, чтобы при необходимости постоять за свои интересы.

В этом же смысле Скобелев высказался в беседе с О.А.Новиковой, знакомившей с его мыслями английское общественное мнение из первоисточника. «Я часто видела Скобелева после его возвращения и всякий раз он отрицал свою речь в Париже; мои слова, сказанные вскользь, не следует считать речью, но вот что произвело впечатление: «Запад ошибается насчет России, – сказал я. – Он думает, что мы так ослаблены войной, что все наше могущество уже иссякло. Это ошибка… Россия жива и, если будут перейдены известные пределы, она решится воевать»».

Уточняя, Новикова спросила: «Так не было в вашей речи нападения на Германию?

– Конечно, нет, – отвечал он. – Я сказал, чтобы договор, заключенный в Германии и подписанный князем Бисмарком, был свято исполнен; вот и все».

Большинство органов печати в России также поняли парижские выступления Скобелева как призыв к немедленной войне и реагировали одни со сдержанным, другие с резким несогласием и осуждением, и лишь очень немногие, не одобряя этот призыв, одобряли основной смысл речи. Русская пресса не отдавала себе отчета в том, что хорошо понимал Скобелев, а именно: Германия упорно и всесторонне готовится к войне с Россией, и миролюбием с русской стороны избежать войны было нельзя; в Германии военными и ответственными государственными и общественными деятелями постоянно произносятся речи и публикуются статьи, наполненные злобной ненавистью и призывами к войне с Россией, по сравнению с которыми речь Скобелева, как верно выразился Аксаков, – «ласковый детский лепет». В частности, при жизни Скобелева в Германии вышло три издания книги «Der deutsche Krieg mit Russland», проповедующей аннексию Финляндии, Польши, Кавказа и русской Армении; в Германии и Австрии систематически ведется пропаганда зоологической расовой ненависти по отношению к России и славянам. Русские газеты не раз публиковали такого рода переводные материалы. Но, странным образом, они не связывали все это воедино и не сосредоточивали внимания общественности на той смертельной опасности, которая грозила России со стороны центральных держав. Это и были те беспечность, недальновидность, наивность интеллигенции в вопросах внешней политики, которые имел в виду Скобелев в своей петербургской речи. Основания для подобного упрека были. Необходимо было отдавать себе отчет, что борьба за внутренний прогресс зависит и от внешнего положения страны, требует обеспечения внешней безопасности. Именно этого и не понимала прекраснодушная интеллигенция. Эту угрозу она не видела и над ней не думала. Тогда еще никто не догадывался о будущих всемирных катаклизмах, о грандиозных мясорубках двух мировых войн. Но Скобелев видел их неизбежность и, как мог, боролся за осознание этой опасности широкими кругами общественности. Какими бы несвоевременно воинственными, не отвечавшими интересам внутреннего развития России ни были речи Скобелева с точки зрения либеральной печати, в них, в их антигерманизме была, по удачному выражению Н.Н.Кнорринга, глубокая внутренняя правда, неотразимая историческая логика, от которой невозможно уйти.

– Позвольте, позвольте! – перебивает меня недоверчивый читатель. – Из чего все-таки следует, что Скобелев предвидел неизбежность мировых войн? Пусть интеллигенция была прекраснодушной и не понимала внешней угрозы. Но не преувеличивает ли автор прозорливости своего героя?

Давайте вместе оценим расчеты Скобелева. Он утверждал, что славянам, включая Россию, предстоит борьба с Германией и Австрией. Это уже пол-Европы. На стороне России он в перспективе числил Францию, которая в одиночку не могла бороться с Германией, и выступал за англо-русский союз. Это уже вся Европа. Значит, общеевропейская война. Могу привести прямое указание Немировича-Данченко: в последний год жизни Скобелев «говорил о приближающейся опасности большой европейской войны». А если читатель припомнит, Скобелев допускал возможность вмешательства в войну и США (правда, в другой связи). Значит, мировая война.

Из ближайшего окружения Скобелева представляет интерес позиция И.С.Аксакова и Н.П.Игнатьева. О речи в Париже Аксаков поместил в «Руси» сначала лишь текущую информацию без собственного редакторского комментария. Эта сдержанность явно была обусловлена предостерегающим письмом Победоносцева, уже начавшего кампанию преследования печати. Вняв совету, Аксаков, тем не менее, довольно смело выразил свое мнение в ответном письме: «Я вовсе не одобряю парижской речи и… воздержался от всякой оценки. Но я в то же время не понимаю и не разделяю того испуга, который овладел Петербургом, отчасти и тобою. Даже показывать вид, что мы боимся шумихи, поднятой иностранными газетами, – плохая политика… я имею возможность ежедневно наслаждаться чтением таких оскорбительных для России и воинственных статей, перед которыми мои статьи и речи Скобелева – ласковый детский лепет. Я убежден, что пугливость – самый коварный советник…» Относительно реакции в Германии Аксаков писал О.А.Новиковой: «Не думаю, чтоб немцы желали войны и серьезно испугались речи Скобелева. Никогда речи к войне не вели». Здесь Аксаков прав только наполовину. Испуг у немцев все же был. Он вызывался не угрозой немедленной войны, а призывом Скобелева к франко-русскому союзу. Одна мысль о возможности такого союза, направленного против Германии, всегда бросала Бисмарка в холодный пот.

Иначе реагировал Н.П.Игнатьев, писавший тому же Победоносцеву: «Скобелев меня глубоко огорчил, сказав непозволительную речь в Париже каким-то сербским студентам. Он ставит правительство в затруднение своим бестактным поведением». Поверить в искренность этого письма, зная славянофильство и германофобство Игнатьева, просто невозможно. Вполне понятно, что если Аксаков, как независимое частное лицо, издававшее собственную газету, вынужден был считаться с ограничениями для печати, а в остальном не считал нужным слишком горячо заявлять о своей лояльности, то Игнатьев, находившийся на государственной службе, поневоле должен был вести себя осторожно с всесильным и подозрительным советником царя.

Среди высших военных, способных разбираться во внешней политике и не принадлежавших к германофилам, преобладало сочувствие Скобелеву, сочетавшееся с осуждением его «бестактности». Характерно мнение такой незаурядной личности, как уже находившийся в отставке Д.А.Милютин. «Газеты всей Европы наполнены толками по поводу неудачных и странных речей Скобелева – петербургской и парижской, – писал он в дневнике 19 февраля. – Не могу себе объяснить, что побудило нашего героя к такой выходке. Трудно допустить, чтобы тут была простая невоздержанность на язык, необдуманная, безрассудная болтовня; с другой стороны, неужели он намеренно поднял такой переполох во всей Европе только ради ребяческого желания занять собой внимание на несколько дней. Конечно, подобная эксцентрическая выходка не может встревожить ни берлинское, ни венское правительства, при существующих отношениях между тремя империями; тем не менее, самое возбуждение общественного мнения такими речами, какие произнесены Скобелевым, выказывает больное место в настоящем политическом положении Европы и те черные точки, которых надо опасаться в будущем». Как видно, не одобряя способ действий Скобелева, умный и дальновидный Милютин, понимавший германскую опасность, правильно определил, что его речи выказывают «черные точки, которых надо опасаться в будущем». Умерший в 1912 г. (девяноста шести лет от роду), Милютин пережил заключение франко-русского союза и всего два года не дожил до момента, когда из черных точек возник мировой пожар.

После произнесения своей речи Скобелев недолго пробыл в Париже. В те дни он имел еще одну продолжительную беседу с Гамбеттой в присутствии генерала Галифе. О содержании этих бесед со слов Скобелева сообщал Аксаков. «Согласия», как подозревала Европа, тут быть не могло, был простой обмен мнениями, писал Аксаков. Скобелев резко критиковал традиционную политику Франции, поддерживавшей Турцию против России и славян, и ее проводника Тьера, убеждал, что Франции следует признать наряду с миром латинским и германским мир славянский и его права, а Россию – как его представительницу и покровительницу. Гамбетта с этим согласился, может быть, лишь в силу текущих интересов.

По возвращении Скобелев хотел пространно изложить редактору «Руси» свои впечатления, но не закончил их и передал только шесть страниц черновой рукописи. Процитируем несколько отрывков из материала, напечатанного Аксаковым.

«Сознаюсь, я переехал французскую границу, глубоко раздраженный и огорченный особенно той бесцеремонностью, с которою немцы преподавали австрийцам: не щадить (в Боснии и Герцеговине. – В.М.) православной крови (следует цитата из немецкой газеты. – В.М.)… Во Франции, напротив, я встретил много инстинктивного, хотя еще и не выяснившегося сочувствия… в таком настроении сердца и головы я сближался с известною частью печати, желающей нам сочувствовать, более страстно, чем осторожно… Этим воспользовались – с целью доброю, и, как мне теперь ни трудно, мне не жаль случившегося… C.Farcy напечатал то, что ему показалось интересным для пробуждения французского общества, со слов студентов, меня не спросясь. Я мог бы формально отказаться, но переубедили меня и Гамбетта, и m-me Adam. Первый особенно настаивал на ее полезном впечатлении в молодежи, армии и флоте. Так как в конце концов все сказанное в газете «France» сущая правда, и по-моему могло повести не к войне, а к миру, доказав, что Русский Царь – сила, то я решился не обращать внимания на последствия лично для меня, и молчанием дать развиться полезному, т. е. как у нас, так и во Франции, законному и естественному недоверию к соседу».

Когда скандал, вызванный речью Скобелева, дошел до Петербурга, правительство прервало его отпуск, предложив немедленно вернуться домой. Этому решению предшествовала информация со стороны посла во Франции князя Н.А.Орлова и других сотрудников русского дипломатического представительства. Сравнивая белого генерала с Гарибальди, Орлов в письме управляющему министерства иностранных дел Н.К.Гирсу от того же 6 февраля приложил вырезку с речью Скобелева и комментариями К.Фаргта из «France», сопроводив ее выводом: «В них (словах Скобелева. – В.М.) от государя требуется незамедлительное объявление войны, иначе он, якобы, будет вынужден к тому волей своих подчиненных… Офицерам всех степеней повсеместно запрещается законом произносить политические речи (во Франции. – В.М.)… Но в высших берлинских кругах определенно хотят придти с нами к мирному и сердечному соглашению».

О том, каково было настроение в Германии после речи Скобелева, дает представление рассказ Марвина, находившегося проездом в Берлине в конце февраля: «По всему пути в разговорах только и слышалось, что имя Скобелева. В Берлине имя его повторялось в речах и беседах всех классов общества. Я остановился перед окном магазина, в котором висела карта России. К окну подбежала толпа школьников.

– Вот дорога, по которой мы доберемся до Петербурга и проучим Скобелева, – говорил один.

– А если они придут в Берлин?

– О, это невозможно!

Мальчишек сменила группа пожилых людей, которые в кратких восклицаниях выражали свою ненависть к славянам и к Скобелеву. На гауптвахте, находящейся на аристократической оконечности улицы Унтер ден Линден, солдаты вели воинственный разговор о России».

Скобелев и сам был осведомлен об этих настроениях. «Очень уж эти шнельклопсы разозлились на меня, – рассказывал он в одном из частных писем. – То какой-нибудь унтер-офицер вызывает меня на дуэль, то сантиментальная берлинская вдова посылает мне проповедь о сладостях дружбы и мира, то изобретатель особенного намордника для собак назовет его «Скобелевым» и обязательно сообщает об этом, то юмористические журналы их изображают меня в том или ином гнусном виде…»

Понятно, что при такой обстановке Скобелеву не следовало показываться в Германии. Орлов рекомендовал ему ехать через Голландию и Швецию, но 12 февраля Скобелев выехал более коротким путем через Вену и Варшаву. Благополучно миновав враждебную Австро-Венгрию, он прибыл в столицу Царства Польского. Здесь он снова выступал с речью.

Варшавская речь Скобелева не сохранилась, но и о ней было немало толков среди современников. Известно лишь, что в ней Скобелев проводил ту же идею: необходимость единства славян в борьбе против общего врага. О содержании речи можно приблизительно судить по следующему письму Скобелева: «В Варшаве как офицеры, так и солдаты меня встретили восторженно. Был в офицерском собрании Австрийского полка[12]12
  До 1914 г. его шефом был император Австрийский. С 1914 г. – Кексгольмский полк.


[Закрыть]. Опять заставили говорить… В течение нескольких часов пребывания в Варшаве я был поставлен в соприкосновение с представителями тамошней печати. Люди всех оттенков в Привислянском крае, по-видимому, крайне опасаются германского нашествия. Даже тяготение к Австро-Венгрии как будто слабее, ибо «все-таки нам будет еще хуже, чем теперь, так что лучше из трех зол выбирать меньшее…»» Еще одно авторское свидетельство варшавских впечатлений Скобелева – его письмо г-же Адан, с которой он, срочно вызванный в Россию, уехал, не попрощавшись: «Я люблю поляков. Это – народ, сохранивший героические традиции… Волей-неволей поляки будут с нами во время войны с немцами. Они не смогут бороться с антигерманским инстинктом своей расы».

Между тем в Петербурге белого генерала ждала гроза. Зная о гневе царя, симпатизировавший Скобелеву великий князь Константин Николаевич не посмел за него вступиться. Государственный секретарь Е.А.Перетц 20 февраля записал в дневнике: «Великий князь желал переговорить с государем о Скобелеве, но не решился, выжидая, не заговорит ли о нем сам государь. Несмотря на то, что они гуляли по парку около полутора часа, вопрос о Скобелеве так и не был затронут». О настроениях при дворе говорят дневники и воспоминания других сановников. П.А.Валуев, например, формулировал свое мнение в следующих неприязненных выражениях: «После речи здесь Скобелев сервировал новую поджигательную речь в Париже, выбрав слушателями сербских студентов».

Предупреждаю вопрос почитателей М.Ю.Лермонтова: да, это Петр Валуев, один из членов «кружка шестнадцати». Судьба почти всех шестнадцати была несчастливой, а то и трагичной. Валуев – единственный, кто достиг высоких государственных постов, графского достоинства и долголетия.

На речь и вызванную ее бурю должно было как-то реагировать и правительство. Инициативу подготовки официального заявления взял на себя Н.П.Игнатьев, представивший императору «всеподданнейший доклад» следующего содержания: «Ввиду шума, который наделали в Германии и на биржах слова, сказанные генерал-адъютантом Скобелевым в Париже посетившим его студентам, мне казалось бы необходимым для предупреждения недоразумений напечатать в «Правительственном вестнике» сообщение, проект которого всеподданнейшим долгом считаю представить В.И.В. и доложить, что я сообщал предположение мое министру финансов и управляющему министерства иностранных дел, которые вполне одобрили как мысль, так и редакцию проекта». В левом верхнем углу этого документа, хранящегося в ЦГИА, рукой, очевидно, императора, начертано: «Хорошо». После высочайшего одобрения, 9 февраля 1882 г. в «Правительственном вестнике» появилось отредактированное Н.П.Игнатьевым и утвержденое Александром III заявление, дезавуирующее парижскую речь Скобелева: «По поводу слов, сказанных генерал-адъютантом Скобелевым в Париже посетившим его студентам, распространяются тревожные слухи, лишенные всякого основания. Подобные частные заявления от лица, не уполномоченного правительством, не могут, конечно, ни влиять на общий ход нашей политики, ни изменить наших добрых отношений с соседними державами, основанных столько же на дружественных узах венценосцев, сколько и на ясном понимании народных интересов, а также и на взаимном, строгом выполнении существующих трактатов».

Это и есть обещанное открытие? – может спросить нетерпеливый читатель.

Доклад Игнатьева – мое нововведение, оно предваряет открытие. Сейчас я к нему перейду.