Текст книги "Скобелев: исторический портрет"

Автор книги: Валентин Масальский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 31 страниц)

На следующий день, 22 июня, Скобелев, получив месячный отпуск, в сопровождении всей компании отправился в Москву. 25-го он намерен был выехать в Спасское и провести там время до больших маневров. Сюда он пригласил в гости Н.И.Гродекова. В гостинице он снова встретил Д.Д.Оболенского. На этот раз встреча получилась невеселой. Скобелев был явно не в духе. На вопрос князя о причинах плохого настроения он «отвечал не сразу. – Да что, – задумчиво протянул он… – мои деньги пропали…

– Какие деньги? – спросил я, – украли у вас бумажник?

– Какой бумажник – мой миллион… весь миллион пропал бесследно.

Я ужаснулся.

– Как? Где? – мог я только спросить.

– Да и сам ничего не знаю, не могу ни до чего добраться… Вообразите себе, Иван Ильич реализовал, по моему приказанию, все бумаги, продал все золото, хлеб и… сошел с ума на этих днях. Я и не знаю теперь, где деньги. Сам он невменяем, ничего не понимает. Я несколько раз упорно допрашивал его – где деньги; он в ответ чуть не лает на меня из-под дивана: впал в полное сумасшествие… Я не знаю, что делать…

– Да ведь миллион такая сумма, что ее нельзя незаметно похитить. Дайте знать по всем банкам, наведите справки…

– Да я все это и делаю… но ни в одном банке не оказывается моих денег… Видно, Иван Ильич не клал в банк никаких денег…»

Потеря миллионного состояния была, конечно, не шуточным делом. Но рассказ Д.Д.Оболенского вызывает вопросы, которые ставят пропажу под сомнение. Ниже мы попытаемся на них ответить.

Вечером 24 июня Михаил Дмитриевич пришел к Аксакову и был у него до 23 часов. Уходя, он оставил связку документов с просьбой сохранить их. «Боюсь, что у меня их украдут. С некоторых пор я стал подозрительным», – объяснил он свою просьбу.

На другой день в гостинице Дюссо барон Розен давал ответный обед в честь полученной им награды. Общество было то же, что и в Минске, но теперь Скобелев был настроен мрачно. Почему-то ему снова вспомнились слова священника при отпевании погибших солдат в Ахал-Теке, и он обратился к Баранку: «– А помнишь, Алексей Никитич, «и слава человеческая аки дым преходящий?» И добавил к этому: «Суета сует»».

После обеда компания разъехалась. Скобелев поехал в гостиницу «Англетерр» (ее называли и просто «Англия»), где он заказал отдельный кабинет. Его душевное состояние и мотивы поведения в этот последний вечер жизни прослежены биографами. Под влиянием мрачного настроения ему захотелось найти забвение в грубом чувственном кутеже. Вечером он ужинал с двумя кокотками. Около 12 часов пополуночи лакеи, находившиеся в коридоре, услышали стоны и возню, затем женщины выбежали с криками, что генералу дурно. Послали за врачом, но он застал Скобелева уже мертвым. Московский обер-полицмейстер генерал Огарев перевез тело в гостиницу Дюссо. При вскрытии присутствовали Д.Д.Оболенский, А.П.Баранов, производил вскрытие прозектор Московского университета профессор Нейдинг. Как было констатировано в заключении, причиной смерти послужил паралич сердца и легких. В воспоминаниях Оболенского говорится, что сердце оказалось сильно изношенным.

Какой странный конец такой героической жизни! Попробуем разобраться в обстоятельствах и причинах.

Характеристика здоровья и физического состояния Скобелева, содержащаяся в записках доктора О.Ф.Гейфельдера, как будто бы подтверждает закономерность подобного исхода. При первом знакомстве Скобелев не показался ему физически крепким человеком. Мысль эта долго занимала доктора, и при первой возможности он подробно исследовал генерала. Вот его антропологически точное описание: «Он был высокого роста, стройного телосложения; скелет скорее мелкий, чем крупный, широта плеч не особенно развита (что при погонах или эполетах не так бросалось в глаза)… Пульс у Скобелева был слабоват и мелкий и соответственно тому деятельность сердца слаба, и звуки сердца, хоть и частые, глухие. Этот результат дал мне основание заключить… о слабой мускулатуре сердца». Еще раньше, после контузии, полученной под Плевной, о необходимости беречь здоровье Скобелева предупреждал доктор Алышевский. Не слишком крепкое здоровье, которое к тому же Скобелев не берег (он никогда не лечился и не отдыхал), а также постоянная внутренняя борьба, связанная для него с необходимостью поддерживать свою репутацию белого генерала, который не боится врага и от которого отскакивают пули, конечно, вела к ускоренному износу организма. Прибавим к этому, что он вел жизнь, о которой Е.В.Тарле верно писал: «Жег свечу с двух сторон». При сопоставлении с этими фактами и заключениями врачей может показаться заслуживающей доверия версия, что причиной смерти Скобелева послужила сама обстановка римской оргии, чрезмерное сексуальное возбуждение в сочетании с алкоголем. Но многое говорит и против этой версии.

Мы неоднократно имели случай наблюдать огромную физическую выносливость Скобелева, сутками не покидавшего седла и полностью восстанавливавшего силы за несколько часов сна. Это не может не противоречить заключению доктора Гейфельдера. Он и сам указывал на эти качества генерала: «Впрочем, у него была такая эластическая натура, что от всех впечатлений он весьма быстро поправлялся». Постоянно наблюдая Скобелева, он констатировал только нарушения работы желудочной системы, вызванные неправильным питанием. Так что от факта, что Скобелев не обладал железным здоровьем, до его смерти в сравнительно молодом возрасте в результате остановки сердца еще далеко. Поэтому, не исключая первую версию, следует допустить и вторую: Скобелев умер не своей смертью. И современники, в своем подавляющем большинстве, не верили в естественность его смерти.

А мнение автора? – с полным основанием спросит читатель. И главное, что говорят документы?

Автору дело тоже представляется в таком свете. Произошло убийство. Политическое убийство. Доказательства? Есть, во-первых, пусть и не бесспорное, физическое, медицинское подтверждение: сразу после смерти лицо Скобелева приобрело необычно желтый цвет и покрылось синими пятнами, какие бывают при отравлении некоторыми смертельными ядами. В пользу этого вывода говорит и убеждение самого Скобелева, которое он не раз высказывал близким людям: «Я знаю, что мне не позволят жить…» И еще: «В одном я убежден, что умру не сам. Не вследствие естественных причин… Есть не одни предчувствия на это».

Определенность, с которой высказывался Скобелев, не оставляет сомнений в том, что он ждал насильственной смерти и знал, что враги ее готовят. К сожалению, он никому не открыл, откуда он ждал покушения, кому так нужно было его устранить. Единственным методом, позволяющим сделать близкие к истине предположения, является постановка старого, как мир, вопроса: «Cui bono?» Кому выгодно? Логичный вывод, сразу сужающий круг поисков, таков: это, во-первых, внешние враги, то есть, говоря прямо, Германия и ее агентура в России, и, во-вторых, самодержавие, для которого не были секретом антиправительственные планы Скобелева. Возникают, таким образом, две версии. Рассмотрим первую из них.

Мнение о том, что Скобелев пал жертвой германской ненависти, среди современников доминировало. Оно отразилось и в том же рассказе Куприна: «Пусть не болтают глупости, что умер он от пресыщения излишествами… Такие люди умирают на поле брани или от отравы. Вся Москва знала и говорила, что по воле Бисмарка поднесен ему был в бокале вина неотразимый яд и в час его смерти выехал из Москвы в Петербург специальный агент на экстренном поезде». Не будем придавать этим словам значение, выходящее за рамки того, чего можно ожидать от рассказа писателя-беллетриста. Но они, эти слова, правильно передают мнение общественности. Через пять лет князь Н.П.Мещерский (не путать с редактором «Гражданина» В.П.Мещерским, как это сделал В.Б.Вилинбахов) в письме К.П.Победоносцеву, комментируя последствия уже тогда сделанных решающих шагов в достижении русско-французского союза, высказывался: «Ни Россия, ни Франция не были уже изолированы. Скобелев пал жертвою своих убеждений, и русские люди в этом не сомневаются. Пали еще многие, но дело было сделано». Эта уверенность осталась в обществе непоколебленной. В 1916 г. ее выражал Е.Толбухов: «…сразу пошел слух, что смерть Скобелева неестественна, что он был отравлен. Это была чисто народная молва… Замечательно, что и в интеллигентных кругах держалось то же мнение. Здесь оно выражалось даже более определенно: назывались лица, которые могли участвовать в этом преступлении, направленном будто бы Бисмарком».

Читатель-логик, тем более читатель-криминалист (почему бы в числе читателей не быть и криминалисту?) укажут: пока что автор доказал одно – что эта версия среди современников доминировала. Но где же доказательства истинности этой версии?

Определеннее других высказывалась на этот счет г-жа Адан: «Три раза смерть таинственно поразила трех людей, которые в войне с Германией могли бы стать источником непобедимой силы для своего отечества: Скобелева, Шанзи и Гамбетту». Этот факт отметил и де Вогюэ. Узнав о смерти Гамбетты, он записал в дневнике: «Странная судьба! Рука женщины убила его, как Скобелева…» Напомнив, что всех троих смерть настигла при одинаковых обстоятельствах, Адан ставит вопрос: «Кто выиграл от исчезновения этих трех людей?» И, намекая на свою осведомленность, утверждала: «Скобелев умер при драматических обстоятельствах, подробности которых мне известны». Отстаиваемая ею версия состоит в том, что, как ей сообщили какие-то лица, которых она не назвала, обе кокотки были подосланы из Берлина, куда приехали из Гейдельберга, и выполняли задание немецкой разведки. Адан решительно заявляла, что располагает документами, подтверждающими ее версию. Проверкой этой версии серьезно занимался М.М.Филиппов.

В 1889 г. Филиппов посетил г-жу Адан в ее имении Жиф и пришел к убеждению, что она твердо верит в свои документы. Не исключено, что ее мистифицировали, добавлял Филиппов. Из Франции он переехал в Гейдельберг (для защиты докторской диссертации, чему в России мешало «препятствие казуистического характера»), где продолжил свои розыски. Но ни от гейдельбергских русских, которых было немало, ни от немцев он не узнал ничего нового. Никто не слышал того, что доказывала Адан. Много позже, накануне Второй мировой войны, новую попытку найти документы предпринял в Париже Н.Н.Кнорринг. Но и эта попытка ни к чему не привела. Наследники Адан заявили, что «в ее архиве никаких следов о генерале Скобелеве вообще не обнаружено». Такой ответ заставляет усомниться в искренности наследников, ведь если не искомые документы, то переписка Адан со Скобелевым и материалы для книги воспоминаний не могли исчезнуть без следа. Естественным является вопрос: если французская журналистка действительно располагала документами, как она об этом твердо заявляла, то почему она их не опубликовала? И почему этого не хотят сделать ее наследники? Возможны два ответа. Либо этих документов вообще не было и г-жа Адан стала жертвой мистификации или сама мистифицировала публику, либо были и остаются какие-то причины, побуждавшие ее и побуждающие наследников до сих пор держать эти документы под спудом.

Отнестись осторожно к версии, которую защищала Адан, заставляет и ее утверждение о гейдельбергском происхождении кокоток. Дело в том, что они не были приезжими. Об одной из них, некоей Ванде, получившей кличку «Смерть Скобелева», достоверно известно, что ее хорошо знала вся кутящая Москва, где она постоянно проживала. Некоторую ясность вносит Ю.Карцов: «Обстоятельства кончины Михаила Дмитриевича породили легенду. Одна из героинь роковой оргии была немка. В этом факте, казалось бы, самом обыденном, некоторые заподозрили, что дело не обошлось без Бисмарка, и в своем предположении убедились еще быстрее, когда разнеслась молва, что князь Александр Болгарский, приехав в Москву, не только пожелал познакомиться с означенной девицей, но и сделал ей ценный подарок. Но если бы князь Александр думал, что Скобелев умер не своей смертью, а был убит, он, вероятно, остерегся бы даром себя компрометировать. Его поступок, не совсем деликатный, объясняется гораздо проще: любопытством развратного воображения. Г.Скандраков, чиновник департамента полиции, который как раз в это время служил в Москве, уверял меня, что Скобелев был так щедр и пользовался такой популярностью, что сами эти девицы первые выдали бы того, кто решился бы им предложить что-нибудь против Михаила Дмитриевича». Это вполне конкретное свидетельство компетентного полицейского чина убедительно разрушает версию о Гейдельберге. Обе девицы были обыкновенными кокотками, далекими от политики. Да и вообще «немецкая» версия, несмотря на свою правдоподобность, не находит фактического подтверждения. Подозрение не снято, но при отсутствии доказательств оно остается всего лишь подозрением. Я согласен с читателем-криминалистом: отходить от принципа презумпции невиновности нельзя.

Более обоснованной выглядит вторая версия. Известно, как – и не без оснований – боялись Скобелева верхи. В то же время они не могли справиться с ним открыто. Нужно было избавиться от него, избежав огласки. Единственным способом было тайное убийство. Подходящим инструментом могла стать «священная дружина» или другая, более законспирированная организация. Такой близкий к Скобелеву человек, как Немирович-Данченко, не сомневался, что смерть Скобелева – дело рук «дружины». В послереволюционное время он даже называл лиц, подписавших приговор. По его словам, это были один из великих князей и граф Боби Шувалов.

Наибольшего доверия заслуживают, на наш взгляд, два упоминавшихся выше источника. Первый – официальное заявление Ф.Дюбюка, опубликованное в журнале «Голос минувшего» весной 1917 г. Приведем теперь полностью этот важный документ.

Смерть Скобелева (письмо в редакцию)

Совершившееся в великие дни русской революции, в марте 1917 г., падение дома Романовых невольно заставляет вспомнить об одной попытке свержения этой династии в царствование Александра III, – о замысле Белого Генерала. Вот что я слышал из уст незабвенного председателя Первой Государственной Думы Сергея Андреевича Муромцева,

Правительство Александра III, уверившись в том, что М.Д.Скобелев замышляет сделать переворот и свергнуть династию Романовых, учредило особый негласный суд из сорока лиц. Этот суд «Сорока» большинством в 33 голоса приговорил Белого Генерала к негласной смертной казни и поручил полицейскому офицеру привести приговор в исполнение. Палач блестяще справился со своей задачей, за что получил следующий чин и большое денежное вознаграждение.

М.Д.Скобелев, приехав в Москву и остановившись в гостинице Дюссо, поздно вечером отправился на Петровку в гостиницу «Англия» для кутежа с известной ему женщиной, получившей впоследствии кличку «Смерть Скобелева». Белый Генерал и его собутыльница проводили время весело и шумно. Одновременно с этим, в соседнем номере вела себя также бурно какая-то компания, которая вдруг начала кричать «ура» и провозглашать здравицы народному герою. Скобелев заинтересовался соседями и, узнав от лакея, что компания состоит из пяти молодых московских купчиков, послал им в благодарность за чествование пять бокалов шампанского. С тем же лакеем был прислан ответный бокал шампанского; Скобелев выпил его залпом и тотчас же скончался. Под видом купчиков кутили сыщики, а в шампанское была прибавлена большая доза цианистого калия.

Все официальные сообщения и разные слухи о смерти Скобелева – измышление полиции.

Ф.Цюбюк.

Второй документ – почему-то не опубликованное письмо генерала К.Блюмера в редакцию газеты «Утро России», посланное в опровержение описания обстоятельств смерти Скобелева, в котором доказывался ее естественный характер, а сам Скобелев был представлен больным и припадочным человеком. Письмо это довольно длинное, приводить его полностью нет необходимости. Основные мысли автора таковы: «Скобелев был очень вынослив и отличался вообще весьма крепким здоровьем, он никогда не страдал ни сердечными, ни какими бы то ни было припадками». Во всех отношениях он был нормальным человеком. Полицмейстер Огарев нарушил свои обязанности, требовавшие сохранения в неприкосновенности всей обстановки, в которой застигла Скобелева смерть, и, завладев его телом, перевез его в гостиницу Дюссо. Следователь Побидимов не провел законного следствия. Вскрытия тела проведено не было. Преданный Скобелеву черногорец доктор Гвоздянович, уверенный в преступлении и настаивавший на своем присутствии при вскрытии тела, был отстранен от дела, «печати было приказано молчать и – Святая дружина восторжествовала! Так трагично погиб, в цвете лет, от рук наемных убийц, славный русский герой…».

Как видно, в обоих письмах даются очень близкие описания. Правда, в одном пункте К.Блюмер информирован недостаточно: вскрытие тела, как мы знаем, производилось. Но и это была не судебно-медицинская экспертиза, а обычное вскрытие, проведенное единственным специалистом в присутствии нескольких лиц, не причастных к медицине. К тому же оно было проведено келейно, без должной гласности, чем и объясняется, что К.Блюмер о нем даже не знал. Во всем остальном его доводы действительно говорят об отсутствии обстоятельного расследования.

Выглядит как будто убедительно. Но только выглядит, только кажется. Нельзя не видеть, что оба автора не располагают никакими документальными доказательствами и пользуются опять-таки всего лишь слухами. Дюбюк ссылается на умершего Муромцева, Блюмер – на недопущение к вскрытию Гвоздяновича, что также ничего не доказывает, хотя оба руководствуются хорошими намерениями. Утверждение Немировича-Данченко сенсационно, но также звучит бездоказательно. Надо учитывать, что после падения династии ей приписывали все нераскрытые преступления, все вообще мрачное, что было в истории России. Всё валили на проклятый царизм. И оба указанных письма выдержаны в том же разоблачительном духе. Важно и то, что характер деятельности «священной дружины» никак не похож на возможность совершения ею такого тяжелого и так ловко осуществленного преступления. Дружина была бездеятельной, никаких мало-мальски крупных, заметных убийств революционеров не произошло, это были действительно всего лишь лоботрясы. 7 декабря 1882 г. стало известно о самороспуске дружины. Да и отношение верхов к Скобелеву не было таким простым, скорее – двойственным: его опасались, но в то же время и ценили, он был нужен, в критическую минуту заменить его было бы некем. Не учитывать этого высшие сферы не могли. Никакой «суд сорока» не посмел бы взять на себя ответственность за такую преступную инициативу. Все-таки закон в России был. В итоге приходится сделать заключение о несостоятельности и второй версии. Отсутствие убедительных доказательств не снимает вероятности убийства. В последнее время в печати появлялись указания на то, что убийство было делом рук масонов, были и обещания опубликовать книгу документов (например, в журнале «Слово»). Но пока этих документов нет, остается считать вопрос открытым.

Вернемся теперь к злополучному миллиону и к судьбе состояния Скобелева. Документы ЦГИА несколько проясняют этот вопрос. «Суд признал наследниками к имуществу генерал-адъютанта М.Д.Скобелева три его родные сестры: княгиню Белосельскую-Белозерскую, супругу флигель-адъютанта Шереметьеву и графиню Богарне, каждую в 1/3части». Было образовано «Главное управление наследниц генерала Скобелева». Управляющим сестры поставили Р.А.Мазинга, контролером по имениям А.Г.Голубенцева, вводом наследниц во владение занимался барон К.К.Врангель, опекуном назначили П.П.Дурново (управляющий департамента уделов). Отсутствие среди этих лиц И.И.Маслова, который при жизни Скобелева был его поверенным в делах, по-видимому, подтверждает его невменяемость. Главное богатство составляли имения. Их было много (в Рязанской, Калужской, Воронежской, Тамбовской губерниях и майорат в Царстве Польском), в том числе родовое имение Чернышино в Калужской губернии, доставшееся еще от прабабки. Все они были в целости (любимое Скобелевым Спасское получили Белосельские-Белозерские). Что же касается активов в виде банковских вкладов, ценных бумаг и золота, то они оказались невелики: в Москве, например, на сумму 52 832 рубля, в Минске – на такую же примерно сумму, еще небольшие суммы. Основная их часть пошла на оплату долгов по векселям. Небольшая величина активов как будто бы согласуется с операцией по накоплению крупной суммы наличными (есть и документы о продаже И.И.Масловым принадлежавшего Скобелеву хлеба). С другой стороны, нельзя не учитывать, что операция представляла собой не разовое, а длительное дело, выполнявшееся И.И.Масловым в то время, когда он был еще здоров. И конечно же, как деловой человек (управляющий Московской удельной конторы), он не мог не знать, что каждую вновь поступившую сумму следует хранить в банке, а не держать дома наличными. Приходится с осторожностью отнестись и к утверждению Д.Д.Оболенского, что «И.И.Маслов так и не приходил в себя и умер сумасшедшим, пережив Михаила Дмитриевича на десять лет. А миллион так и канул в вечность бесследно». По крайней мере первому из этих утверждений есть убедительное опровержение. Умерший в 1891 г. И.И.Маслов завещал около полумиллиона рублей на развитие народного образования в знак «глубокого сочувствия великим реформам Александра II». Уже тот факт, что по законам Российской империи, как и всякой другой страны, душевно больной человек не имел права распоряжаться своим состоянием, говорит о том, что версию о сумасшествии И.И.Маслова, длившемся до его смерти, следует исключить. Сопоставим с этим фактом нам уже известный: отправляясь в Закаспийскую экспедицию, Скобелев сделал И.И.Маслова своим душеприказчиком и завещал крупную сумму на дело народного образования. Сопоставление наводит на весьма правдоподобную мысль, что указанные полмиллиона есть часть скобелевского миллиона. Так что хотя ничто не опровергает рассказ Д.Д.Оболенского о накоплении наличного миллиона и кое-что его даже как будто косвенно подкрепляет, есть основания сомневаться в пропаже этой суммы.

Смерть Скобелева, настигшая его на вершине славы и в расцвете лет, потрясла Россию и вызвала всенародную скорбь. Все органы отечественной печати откликнулись на это событие, поместив некрологи памяти народного героя. Пресса всех славянских стран напечатала исполненные неподдельного сочувствия некрологи и соболезнования. Горе болгар, живших в Москве, описал Немирович-Данченко: «Мы потеряли в нем все… Болгария плачет теперь, как осиротелая мать над единственным своим сыном». В Петербурге, продолжал он, я получил телеграмму из Тырнова: «Весь город в слезах, в каждом доме стенания… В церквах за него молятся». Подобной же была реакция Сербии и Черногории.

Пресса Западной Европы широко комментировала смерть Скобелева, напечатав в общем сочувственные некрологи. Английские и французские газеты высказывались в таких выражениях: «Со Скобелевым не может не быть победы», «Равновесие ума и характера», «Воля равна уму». Газеты подчеркивали высокий авторитет Скобелева за границей, соглашались, что горячности, рисовки в последнюю кампанию в нем уже не было, он созрел как полководец, военный и административный деятель. Он не жил процентами со своей славы. Высказывалась также уверенность, что со смертью Скобелева дело славянской свободы не умрет. В Германии реакция на смерть Скобелева была смешанной. Там была хорошо известна Скобелевиада, – название, придуманное немецкими журналистами для обозначения посеянных Скобелевым антигерманских настроений. Поэтому, с одной стороны, высказывалось нескрываемое злорадство по поводу избавления от Deutschenfresser (пожирателя немцев), как называли Скобелева в Германии. Официозный орган канцлера писал, что «смерть похитила рьяного врага немцев, на обращение которого к лучшим чувствам нельзя было рассчитывать». Самому Бисмарку приписывались слова: «Смерть Скобелева равняется потере Россией стотысячной армии». В этом же духе высказывались многие неправительственные органы печати. Например, «Borsen Courier» писала: «Ну и этот теперь не опасен… Пусть панслависты и русские славянисты плачут у гроба Скобелева. Что касается нас, то мы честно в том сознаемся, что довольны смертью рьяного врага. Никакого чувства сожаления не испытываем. Умер человек, который действительно был способен употребить все усилия к тому, чтобы превратить слово в дело». Как видим, довольно цинично. В то же время немецкие военные специалисты и объективные наблюдатели, военные журналы высоко оценивали талант и военные заслуги Скобелева.

На событие такого масштаба, каким была для России смерть Скобелева, должна была реагировать и верховная власть. Непосредственно в день его кончины государь направил княгине Белосельской-Белозерской телеграмму следующего содержания: «Страшно поражен и огорчен внезапной смертью вашего брата. Потеря для русской армии трудно заменимая и, конечно, всеми истинно военными сильно оплакиваемая. Грустно, очень грустно терять столь полезных и преданных своему делу деятелей. Александр». Корвет «Витязь» император повелел переименовать в «Скобелев».

Почитательница Скобелева В.Н.Чичерина взяла на себя все бремя хлопот, связанных с похоронами. В ЦГИА хранится толстенная папка подписанных ею документов по расчетам с поставщиками и исполнителями разнообразных работ.

Похороны Скобелева носили небывало торжественный характер и были поистине народными. 26 июня тело набальзамировали и положили в гроб в парадном генерал-адъютантском мундире. От академии Генерального штаба к гробу был возложен венок с надписью: «Герою Михаилу Дмитриевичу Скобелеву, полководцу, Суворову равному»; венки от полков, в которых служил Скобелев, Кавалергардского и Гродненского гусарского, от лиц, служивших на Закаспийской железной дороге, от многих учреждений и неизвестных лиц. Среди провожавших были генералы Ганецкий, Радецкий, Имеретинский, два великих князя. На двадцати семи подушках несли ордена и три Георгиевских креста. Для отдания воинских почестей были выделены наряды от полков, сражавшихся под командованием Скобелева. Конный отряд возглавлял генерал Дохтуров. Прибыли депутации от войск 4-го корпуса, Московского военного округа, от Генерального штаба. От гостиницы Дюссо до церкви Трех Святителей, заложенной дедом Скобелева, где происходила панихида, войска стояли шпалерами. В ночь на 28 июня, перед панихидой, в церкви перебывало около 60 тысяч человек, и «все это простонародье, – добавляет А.Ф.Тютчева, – так как высшие классы дворянства и купечества в это время года отсутствуют из Москвы». За гробом вели лошадь Скобелева. Когда выносили гроб, «все пространство от церкви до вокзала железной дороги было покрыто сплошным ковром из лавровых и дубовых листьев, и вся огромная площадь перед вокзалом представляла собой море голов… народ, который не мог проникнуть в церковь, чтобы отдать покойному последнее лобзание, бросился на помост, с которого только что сняли гроб, и покрыл его поцелуями».

Что происходило в эти дни в Москве, ярко изобразил А.И.Куприн: «Как Москва провожала его тело! Вся Москва! Этого невозможно описать. Вся Москва с утра на ногах. В домах остались лишь трехлетние дети и недужные старики. Ни певчих, ни погребального звона не было слышно за рыданиями. Все плакали: офицеры, солдаты, старики и дети, студенты, мужики, барышни, мясники, разносчики, извозчики, слуги и господа. Белого Генерала хоронит Москва! Москва ведь!»

Картину дополняет В.И.Немирович-Данченко: «…на площади уже целое море. Народ на крышах домов, на кремлевской стене… на фонарях. Народные похороны, – говорит кто-то рядом. И действительно, мы видим, что они народные». Под грохот пушечных и ружейных залпов гроб внесли и поставили в вагон. «Народные похороны стали чисто народными, когда поезд наш тронулся… Вагоны наши двигались до Рязани по коридору, образованному массами народа… Это было что-то, до тех пор неслыханное.

Крестьяне кидали свои полевые работы, фабричные оставляли свои заводы, и все это валило к станциям, а то и так, к полотну дороги. У самого полотна стояли на коленях. Все это под жаркими лучами солнца, натомившиеся от долгого ожидания. Уже с первой версты поезду пришлось поминутно останавливаться. Каждое село являлось со своим причтом, со своими иконами. Большая часть сел вышла на встречу с хоругвями – совершенно исключительное и небывалое явление… В конце концов казалось, что это не похороны одного человека, а совершается какое-то грандиозное явление природы. Так поезд подошел к Раненбургу. Тут ждали гроб крестьяне села Спасского». У спуска на мост через реку они пожелали нести гроб на руках: «С этого места мы и отца его, и мать носили на руках». Пронесли гроб мимо дома, перед которым была разбита клумба, золотистыми буквами изображающая слова:» Честь и слава». 30 июня, под колокольный звон, гроб опустили в фамильный склеп церкви села Спасского. Над могилой был повешен боевой значок, сделанный В.В.Верещагиным и сопровождавший белого генерала в последнем походе. Солдаты и народ говорили «душа был человек» и подчеркивали, что любили его за храбрость, простоту и любовь к народу. Все называли его «наш Скобелев».

Эти похороны и народные чувства – лучший ответ на поставленный выше вопрос о том, кем был Скобелев в глазах народа. Всем, к каким бы слоям общества ни принадлежали люди, было понятно, что в лице Скобелева страна потеряла великого патриота, человека громадного ума. Даже в революционных кругах высказывались сожаления о его безвременной смерти. Известный публицист народнического направления Н.К.Михайловский выразил общее мнение:» Если нас когда-нибудь постигнет бедствие войны, мы с глубоким сожалением вспомним о Скобелеве».

Посмертная судьба Скобелева, как и его жизнь, сложилась не гладко, противоречиво. Недруги продолжили злословие и в дни общерусского траура. «С М.Д.Скобелевым исчезла огромная двигательная сила, – писал Ю.Карцов. – Русские люди слились в чувстве единодушной скорби. Зато в Петербурге у многих отлегло на душе. В обществе на счет покойного отпускались злые шутки и рассказывались анекдоты». К старым поводам для злословия прибавился новый: обстоятельства смерти Михаила Дмитриевича. Представляется нужным хотя бы кратко остановиться на этом вопросе.

После развода с княгиней М.Н.Гагариной Скобелев вел холостяцкую жизнь, довольствуясь непродолжительными связями. Обосновывая этот образ жизни, так сказать, теоретически, он избрал себе девиз: военный человек должен быть холостым, женишься – не совершишь ничего великого. По достижении зрелого возраста он, судя по воспоминаниям близких к нему людей, стал испытывать потребность в семейном очаге, но уже не хотел отказаться от принятой на себя роли убежденного холостяка, а может быть, не хотел заниматься хлопотами, связанными с последствиями неудавшегося брака. Об азарте, с которым Скобелев отстаивал свой девиз, говорит эпизод периода Закаспийской кампании. Как-то за обедом в Красноводске Михаил Дмитриевич высказался, что «все женатые люди – далеко не военные, это честные граждане, и после каждого дела их тянет к семье, к родному очагу…». Услышав эти слова, полковник Вержбицкий встал и заявил, что он «холост и потому готов в огонь и в воду, и на тот свет вместе с Михаилом Дмитриевичем». Адъютант Баранок тут же достал записную книжку и предложил Вержбицкому собственноручно записать эти слова, что тот и сделал. Довольно скоро эти роковые слова сбылись. 25 июня следующего года Вержбицкий ночью скоропостижно умер в Тифлисе в гостинице «Лондон», а Скобелев почти в тот же час в Москве в гостинице «Англия». Холостяцкие привычки, прежде всего та легкость, с которой Скобелев шел на связи со случайными женщинами, были если не причиной, то предпосылкой рокового для него ужина 25 июня.