Текст книги "Скобелев: исторический портрет"

Автор книги: Валентин Масальский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 31 страниц)

Как видно, отказывая Скобелеву в качествах государственного человека, журнал не смог понять и по достоинству оценить мысли этого письма. Указывая на значение владения Босфором для обеспечения защиты открытых для вражеских нашествий западных границ, Скобелев имел в виду ликвидацию угрозы со стороны могущего пройти в Черное море иностранного флота, как это было в Крымскую войну. Обладание Царьградом дало бы также возможность парализовать Австрию на суше и не допустить превращения Турции и Болгарии в инструмент австро-германской политики на Балканах (читателю, конечно, понятно, что я лишь разъясняю мысли Скобелева, отнюдь не разделяя его экспансионизма). Обеспечив тыл с юга, можно было бы повернуться лицом на запад и обратить силы на укрепление и защиту этой границы. Если этот не известный нам автор дожил до Первой мировой войны, он имел бы возможность убедиться в значении этой проблемы и в частности – обладания Босфором. Не решив ее, Россия оказалась вынужденной вести войну не только на протяжении фронта от Балтийского до Черного моря, но и на Кавказском фронте против Турции и на Черном море – против соединенных сил Турции и Германии. Известно, какой военный и политический вред причинили России прошедшие через Босфор германские крейсеры «Гебен» и «Бреслау». Вот когда сомневающиеся получили запоздалую возможность понять, «каким образом Царьград может помочь нам в защите Варшавы».

Что же касается несогласия с призывом «К Босфору, к Царьграду…», то здесь смешаны разные вопросы. Мысли Скобелева опирались на его концепцию естественных границ государств, которые для России проходили на юге по Босфору. Это – планы человека, который мыслил категориями своей эпохи. Поскольку они были связаны с захватом чужих земель, массу народа не мог бы вдохновить этот призыв. В этом журнал прав. Но его критика обиды и слез Скобелева по поводу отхода от Константинополя – совсем другое дело. В данном случае речь шла не об аннексии чужой земли, а лишь о временном вступлении в город армии, одержавшей великую победу в освободительной, справедливой войне. Реакция Скобелева выражала законное негодование всей армии, принесшей на алтарь победы огромные жертвы и не получившей морального удовлетворения от вступления во вражескую столицу.

И последнее, что необходимо отметить в связи с оценкой Скобелева «Вестником Европы». Журнал ошибается, когда утверждает, что чувства народа к Скобелеву отличались от его чувств к другим героям турецкой войны «только степенью, а не свойством». Ниже мы покажем, что народная любовь к Скобелеву вызывалась отнюдь не только его военной доблестью. Да и вообще мнение о том, что массы народа знают и любят больше всего полководцев, весьма спорно, по крайней мере, по отношению к русскому народу. Русский народ всегда больше знал и любил борцов за народное дело, народную свободу. О них он слагал легенды и песни.

Попытаемся, наконец, и мы определить свое мнение. Сначала суммируем то, что установлено. Скобелев был противником крепостничества, сторонником облегчения участи крестьянства и всего народа. Он относился к солдату как к полноправному гражданину, добивался ликвидации помещичьих замашек, еще бытовавших в среде офицерства. Он был сторонником народного представительства, устранения монархии; мечтал о личной власти с целью переустройства общественной жизни на благо народа; экономил государственную копейку, оберегал ее от расхитителей; помогал бедным, помогал крестьянам; боролся против влияния в России иностранцев; добивался обеспечения внешних интересов России. Нельзя умолчать, что Скобелев был и богатым помещиком и – поскольку он был обладателем капитализированного дохода в виде векселей, акций, облигаций, – капиталистом. Но важно, как он намерен был распорядиться своим богатством. В завещании он писал о «выделении села Спасского с домом, садом и земельным обеспечением на инвалидный дом, который тем более мне близок и к сердцу, и к совести, что на моей ответственности при постоянном боевом командовании лежит много геройской крови, да, к сожалению, и в предстоящих действиях еще ляжет. Я чувствую потребность сделать в пределах возможного для наших инвалидов доброе». Инвалидному дому присваивается наименование Скобелевского и предоставляется «в собственность из состоящих при этом селе удобных земель и всякого рода угодий потребное количество оных в таком размере, чтобы доходами с этих земель или угодий вполне обеспечивалось на вечные времена содержание и существование предполагаемого инвалидного дома».

Признать это решение обычным для богатого человека того времени, имеющего к тому же родственников, нельзя. Оно скорее напоминает поступки некоторых декабристов и передовых людей более позднего времени, отказывавшихся от своих земель в пользу крестьян, дававших им вольную и рассматривавших этот шаг в качестве своего вклада в уничтожение крепостного права. Вообще Скобелеву в высшей степени была свойственна, как писал не установленный мной автор, «замечательная черта», заключенная в «русском интеллигентном характере, – это инстинктивное тяготение, страстное влечение к народу». Весьма важно и следующее замечание того же автора: «Скобелев был истинно русский мирской человек». Хотя Скобелеву довелось заниматься лишь филантропической деятельностью, она все же была добрым и благородным делом и соответственно оценивалась народом. Вот, например, свидетельство Немировича-Данченко, очевидца и наблюдателя Скобелева в его повседневной жизни: «Отзывчивость на чужую нужду и горе до конца не покидала Скобелева. Мне рассказывал Духонин, что Михаил Дмитриевич никогда не брал своего жалования корпусного командира. Оно сплошь шло на добрые дела. Со всех концов России обращались к нему, даже часто с мелочными просьбами то о пособии, то о покровительстве, то о заступничестве. Обращались и отставные солдаты, и мещане, и крестьяне. Раз даже какая-то минская баба прислала письмо о пропитом мужем полушубке. К чести Скобелева нужно сказать, что в этом случае для него не было ни крупных, ни мелких просьб. Он совершенно правильно рассуждал, что для бабы зимний полушубок так же нужен, как отставному притесняемому деревней солдату – его пропитание. И ни одна просьба не была оставлена без внимания. Он посылал деньги, хлопотал, просил… В Москве раз иду я с ним по Никольской. Вдруг кидается к нему какой-то крестьянин.

– Сказывают, батюшка генерал, ты самый и есть Скобелев?

– Я…

– Спасибо тебе, родимый… Вызволил ты меня… Из большой беды вызволил… Дай тебе Бог…

– Когда? В чем дело?..

– Писал я к тебе… Затеснила меня уж очень волость… А тут отставной солдат был один – пиши, говорит, Скобелеву, он услышит, будь спокоен. Я и послал тебе письмо. А ты губернатору нашему приказал не трогать меня, меня и успокоили… Спасибо тебе, защитник ты наш…

Вот тайна изумительной популярности, вполне заслуженной покойным генералом.

– Тысячи приходилось писать и пособия рассылать таким образом! – сообщал мне Духонин».

Другой пример: по газетным конволютам П.А.Ефремова в ЦГАЛИ я установил не упоминающийся в литературе факт: Скобелев содержал двух вывезенных из Болгарии сирот, которые, повзрослев, после его смерти были препровождены на родину. Что же касается армии, то здесь забота Скобелева о простых людях выражалась по отношению не к отдельным, хотя и многим лицам, а к массе. Ибо кто же еще солдаты, как не сыны народа?

Как и боевая деятельность Скобелева в глазах солдат, его забота о людях из народа приобретала неотразимо обаятельную силу и вызывала к нему со стороны народа безграничную любовь. Доказательство этому – реакция народа, именно массы, толщи народа на смерть Скобелева. Никогда в своей истории Россия не знала такой всенародной скорби по смерти какого-либо отдельного лица, как та, которая была выражена народом по отношению к Скобелеву. Я еще опишу эти похороны. Пока же подчеркну: это была именно всенародная скорбь, смерть Скобелева народ воспринял как свое большое горе. И не менее важно: народ не хотел и не мог примириться со смертью своего любимого героя и защитника. Выражением этих чувств и мыслей стала, как ее определял Н.Н.Кнорринг, «пошедшая по Руси красивая и проникновенная легенда: будто Скобелев не умер, а, в виде бедного и гонимого властью странника, скитается по деревням, имея какое-то дело к народу». Эта красивая и проникновенная легенда (свидетельств ее существования я мог бы привести не одно) жила в народе стойко и долго. Уже в XX веке, во время столь неудачной японской войны, в народной фантазии Скобелев являлся рязанским мужиком. Излишне доказывать, что такую легенду народ мог сочинить лишь о человеке, которого он считал не только близким себе, но своим кровным и прямым порождением, своей надеждой и защитником. Отношение народа к Скобелеву при его жизни и после его смерти дает более чем убедительный ответ на вопрос о том, кем был в его глазах и кем был объективно Скобелев.

Глава VII. Последние дни. Смерть и посмертная судьба

Когда до Петербурга дошла весть о парижской речи Скобелева, это вызвало к нему новый взрыв интереса и сочувствия, питавшийся как сенсационностью новости, так и содержанием речи. «В Петербурге только и разговору, что про Скобелева, Суворова II тож», – писали 20 февраля в Москву М.И.Жихареву, исследователю творчества П.Я.Чаадаева. Прибытие белого генерала в Петербург было и на этот раз встречено овациями. Армия и подавляющая часть населения, которым импонировала его политическая смелость, одобряли смысл его речи. Но часть двора, германофилы и личные недруги злобно шипели. Это разнообразие настроений отразил в письме Каткову Б.М.Маркевич: «В город приехал Скобелев… Молодежь кричала ура, дамы кидали букеты. Об этом злобно передавали в одном светском доме… Партия так называемой Святой дружины рвет и мечет против него». В другом письме он добавлял: «Немцы за то страшно на него негодуют, купно с нашими либералами, которые в клубе… «обходят» его бережно, как зачумленного. Сам же он смеясь рассказывает, что из германского посольства Швейниц и Лигнер froides, mais comprenes (холодны, но узнают. – В.М.), но Вердер не кланяется и отворачивает от него голову avec affectation (подчеркнуто. – В.М.)»[19]19
  Генерал Вердер – военный уполномоченный германского императора в Петербурге. Швейниц – германский посол.


[Закрыть].

Офицеры четвертого корпуса и частей, расквартированных вокруг, наперебой выражали Скобелеву свою преданность и солидарность как символу оппозиции по отношению к начавшейся бюрократизации военной жизни, служившей одним из симптомов близких уже контрреформ Александра III, и выразителю национальных интересов. Характерно следующее письмо от 17 февраля в редакцию газеты Каткова: «Мы, нижеподписавшиеся, офицеры 8-го флотского экипажа, обращаемся к Вам с покорнейшей просьбой напечатать от Вашего имени и от имени товарищей наших о нашем пламенном желании поднести сочувственный адрес генералу Скобелеву, этому выразителю задушевных желаний русского народа. Мы хотели поднести этот адрес генералу при встрече, но наше ближайшее начальство запретило нам лично обращаться к генералу».

Началась серия обедов, сопровождавшихся демонстративным чествованием Скобелева. Наконец, сверху дали понять, что эти обеды и застольные беседы, которые власти не могли контролировать, но которые были наверняка критическими по отношению к новым порядкам, нежелательны. Офицеры Австрийского полка, дважды чествовавшие Скобелева обедом, просили его прислать портрет для помещения в дежурной комнате. Командир этого полка генерал Панютин, герой Шейнова, писал Скобелеву: «…всякий видевший и слышавший Вас уже очарован Вами и всюду, куда Вы поведете, – пойдет». Скобелев хотел отправить портрет и дать ответный обед. На это последовал определенный запрет. Возмущенный Скобелев все объяснял происками немцев, которые-де ведут его травлю. «Здесь меня продолжают усиленно травить, – писал он О.А.Новиковой из Петербурга. – Ежечасно выясняется весь вред для нас, русских, от немцев, в обширном смысле слова». Корреспондентка с ним солидаризировалась. По ее мнению, все неприятности ее друга были «иллюстрацией силы немецкой партии». Другие друзья Скобелева, в том числе из гражданских лиц, были того же мнения.

Антигерманские речи и высказывания Скобелева получили всероссийское распространение и вызвали широкий общественный резонанс, на который он, может быть, и рассчитывал, когда говорил, что «чужестранец проник всюду», что «у себя мы не у себя». Все, кто возмущался если не засильем немцев, как во времена бироновщины, то их широким проникновением во все сферы русской жизни, находили в речах Скобелева созвучие своим настроениям. «С легкой руки Скобелева раздражение против немцев стало у нас расти быстро», – констатировало эмигрантское «Общее дело». Свой антигерманизм Скобелев выражал как мог, во всяких формах. Например, «…на обеде в Гатчине в день рождения императора Вильгельма не присутствовали: Игнатьев и два кавалера прусского ордена «Pour le mérite» Скобелев и Имеретинский».

Иллюстрацией роста антинемецких настроении стала вышедшая в 1882 г., при жизни Скобелева, брошюра К.В.Трубникова под характерным названием «Немец и иезуит в России», в которой, в частности, говорилось: «Генерал Скобелев в настоящую минуту является самым видным, модным человеком в Европе… В речах Скобелева о немцах в России нет ничего нового. Ново только одно: утверждение Скобелева, что от влияния немцев мы избавимся лишь с оружием в руках… В России хозяева, конечно, русские, а не немцы… Пагубное, унизительное для нас состояние дел заключалось в том, что немцы считали себя имеющими преимущественное право занимать высшие места на поприще государственного и общественного служения». Сам Скобелев более других возмущался этим положением. Д.Д.Оболенский вспоминал, что во время поездки по Москве, где на каждом шагу красовались немецкие вывески, Скобелев говорил извозчику: «Читай», и после того, как тот произносил чуждые его слуху имена, всякий раз повторял: «Что же это такое с матушкой Москвой Белокаменной? Совсем онемечилась». Некоторые друзья даже опасались, что Скобелев может стать жертвой немецкой ненависти.

Вопрос пытливого читателя. Наблюдая антигерманизм Скобелева, в тех условиях, конечно, вполне оправданный, не могу отделаться от мысли: может быть, это чувство было какой-то ненавистью к немцам просто как к немцам, чем-то вроде кровной или расовой ненависти?

Я и сам чувствую, что пора на этом остановиться. Давно уже хочу предостеречь читателя от представления о слепой, шовинистической ненависти Скобелева к немцам, которое могло сложиться после всего здесь и ранее сказанного. Ненависти к немцам просто как к немцам у Скобелева не было и быть не могло. Достаточно сказать, что ряд его ближайших друзей были немцами (дядя А.В.Адлерберг был шведского происхождения). Русским немцем был уважаемый Скобелевым К.П.Кауфман, таким же, в первом поколении, был О.Ф.Гейфельдер. Начальником штаба скобелевской колонны при переходе Балкан после ранения Н.А.Куропаткина стал русский немец Ф.Э.Келлер, безупречно честный и храбрый офицер[20]20
  В 90-х гг. Ф.Э.Келлер был директором Пажеского корпуса. Бывший паж А.А.Игнатьев вспоминал: «…пылкий, увлекающийся граф Келлер, ничего, впрочем, не сохранивший от своего когда-то немецкого происхождения… стремился прежде всего воспитать в нас, будущих офицерах, то чувство личного достоинства, которое Скобелев считал основой воспитания не только офицеров, но и солдат. Командуя отрядом в русско-японскую войну, Келлер погиб во главе сибирских стрелков так, как о том всегда мечтал его бывшей начальник: на командном боевом посту» (ЦГАЛИ, ф. 1403, оп. 1, ед. хр. 75, л. 18–19).


[Закрыть].

Масса русских немцев участвовала в турецкой войне, в том числе в составе дивизии Скобелева. Многие из них погибли в этой войне, своей кровью и жизнью доказав преданность России. Вообще следует напомнить, что в России жило много немцев, как и других иностранцев, которые полностью и давно обрусели, считали Россию своей родиной и были искренне преданы ей, в том числе в тех случаях, когда дело шло об отношениях России с Германией. В своей истории Россия знала таких немцев, как Бирон и Бенкендорф, но были и такие, как Пестель, Кюхельбекер, несколько поколений Фонвизиных, доктор Гааз и др. Всего этого не мог не знать Скобелев, повседневно общавшийся со многими из таких немцев. Его выступления против «немцев» были направлены не против немцев как таковых, а против антирусской и антиславянской политики Германии, против ненавидимого им «трехволосого русофоба» Бисмарка и тех сравнительно немногих немцев в России, пребывавших главным образом при царском дворе, которые были инструментом германского влияния. Это – необходимое дополнение, без которого Скобелев может показаться шовинистом, одержимым кровной и беспричинной ненавистью ко всем без разбора немцам.

За Скобелевым закрепилась репутация чуть ли не единственного человека, который может говорить царю правду, а царю должно быть стыдно даже заподозрить честного и бескорыстного генерала в желании занять какое-либо высокое место. «Какое назначение может возвысить Вас, – выражала это общее мнение О.А.Новикова в письме Скобелеву, – разве Вы уже не стоите выше всевозможных чиновников и министров?»

Но в собственных глазах Скобелева его положение становилось все более неопределенным, не удовлетворявшим его потребность в действии. Командование корпусом в мирных условиях не могло поглотить его целиком. Военные приготовления Германии требовали ответных мер со стороны России, чего правительство, по его мнению, еще не осознало.

Знаток военной истории может возразить: Скобелев ошибался. Есть данные, что с образованием Германской империи со стороны России уже начались некоторые военные приготовления.

Читатель прав: здесь Скобелев преувеличивал. Уже в 1873 г. Милютин представил правительству соображения на случай войны на западе. Начало планомерной подготовки к войне положил Обручев, под руководством которого в 1880 г. были разработаны наметки первого варианта плана войны с Германией и Австро-Венгрией. Но Скобелев был прав в том, что подготовку следовало вести активнее. По ее интенсивности Россия значительно отставала от Германии.

Во внутренней политике с приходом министерства Д.А.Толстого началась открытая реакция, вызывавшая в Скобелеве отвращение, которого он не скрывал. Он понимал, что ходит по лезвию ножа, что конфликт с правительством возможен в любой момент. Это угрожало отстранением от дел, в том числе общественных, и тогда – вынужденной бездеятельностью, потерей популярности и влияния. Положение еще больше усугубил последовавший 5 апреля 1882 г. высочайший приказ, запрещавший военнослужащим речи политического характера и подтверждавший запрет лицам, состоящим на государственной службе, издавать сочинения о внутренней и внешней политике государства без дозволения начальства. Не имевший, как военный, трибуны для пропаганды своих взглядов в печати, Скобелев терял и эту малую возможность влиять на общественное мнение. «Запрещение военным чинам произносить тосты, речи произвело громадное впечатление на Скобелева, который уже решил подавать в отставку, – писал в дневнике де Воллан. – Его отговорил Обручев, сказавши ему, что он поставит в затруднительное положение правительство. В минуту горечи и отчаяния он сказал: «Неужели вы ожидаете чего-нибудь от…»»

Правда, после этого запрета он иногда выражал свои настроения иносказательно. Однажды он был приглашен на обед к конногвардейцам в Петергоф. Вперед было условлено, что речей произноситься не будет, но обед затянулся за полночь, и Скобелеву захотелось придать бездумной застольной беседе приятное ему направление. Он спросил стихотворения Хомякова, любимого им поэта-славянофила. Ему подали книгу, и он всю ночь своим звучным голосом декламировал офицерам эти стихи. Восхищенные слушатели проводили его кавалькальдой верхами от Петергофа до его петербургской квартиры, изрядно напугав полицию непривычным шумом в столь ранний час. «Скобелев опять скомпрометировал себя… – писал Маркевич Каткову, – …решили устроить promenade militaire, и ехать в Петербург верхами «в виде демонстрации мимо окон германского посольства».

Но такого рода самовыражение, хотя и развлекало, не могло, конечно, удовлетворить Скобелева. Он томился бездействием, состояние его было угнетенным. Возникал вопрос о его назначении в Туркестан, на место выходящего в отставку Кауфмана. Генерал Троцкий и другие сослуживцы с энтузиазмом приветствовали подобную перспективу, считая, что назначение Скобелева стало бы благом для края. Была у него и мысль «надеть фрак», выйти все-таки в отставку и заняться земской, литературной или какой-либо другой деятельностью. Как человек работящий, усидчивый, знающий, он преуспел бы на любом поприще. Но все это для Скобелева при его характере было неприемлемо. После завоевания европейской известности, стольких блестящих авансов он не мог сойти просто на нет.

Н.Н.Кнорринг высказывал мнение, что к лету 1882 г. Скобелев уже сыграл свою политическую роль. Эпоха «пронунсименто» миновала, если, добавлял он, эти мысли вообще были у Скобелева. Это неверно. Популярность Скобелева оставалась на высоком уровне и еще могла бы ему послужить, если бы дело дошло до реализации его тайных планов. Но обстоятельства ему не благоприятствовали. Войны с Германией не было, и миролюбивый император ее отнюдь не планировал. Поэтому спасение России от германской военной опасности и замысел Скобелева через войну с Германией прийти к диктатуре не мог быть реализован. Думается, это состояние дел выражали высказанные им в описываемый период многозначительные слова: «Не мне докончить все, что я задумал». Либеральная же печать, не отдававшая себе отчета в назревании военного конфликта, не могла сочувствовать мыслям Скобелева и видела в нем вредного и опасного для России человека. Даже его ненависть к войне, имевшая принципиальный, гуманный характер, не вызывала доверия. К этому нужно добавить старую обиду. Скобелев вновь и вновь кипел негодованием.

Связанный с Петербургом рождением, семейными воспоминаниями, чиновного и холодного Петербурга Михаил Дмитриевич в последний период жизни не любил. Перефразируя Пушкина, он писал И.И.Маслову: «В Петербурге все по-старому, скука, холод и гранит». В том же письме он замечал, что хоть и не бросает камень в нынешних правительственных деятелей, «но факт остается фактом – живется душно». Ему все милей становится Москва, и простотой, домашностью своей жизни, и тем, что рядом находилось Спасское, где он, устав от жизни, теперь любил бывать и где только и чувствовал себя по-настоящему дома.

Весной 1882 г. Скобелева постигла большая личная потеря: умер К.П.Кауфман. 1 марта 1881 г. его сразил апоплексический удар, он год болел и скончался в мае 1882 г. Скобелев был многим обязан Кауфману и искренне почитал своего друга-наставника, с которым были связаны дни боевой молодости. Скобелев постоянно информировал его о событиях на Балканах, потом – в Закаспии. Но порадовать уже находившегося при смерти генерала победой не пришлось.

Приехав к себе в Спасское, Скобелев заказал панихиду по Кауфману. «В церкви он все время был задумчив, потом отошел в сторону, к тому месту, которое выбрал сам для своей могилы… Священник о. Андрей подошел к нему и взял его за руку. – Пойдемте, пойдемте, рано еще думать об этом…» Скобелев всего на месяц пережил Кауфмана.

Для понимания душевного состояния Скобелева этого периода и всего его умонастроения очень важно раскрыть смысл, который он вкладывал в одно любимое им стихотворение Ф.Шиллера, выражавшее какие-то его сокровенные мысли. Автор некролога в «Русской Старине», подписавшийся инициалами Н.Ш., рассказал об этой неизвестной стороне его внутренней жизни: «С давних пор Михаил Дмитриевич восхищался одним стихотворением Шиллера (в сноске указано: «Sehnsucht». – В.М.), имевшим для него, как он лично выражался пишущему эти строки, значение целого откровения. Оно кончается словами:

 
Du mußt glauben, du mußt wagen,
Nur ein Wunder kann dich tragen
In das schöne Wunderland.
 

Всю кратковременную жизнь свою провел Скобелев в поисках за таинственным «Wunderland» и воображению его рисовалась, конечно, другая картина, чем «безболезненная кончина». Будущему биографу Скобелева нельзя упустить из вида приведенный нами факт, весьма важный для объяснения его внутреннего миросозерцания и внешних проявлений его деятельности…»

В моем непрофессиональном подстрочном переводе эти строки означают:

 
Ты должен верить, ты должен дерзать,
Только чудо может тебя перенести
В прекрасную волшебную страну.
 

В решение задачи кое-что вносит Н.Н.Кнорринг. Если читатель не забыл, Н.Ш. – это Н.К.Шильдер. В письме Скобелеву от 12 июня 1882 г. из Гатчины Н.К.Шильдер вспоминает о каком-то разговоре с ним, о какой-то цели, какой-то волшебной стране, куда страстно стремился Скобелев. Ее он определял стихами Шиллера «Wunderland». Перелистав Шиллера, Н.К.Шильдер нашел его: «Sehnsucht», и оно объяснило ему пылкого и мечтательного Скобелева. Согласно толкованию Кнорринга, в нем противопоставляются два мира, реальный и идеальный, и рекомендуются пути поисков идеального. Выделяются следующие строки:

 
Вот челнок колышут волны…
Но гребца не вижу в нем.
 

Согласен автор с этим толкованием? – задаст читатель законный вопрос. Какой здесь конкретный смысл?

Нельзя не согласиться с Н.К.Шильдером в том, что этот факт очень важен для биографа Скобелева, но поскольку вопрос связан с проникновением во внутренний мир человека, тем более натуры такой сложной и тонкой, как Скобелев, мысливший категориями не только политики и науки, но и литературы, ответить на него исчерпывающе и с очевидной для всех убедительностью я не могу. Не буду полемизировать с толкованием, данным в работе Н.Н.Кнорринга. Одно, на мой взгляд, можно утверждать смело: не удовлетворенный окружающей действительностью, не находивший в ней своего места, Скобелев мечтал о волшебной стране, о чудо-стране, о другом обществе, и стихи Шиллера оказались очень созвучными этим настроениям и мечтам. Читатель-психолог не преминет заметить, что это объяснение общего характера, что между мыслями Скобелева и стихами Шиллера была, быть может, какая-то более сокровенная, даже более глубокая связь. Не буду возражать. Могу на это только сказать, что поэзия и ее восприятие каждым индивидом – такая сфера деятельности человеческого сознания, где далеко не все поддается рационалистическому объяснению. Может быть, кто-нибудь решит эту загадку убедительнее меня.

Подавленное состояние Михаила Дмитриевича усугублялось окружавшими его непониманием и интригами. Он не без оснований жаловался на одиночество. Очень отрицательно сказывалось на нем отсутствие верной и умной подруги жизни, хотя сам он по-прежнему энергично доказывал, что военный человек должен оставаться холостяком. Его начинают посещать дурные предчувствия, приходят мысли о близкой смерти. О его настроении в эти последние дни жизни можно судить по тому, что он говорил генералу М.Л.Духонину: «Умирать пора… Один человек не может сделать более того, что ему под силу… Я свое дело выполнил, и далее мне не идти вперед, а назад Скобелевы не пятились. Теперь мудреное время, и мне остается разве только «размениваться». Раз я вперед идти не могу – чего же жить?»

В этом неприятии жизни без великих дел, без подвигов – весь Скобелев. На чем он теперь отводил душу, так это помощь нуждающимся учащимся Минска, почетным гражданином которого он был единогласно избран, и нуждающимся нижним чинам его корпуса. Еще при жизни отца он, сам живя скромно, материально поддерживал многих. Став же после смерти отца богатым человеком, он расширил эту деятельность, внеся в нее свойственную ему систему. Все свое жалованье корпусного командира он приказал «отчислить в особую запасную сумму», которая целиком шла на пособия, причем не раз подтверждал, чтобы «просящим о пособии никогда отказа не было».

В мае 1882 г. Скобелев совершил последнюю поездку в Париж. Важных событий на этот раз не произошло. Связанный приказом не произносить политических речей и не выступать в печати, Скобелев, однако, в частных беседах, как писал встречавшийся с ним здесь де Вогюэ, продолжал критиковать правительство. В Париже он вновь виделся с г-жой Адан. После возвращения его встретил в Москве В.И.Немирович-Данченко. По словам писателя, он снова был бодр, весел и, как всегда, полон планов и проектов. Высказавшись о переживаемых страной трудностях, он именно тогда произнес цитированные выше слова: «А все-таки будущее наше. Мы переживем и эту эпоху… Не рухнет Россия». Вера в светлое будущее России никогда не покидала Скобелева.

С удвоенной энергией взялся Михаил Дмитриевич за работу по боевой подготовке своего корпуса. Более чем когда-либо он был уверен в близости столкновения с Германией. В июне он инспектировал кавалерийскую дивизию и приказал драгунскому полку вплавь преодолеть реку Супртиль, приток Наревы. Полк замялся. Командир тоже усомнился: не перетонули бы. Тогда Скобелев, взяв первую попавшуюся солдатскую лошадь, переплыл реку в оба конца, после чего сказал: «Видите, братцы, как делается. Теперь сделайте то же самое». Полк совершил переправу без потерь. Итогом этих учений явился приказ по корпусу от 15 июня. Это был последний приказ Скобелева, ставший как бы его военным завещанием. В конце июня г-жа Адан получила письмо от некоего капитана Л. К письму была приложена приписка генерала: «Не думайте, сударыня, что я этим совершил какой-либо особенно геройский подвиг; я только стараюсь подготовить армию к великой борьбе, день которой скоро наступит. Я исполню свою роль, если буду жив… Мрачные предчувствия меня осаждают».

В последние месяцы жизни Скобелев часто ездил из Минска в Москву, где останавливался в «Славянском базаре» или в гостинице Дюссо, а иногда у Ивана Ильича Маслова. Он был крестником еще деда Михаила Дмитриевича, почти воспитанником Скобелевых, которым был обязан всем. Он очень любил Михаила Дмитриевича, был с ним на ты, называл его Мишей, а тот, в свою очередь, доверял ему безгранично. Маслов вел все дела Скобелева.

В Минске едва не произошло событие, которое могло положить конец холостяцкой жизни Скобелева. В доме генерала Духонина снимала комнату молодая девица Е.А.Головкина, классная дама минской гимназии. При встрече со Скобелевым она ему очень понравилась, о ней уже говорили как о невесте белого генерала. Большую роль в их сближении сыграл, между прочим, ее интерес к военным наукам. Ее познания, столь не обычные для женщины, произвели впечатление на Скобелева. Женитьба на бедной и незнатной, но очень образованной девушке еще больше увеличила бы популярность белого генерала. Но дело расстроилось. Об этом стоит пожалеть, женитьба могла бы уберечь Скобелева от некоторых холостяцких привычек, сыгравших вскоре роковую для него роль.

21 июня у Скобелева состоялся обед с участием человек шести-семи. Присутствовали личный адъютант Скобелева Эрдели, прежний адъютант, уже полковник, Баранок, военный врач Вернадский, барон Розен. «За обедом Скобелев был очень весел и разговорчив, – рассказывал позже участник турецкой войны П.Агапеев со слов своего брата, служившего в 1882 г. в Минске. – Иронически посматривая на барона Розена, он доказывал, что война между нами и Пруссией почти неизбежна, что если волею государя императора он будет призван командовать армией, то с радостью и гордостью примет такое назначение и своей головой отвечает, что прусская армия будет разбита и мы победим».