Текст книги "Скобелев: исторический портрет"

Автор книги: Валентин Масальский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 31 страниц)

Прибыв в Петербург, Михаил Дмитриевич явился сначала к военному министру П.С.Ванновскому, преемнику Д.А.Милютина. «Ванновский решился сделать выговор Скобелеву, – писал Г.А. де Воллан в дневнике. – Но Скобелев, как высокопревосходительный (Ванновский только превосходительный), принял это очень фамильярно и сказал, что он сожалеет». Теперь предстояла встреча с рассерженным царем. Об обстоятельствах аудиенции рассказывает А.Витмер со слов дежурного свитского генерала. Император, «когда доложили о приезде Скобелева, очень сердито приказал позвать приехавшего в кабинет. Скобелев вошел туда крайне сконфуженным и – по прошествии двух часов – вышел веселым и довольным». Витмер добавляет (передавая быстро распространившееся общее мнение): «Нетрудно сообразить, что если суровый император, не любивший шутить, принял Скобелева недружелюбно, то не мог же он распекать целых два часа! Очевидно, талантливый честолюбец успел заразить миролюбивого государя своими взглядами на нашу политику в отношении Германии и других соседей». Тот же, но более определенный смысл имеет рассказ В.И.Немировича-Данченко о его беседе со Скобелевым, опасавшимся реакции со стороны царя, и о последствиях уже состоявшейся аудиенции: «Опасения Скобелева не оправдались. В высшей степени интересен рассказ его о приеме в Петербурге. К сожалению, его нельзя еще передать в печати (уже в который раз! – В.М.). Можно сказать только одно – что он выехал отсюда, полный надежд и ожидания на лучшее для России будущее».

Возникает законный вопрос: как отнесся император к парижской речи Скобелева? Е.В.Тарле замечает, что об этом «сказать трудно». Может быть, Александр III действительно согласился с мыслями этой речи и вообще со взглядами Скобелева по внешней, а то и внутренней политике, по крайней мере, с их национальным аспектом? Я беру на себя смелость ответить на этот вопрос утвердительно. Высказывая эту гипотезу, примем во внимание, что она влечет за собой вопрос более широкого плана: до сего времени в исторической литературе еще не была сделана попытка выяснить вопрос о воздействии Скобелева на реальное формирование русской внешней политики и, если оно имело место, определить степень этого воздействия.

Кнорринг констатирует, что для смягчения гнева царя были нажаты многие пружины: заступничество Игнатьева, передовые статьи Каткова, в которых подчеркивались миролюбивые коррективы, внесенные Скобелевым в его английском интервью, добавим к этому и влияние в. кн. Константина Николаевича, который, можно предположить, все же нашел подходящее время переговорить с государем. К 7 марта, дню аудиенции, острый период миновал, и прием прошел благополучно. По содержанию беседы Кнорринг ограничивается предположением, что, может быть, царь действительно согласился со Скобелевым, и приводит примеры его доброжелательности по отношению к генералу, относящиеся к ближайшему после аудиенции периоду. «Вероятно, – добавляет биограф, – где-нибудь есть собственноручная запись Скобелева об этой аудиенции». Это, собственно, и все, что содержит по интересующему нас вопросу единственная фундаментальная монография о Скобелеве.

Для того чтобы решить поставленную проблему, необходимо рассмотреть следующие вопросы:

1) выяснить внешнеполитические взгляды, национальные симпатии и антипатии Александра III;

2) сделать попытку реконструкции беседы, состоявшейся во время аудиенции;

3) проследить фактическую внешнюю политику императора после памятной аудиенции.

Рассмотрим первый из этих пунктов. Новый император вступил на престол с репутацией германофоба. По-видимому, это чувство, резко отличавшее его от его венценосных предшественников, было в нем искренним. Не исключено, что у него еще в бытность наследником появились мысли об изменении внешнеполитического курса, но, придя к власти, он первое время приглядывался к обстановке и еще не предпринимал в этой сфере решительных шагов… Именно на это время приходится деятельность Скобелева, который прожил при новом монархе немногим более года.

Чтобы представить личность и убеждения Александра III и понять, чего ожидало общество от нового царствования, приведем выдержки из статьи И.С.Тургенева, который познакомился с Александром III, когда тот был наследником.

Статья опубликована во Франции в «La revue politique et litteraire» 26 марта 1881 г. Осведомленность Тургенева во внутренней и внешней политике, в знании придворных и личных отношений, даже быта и интересов Александра III объясняется его знакомством с некоторыми лицами из ближайшего окружения царя, прежде всего с послом во Франции князем Н.А.Орловым.

«Александр III обладает многими из тех существенных качеств, которые создают если не великих, то, по крайней мере, хороших и настоящих государей, – писал И.С.Тургенев. – …Он в расцвете сил, здоров телом и духом, у него величественные манеры, царственный вид. Характер у него спокойный, рассудительный, энергичный и уравновешенный. Отличительная черта его… это честность, честность щепетильная, абсолютная, без компромиссов и без примесей… чрезвычайная прямота не лишена оттенка упрямства». Отметив такие качества нового царя как «широкий и светлый ум», скромность, целомудрие и отвращение к распущенности, искренность, Тургенев далее говорит о национальных симпатиях и антипатиях: «…он русский и только русский… в его жилах течет едва несколько капель русской крови и, однако, он до того слился с этим народом, что все в нем – язык, привычки, манеры, даже самая физиономия отмечены отличительными чертами расы… Утверждают, что он ненавидит немцев. Но при этом смешивают немцев из Германии с русскими немцами: этих последних он действительно не любит. Уверяют, что Францию он любит больше всех других наций. В этом французский шовинизм, может быть, преувеличивает». Тургенев разъясняет, что царь действительно симпатизировал французским республиканцам, что было главным образом обусловлено отвращением к Наполеону III, но после Коммуны «на него нашел яростный гнев против всех делателей кровавых революций… Только с тех пор, как республика начала проявлять благоразумие, в нем произошел, как кажется, новый возврат симпатии к Франции». И, наконец, прогноз о политике: «Те, кто ожидает от нового царя парламентской конституции, скоро утратят свои иллюзии… Его весьма близкие отношения с ультра-национальной партией, напротив, указывают как будто на известное недоверие к конституционалистам. Что касается внешних отношений, то можно утверждать, что царь будет придерживаться политики совершенно мирной…» С Германией будут сохранены добрые связи, к Франции выразится большая, чем прежде, симпатия, к Австрии сохранится недоверие, с Англией следует ожидать сближения.

При оценке статьи следует учитывать, что Тургенев сознательно польстил царю в расчете повлиять на него в то время, когда он еще выбирал политический курс и форму правления. Но в том, что касалось внешней политики, прогноз писателя оправдался, хотя и не полностью. Тургенев, в частности, оказался неправ в оценке отношения Александра III к немцам. Его неприязнь к немцам распространялась не только на русских немцев, но и на Германию и ее руководителей. Это и есть тот фактор, который важен для понимания отношения царя к внешнеполитическим идеям Скобелева и его речам.

Известно, например, что, будучи наследником, он во время франко-прусской войны в отличие от отца сочувствовал не немцам, а французам. Император относился к Германии настороженно, подозрительно, а Вильгельма II просто не переваривал. Об отношении его к германскому собрату рассказывает знаменитый физик Н.П.Лебедев со слов генерала П.А.Черевина, начальника охраны, личного друга царя. «Вот кого Александр III терпеть не мог, это Черевин изъяснял откровенно и без малейшей застенчивости. По его словам, величайшей личной антипатией царя был Вильгельм II. И не то, чтобы Александр III его ненавидел, а просто – именно – терпеть его не мог: претило ему от Вильгельма, органически этот последний был противен царю. Настолько, например, что когда Александру III подали к утверждению какой-то церемониал, скопированный с германского двора, царь возвратил его перечеркнутым с надписанием: я не мальчишка и не обезьяна!» Не больше симпатий Александр III испытывал к Бисмарку, которого он на полях дипломатического документа наградил эпитетом «оберскот».

Опасавшийся продолжения в русской политике прежнего германофильского курса, Скобелев в начале нового царствования делал попытки зондажа настроений Александра III. Возможно, с этой целью он завел следующий разговор с А.Ф.Тютчевой, о близости которой ко двору и ее осведомленности во всем, что касалось жизни и настроений царской семьи, он, конечно, хорошо знал. 9 января 1882 г. Тютчева записала в дневнике о первой встрече и знакомстве со Скобелевым, которого она узнала по виденному ею раньше портрету: «Когда в прошлом году при вступлении на престол государя мы присягали в верности самодержавию, мы делали это в надежде и с твердым убеждением, что новое царствование откроет эру национальной политики и что правительство не будет больше продавать Германии интересов России. И что же, – с жаром говорил он, – мы опять на том же скользком пути; и накануне того, чтобы принести в жертву Пруссии и Австрии Россию и ее интересы в славянских землях. Я ему отвечала, что не думаю этого, что, зная государя с детства, я уверена, что он чрезвычайно тверд в своих взглядах и убеждениях», то есть патриотических и антигерманских.

Таким образом, по первому из поставленных пунктов можно сделать вполне определенный вывод: речи Скобелева, прежде всего их антигерманский смысл, пали на благодатную почву. Они нашли отклик в сознании антигермански настроенного императора. Конечно, это вовсе не означает, что он под влиянием речей Скобелева готов был к немедленной перестройке внешней политики и что он мог одобрительно относиться к партизанскому и, в сущности, незаконному вмешательству в эту область слишком инициативного и горячего генерала. Почему Скобелеву такое сошло с рук, – об этом ниже.

Гораздо более трудным является решение второй из поставленных задач: реконструкция царской аудиенции. Как протекала беседа государя с генералом?

Опять реконструкция? – может выразить недоверие строгий читатель.

Она необходима, ее требует логика повествования. Возражения против реконструкции могут быть признаны законными только при условии, если она спекулятивна, лишена документальной основы, построена на домыслах. А у меня есть прочная опора: раскопанный в фонде Бильбасова ОР ГПБ документ. Да-да, это и есть открытие. Но оно не только в самом факте находки, но и в доказательстве подлинной атрибуции документа и его значения в защите моей гипотезы.

Я уже говорил о домыслах Бильбасова в связи с целями парижской поездки Скобелева. Вместе с листами этой дневниковой записи в архиве Бильбасова имеется отдельный лист, озаглавленный «Слова Г.И. г.-а. Скобелеву», датированный 23 февраля 1882 г. и содержащий выговор Скобелеву за вредные для России последствия его парижской речи. Подписи под документом и указания на источник его поступления нет.

Что следует понимать под сокращением «г.-а.», ясно: «генерал-адъютанту», каковое звание носил Скобелев. Так это и расшифровано научными работниками Отдела рукописей. Но кто этот «Г.И.», обратившийся к Скобелеву со «словами», следующими после указанного заголовка? На обложке папки сказано: «господина Игнатьева». Весь заголовок, таким образом, читается: «Слова господина Игнатьева генерал-адъютанту Скобелеву». Нет сомнения, что поводом к этой атрибуции было убеждение Бильбасова в особых расчетах Игнатьева и в том, что государь поручил ему сделать Скобелеву выговор. Между тем, под «Г.И.» следует, на наш взгляд, понимать «Государь Император» и читать заголовок следующим образом: «Слова Государя Императора генерал-адъютанту Скобелеву».

Основания для этого вывода, сначала формальные, следующие: Бильбасов (а запись сделана его рукой) не мог именовать Н.П.Игнатьева большими буквами «Г.И.», после чего именуя Скобелева малыми «г.-а.» Везде в тексте он пишет об Игнатьеве, в соответствии с его титулом, «гр. Игнатьев» или просто «Игнатьев». Во-вторых, выражения и тон лица, обратившегося к Скобелеву («Я вами недоволен» и т. д.), никак не могли иметь места в разговоре Игнатьева со Скобелевым, которые стояли примерно на одной ступени иерархической лестницы, между которыми не было прямой субординации и которые находились между собой в близких отношениях. Если бы это была запись беседы, содержащей порицание по повелению государя, то Н.П.Игнатьев должен был начать ее примерно так: «Государь император поручил мне выразить вам свое неудовольствие». Наконец, само содержание выговора, где говорится об общеевропейских последствиях высказываний Скобелева, могло быть реакцией только на парижскую, а не на относительно скромную петербургскую речь, затронувшую одну Австрию. Ведь в дневнике Бильбасов писал о внушении, сделанном Игнатьевым Скобелеву за его петербургскую речь и лишь о намерении произнести в Париже новую речь, чтобы поправить первую. Да и дата на документе, 23 февраля 1882 г. старого стиля, – это дата царской аудиенции Скобелеву, состоявшейся, как известно, 7 марта по новому стилю.

Согласен читатель с этими рассуждениями? Надеюсь. Тогда будем считать установленным: слова, обращенные к Скобелеву, были произнесены императором Александром III. Читатель может спросить: как эта запись попала к Бильбасову?

Ответить на этот вопрос конкретно и точно я не могу. Единственное правдоподобное объяснение может быть таким: после беседы Скобелев, как он всегда делал в важных случаях, записал ее содержание, и эта запись или ее фрагмент (если Скобелев ограничился словами царя, с которых началась беседа, а свои доводы записывать не стал) каким-то образом попала к Бильбасову. Это подтверждает предположение Н.Н.Кнорринга, что где-то должна храниться скобелевская запись аудиенции, хотя в данном случае мы имеем дело не с собственноручным, а с переписанным ее вариантом. Ведь поскольку беседа протекала с глазу на глаз, никто, кроме Скобелева, сделать эту запись не мог. Приведу теперь этот документ полностью.

Слова Г.И. г.-а. Скобелеву. 23.11.1882 г.

Я вами недоволен Конечно, вы хотели возвеличить Россию – полюбуйтесь же на достигнутые вами результаты. До вашей речи Россия имела вес в Европе – теперь все от нее отшатнулись. Австро-Венгрия раздражена; Германия смеется над нами; Франция не хочет иметь с нами дела, опасаясь быть втянутой в войну, когда она к ней не готова. У Гладстона связаны руки, и русофобы ликуют – их предсказания о войнолюбии России и о стремлении ее к захватам как бы оправдываются. Даже жалкая Турция подняла голову и отказывает в подписи условленной уже конвенции об уплате военного долга, надеясь на скорую войну России с Германиею и Австриек). Вы, конечно, хотели помочь славянам и, раздражив Германию, уничтожили единственно возможный нейтралитет: как держава, совершенно нейтральная, если не в Восточном, то в славянском вопросе, Германия была готова предложить свои посреднические услуги, а теперь решительно отказывается помочь славянам Балканского Полуострова. По вашей милости Россия осмеяна, ошикана и совершенно изолирована а Европе.

Это – начало аудиенции, те слова Александра III, которыми он встретил Скобелева. Но для того, чтобы их произнести, нужно было затратить минут десять, а аудиенция, как мы знаем, длилась два часа. Значит, в течение этого долгого времени Скобелев убеждал императора, защищал свою позицию и, вполне вероятно, высказал ему сущность своих внешнеполитических идей. Что говорил Скобелев конкретно? Поскольку документальной записи продолжения беседы у нас нет, приходится строить предположения.

Теперь я обращаюсь к пытливому читателю. На чем следует базироваться для воспроизведения максимально вероятной аргументации Скобелева? Полагаю, что эти предположения должны быть основаны на знании того, что мог и, с учетом характера и мышления Скобелева, того, что он должен был сказать. Наиболее вероятными его аргументами были те, которыми он оперировал в письмах и беседах, посвященных своим речам и вообще внешней политике. В них он выражал свое кредо и, возражая императору, он если не в дословных выражениях, то по содержанию должен был оперировать теми же доводами. В такой ответственной беседе он не мог импровизировать. Он должен был пускать в ход те аргументы, которые долго и многократно продумывал.

Если этот метод верен, – а другого, по-моему нет, – то Скобелев не мог не сказать царю о своих впечатлениях от пребывания на германских маневрах в 1879 г., убедивших его в реальности и серьезности немецкой угрозы. Он должен был пересказать прощальные слова Вильгельма I, с виду простодушное высказывание принца Фридриха-Карла. Эти выходки, о которых Скобелев никогда не мог вспоминать без гнева, он должен был дополнить напоминанием о территориальных претензиях к России, открыто провозглашавшихся на страницах австро-германской печати, и указанием на то, что в назревающем конфликте агрессивную позицию занимает не Россия, а центральные державы. В подтверждение своих слов он мог высказать и известную нам мысль: «Несчастье наше заключалось в том, что правительство не допускало мысли о возможности войны с немцами, почему мы и не обращали внимания на западную границу, тогда как Германия настроила целый ряд крепостей на нашей границе». Убеждая царя в агрессивности Германии и Австро-Венгрии по отношению к России и в трудности одновременной борьбы с обоими врагами, Скобелев, конечно, указывал на Францию как на единственно возможного союзника и доказывал необходимость достижения с ней договора о военной взаимопомощи. Наконец, миролюбивому императору должно было прийтись по душе мнение Скобелева о результатах его парижской речи, высказанное им И.С.Аксакову: речь послужила делу мира, а не войны.

Такой была примерно аргументация Скобелева во время этой долгой аудиенции. Она и не могла быть другой, так как приведенные мысли, даже изложенные здесь не полностью, – это неизменные скобелевские мысли. По-видимому, ему удалось убедить государя, чем и объясняется благоприятный для него исход аудиенции. Главной предпосылкой этого результата была, конечно, определенная предрасположенность Александра III к внешнеполитическому направлению Скобелева. На это есть целый ряд указаний. Е.А.Перетц в дневниковой записи беседы с П.С.Ванновским о Скобелеве передает следующие слова военного министра: «Государь любит Скобелева и сочувствует истинно национальному его направлению». Правда, насчет «любит», зная недоверие царя к генералу во внутренних делах, можно сомневаться, но второе вполне вероятно. Тот же факт констатировал и дипломат Ю.Карцов: «…стремления Скобелева находили отклик в русском сердце императора Александра III; в этом и заключалась опасность, которую представлял Скобелев в глазах европейской дипломатии и петербургских сфер. Недаром Н.К.Гире жаловался, что ему с трудом удается воздерживать les impatiances du souverain». Как это всегда бывает после беседы, происходящей наедине, слухи о ней вскоре распространяются, то ли со слов одного или обоих собеседников, то ли в результате догадок или даже подслушивания. Передавая слухи, циркулировавшие в придворных сферах, де Воллан несколько приподнимает завесу над содержанием двухчасовой аудиенции: «Во время аудиенции у государя Скобелев сказал: «Несу повинную голову, русское сердце заговорило». Государь будто со слезами на глазах принял эти слова и наилучшим образом принял Скобелева». Это вполне возможно. Отправляясь на аудиенцию, Скобелев, без сомнения, продумал свою тактику и прежде всего то, чем следовало воздействовать на националистически настроенного государя.

Изложенные соображения подтверждаются письмами М.Н.Каткову Б.М.Маркевича (все они – из ОР РГБ), имевшего доступ к каким-то не называемым им источникам информации. 22 февраля этот петербуржец писал Каткову в Москву: «В город приехал Скобелев… В Гатчине, говорили, ждет его сильная головомойка. Но мне известно из другого, хорошо информированного источника, что никаких мер против него предпринято не будет». В следующем письме, от 2 марта, Маркевич со слов Скобелева, сказанных его приятелю, описывает уже сам прием: «В Английском клубе третьего дня обедал приятель мой… со Скобелевым, сообщившим о приеме его государем в Гатчине… Г, прежде всего подал ему руку, когда тот вошел, и заговорил о его «вине»… разговор перешел от «вины» Скобелева на другие, более общие предметы… Свидание, по-видимому, оставило в Скобелеве отрадное впечатление. С другой стороны, рассказывают, будто выходя из кабинета государя, он сказал стоявшим в ближнем покое: «Ну уж и задали мне трепку!» Но, имея в виду высоко развитое в государе чувство национальности, можно весьма основательно предполагать, что он в душе никак не мог негодовать на сказанные Скобелевым слова, на которые сочувственно отнеслись все по-русски чувствующие и думающие в России, – и что прием поэтому, сделанный ему в Гатчине, имел именно тот характер, в каком он его передает. Я и раньше слышал, что Г. неохотно согласился на вытребование его из-за границы».

Как видно, сведения Б.М.Маркевича вполне соответствуют сделанным выводам. Другим подтверждением нашей гипотезы служат не оправдавшиеся опасения Скобелева по поводу отставки. Опасения были вполне обоснованными. По пути в Петербург Скобелев писал И.С.Аксакову из Варшавы: «Спокойно вглядываясь в положение дел, я предвижу отставку. Пруссаки давно этого добиваются, как я знаю, с того дня, когда перед Геоктепинским походом я отказался наотрез допустить к войскам племянника гр. Мольтке, причем прямо высказал мнение, что позорно на русской крови и деньгах учить будущего неприятельского офицера. Моя патриотическая совесть мне и теперь подсказывает, что я был прав, но в Берлине к этому не привыкли, да и не любят». Несколько позже, уже из Вильно, Скобелев добавлял: «…меня известили, что меня ожидает неудовольствие государя и отставка». Тем не менее Скобелев остался на службе и сохранил свою должность командующего войсками 4-го корпуса.

И уж без всяких колебаний следует исключить предварительное одобрение царем речи Скобелева, хотя такое впечатление и могло сложиться в Европе. «Что Скобелев, генерал на действительной службе, знаменитейший из русских военных деятелей того времени, говорит никем не уполномоченный, исключительно от собственного имени, – этому никто не поверил ни во Франции, ни в Германии. «Если Скобелев говорит только от себя, без разрешения, то этот инцидент очень интересен с симптоматической точки зрения, для характеристики состояния дисциплины в русской армии», – так высказался князь Бисмарк, весьма раздраженный и взволнованный этим происшествием… – писал академик Е.В.Тарле. – Бисмарк, говоря свои слова о дисциплине в русской армии, имел прямой и очевидной целью поставить Александра III перед альтернативой: либо сурово наказать своевольного генерала, узурпирующего императорскую прерогативу и вмешивающегося в высшую международную политику, либо, оставляя его без наказания, тем самым признать, что Скобелев правильно изложил мнение самого императора. Но, может быть, именно резкостью своего заявления Бисмарк на этот раз несколько испортил дело». Подобным же образом высказался и сам император Вильгельм: «Mon neveu n'a plus d'armées!» («Мой племянник не имеет больше армии!»). Неприкрытый нажим вызвал в Александре III обратную реакцию и невольно помог Скобелеву. Этим в некоторой степени также, возможно, объясняется благополучное для него окончание всей истории, связанной с его парижской речью, и появившееся у него чувство окрыленности, о котором писал Немирович-Данченко.

Надеюсь, что читатели согласились с моим построением и доказательствами. Этим мы закончили решение второй части поставленной задачи. Остается третья.

Нужна ли она? – может спросить читатель. Автор уже доказал факт активной борьбы Скобелева за внешнеполитические интересы России, раскрыв по пути новые связанные с ней обстоятельства.

Все-таки нужна. Она должна показать, была ли эта борьба бесплодной или оказала реальное влияние на формирование внешней политики России, предвосхитила ее. Судить об этом можно только по фактической внешней политике Александра III.

Все уже сказанное позволяет предполагать, что Александр III всерьез задумался над предостережениями Скобелева. Он и сам не мог не видеть агрессивности Германии и антирусской направленности ее политики. Выше были показаны настроения русского общественного мнения в связи с франко-прусской войной. Можно было бы привести и примеры того, что русские газеты высказывали полностью оправдавшиеся прогнозы относительно того будущего, которое ждет Европу в случае победы Пруссии, указывая, что начнется царство милитаризма и непрерывных войн. Ряд мемуаристов отмечал впервые обнаружившийся, по их мнению, факт глубокого расхождения правительства с общественным мнением, возникшего в связи с отношением к Германии и Франции во время и вслед за этой войной.

Действительно, позиции общественного мнения и дипломатии изменялись далеко не синхронно. Нельзя сказать, чтобы никто из русских дипломатов не понял сущность происшедшей в Европе перемены. Не говоря о А.М.Горчакове и некоторых других из его ближайшего окружения, поразительным предвидением блеснул посол в Париже Н.А.Орлов, сын известного дипломата николаевской эпохи. Умный и широко образованный, талантливый дипломат, он сейчас же по получении известия о седанской катастрофе французов понял и правильно оценил будущее русско-французских отношений. Об этом говорит документ, обнаруженный в АВПР С.В.Оболенской и введенный в научный оборот А.З.Манфредом. 4 сентября 1870 г. Орлов писал Горчакову: «Мне кажется, что 2 сентября (день Седана. – В.М.) был заложен первый камень будущего франко-русского союза». На полях документа против указанных слов Александр II написал: «Je ne le comprends pas» – «Я этого не понимаю». В царствование Александра II внешняя политика России не сделала попыток переориентации в соответствии с изменявшимися условиями. К этому еще во время войны призывал царя Орлов. Правильно считая, что влияние Петербурга на Берлин после войны начнет уменьшаться, он, однако, был уверен, что пока война продолжается, «одного лишь слова нашего императора было бы достаточно, чтобы спасти Париж от разрушения». И развивал эту мысль: «Я думаю, что каждая услуга, которую мы могли бы сегодня оказать Франции, никогда не будет забыта и дала бы нам в будущем поддержку со стороны Франции против той же Пруссии».

Не правда ли, умная голова был этот Орлов? Да и рекомендации его все же не прошли даром. Мысли его о том, как строить внешнюю политику после 1870 г., мы видим, в главном совпадали с мыслями Скобелева.

Наблюдательный читатель может спросить: почему же в таком случае Орлов не только не поддержал Скобелева, но был возмущен его демаршем и постарался поскорее выпроводить его из Парижа?

Тут дело сравнительно ясно. Орлов, как дипломат-профессионал, – ив этом он был по-своему прав – увидел в выступлении Скобелева попытку генерала присвоить себе право самостоятельного решения вопросов внешней политики, что делало ненужным дипломатическое ведомство и лично его, Орлова. Недаром он подчеркивал, что во Франции военнослужащим запрещены публичные политические речи. Кроме того, резкость антигерманского выступления Скобелева и особенно его заключительные слова «До свидания на поле битвы против общего врага» создали у Орлова впечатление, что генерал призывает к немедленной войне с Германией, даже вопреки воле императора («иначе он будет вынужден к этому волей своих подчиненных»). Как официальный представитель России за границей, Орлов, конечно, не мог присоединиться к Скобелеву, хотя бы он и разделял его антигерманские настроения и внешнеполитические идеи. Все это объясняет расхождение двух людей, которые, казалось бы, должны были понять друг друга. Кроме того, Скобелев обладал качеством, которого не было у Орлова: самоотверженностью. Ради блага России он не колеблясь поставил на карту свою карьеру, пошел на риск отставки. «Мне не жаль ни своей службы, ни себя лично; я не честолюбец, как меня выставляют немцы, в грубом значении этого слова». Это – не только слова. Их справедливость доказывают действия Скобелева.

Но путь к франко-русскому союзу был труден и долог. Сразу после своего поражения Франция не могла стать союзницей России. Необходимо бьшо накопить силы, чтобы выступать в качестве равноправного партнера. Давали себя знать и политические различия, вызывавшие взаимное непонимание. Примером может служить следующее письмо О.А.Новиковой И.С.Аксакову от 15 июня 1880 г.: «M-me Adam пишет мне отчаянные письма… Она душой предана франко-русскому союзу; но Рошфорская Франция, кому она может быть полезна?» С другой стороны, либеральным кругам Франции претила сама мысль о сближении с монархической Россией. Не закрывая глаза на эти трудности, Скобелев, тем не менее, доказывал: «Надо этого достичь», надо для этого работать. Его прозорливость проявилась и в том, что он смог правильно определить пути, которые вели к цели в еще не созревших условиях. Как на один из этих путей он указывал на «литературное сближение». Трудно переоценить плодотворность этой идеи. Культурный, прежде всего литературный обмен сыграл огромную роль в сближении двух стран. Неоценима в этом отношении заслуга Е.-М.Вогюэ. Дипломат и политический деятель, он, однако, больше всего способствовал сближению двух стран как литератор. Его книга «Русский роман», вышедшая в 1886 г., открыла для французов русскую литературу, которая с этого времени начала свое триумфальное шествие по Франции и по всему миру. Аналогичные процессы происходили в других сферах искусства, а также в науке. Культурное сближение облегчило сближение политическое, государственное. Факт этот общеизвестен, доказывать его незачем. Новым является лишь то, что первым автором идеи сближения на поприще культуры был Скобелев.

Однако окончательный шаг со стороны России к оформлению союза с Францией мог быть сделан лишь после выяснения полной невозможности сохранения дружественных отношений с Германией. Немцы сами толкнули Россию на этот шаг, в грубой форме отказавшись летом 1890 г. от возобновления договора о перестраховке. Теперь с Германией все бьшо исчерпано. Это стало ясно даже германофилам. «Нет сомнения, перемена в политике Германии произошла, и нам надо быть готовым ко всяким случайностям», – написал Александр III на полях доклада Н.К.Гирса 11 июня 1890 г. Франко-русский союз стал фактом.