Текст книги "Молодой Ленинград ’77"

Автор книги: Валентин Костылев

– Товарищ К., – заговорил командующий в трубку. – Ко мне пришел командир вашей радиороты…

При этих словах я чуть не свалился со стула, на который, справившись с волнением, только что сел. «Ну, – думаю, – теперь прикажет и меня отправить вместе с Дудкиным».

Но то, что произнес командующий дальше, поразило меня не меньше, хотя и не было связано с Дудкиным. А он продолжал:

– И подал хорошую мысль: переставить основные радиостанции на новые машины. Через неделю-две такая возможность будет.

Он замолчал, слушая ответ. Затем опять заговорил:

– Да! Да! Совершенно верно – первую партию до последней машины я приказал отправить в иптаповские полки. А со второй сумеем выделить для радиостанций. – Опять слушает, а потом заканчивает: – Хорошо! Завтра с начальником штаба доложите расчет, – и он вернул трубку адъютанту.

Я сидел, боясь пошевелиться. К чаю, конечно, не прикоснулся.

Голос командующего вывел меня из оцепенения:

– Пей чай, а то простынет!

Он вновь поднял блюдце, из которого уже пил перед этим, и продолжал прихлебывать. Мне ничего не оставалось, как тоже взять свою чашку.

Для меня это чаепитие с командующим было настоящей пыткой, я не мог дождаться, когда оно закончится. Лоб мой покрылся испариной – не от чая, конечно, от волнения. У командующего-то лоб был совершенно сухой.

Наконец командующий поставил блюдце на стол и опрокинул на него пустую чашку.

– Ну, теперь за работу! – Он энергично встал из-за стола и направился к двери домика.

Спохватившись, что вопрос с Дудкиным еще не решен, а командующий уходит, я мгновенно вскочил с места:

– Товарищ командующий, разрешите не откомандировывать Дудкина?

Генерал-полковник обернулся, и по лицу его скользнула мягкая, доброжелательная улыбка:

– Ну, что же с тобой поделаешь, оставь Дудкина. Только смотри, чтобы твои водители все же уступали дорогу командующему. Дудкин опоздает – это еще не беда. А командующий не имеет права опаздывать.

Сказано это было просто, по-отечески, с тонким крестьянским юмором. Я ничего не мог ответить от волнения.

Только я, вернувшись от командующего, вошел в ротную канцелярию, писарь вскочил со стула и встревоженно доложил:

– Товарищ капитан, звонил генерал, сказал: как только появитесь – пулей к нему.

Этот вызов был неизбежен, я чувствовал себя скверно.

– Заходи, заходи, голубчик, не робей, – съязвил генерал, наблюдая, как я робко открываю дверь в его штаб-квартиру.

«Подвел меня командующий – зачем ему было говорить, что я подал хорошую мысль. Ведь никакой мысли я не подавал. Просил только за Дудкина».

Печатая шаг, по-строевому подошел к столу начальника связи, приложил руку к головному убору и начал:

– Товарищ генерал!..

Но генерал не унимался:

– Да брось ты! С командующим запросто чаи распиваешь, а перед каким-то генералишкой вытягиваешься. Ну право, мне даже неудобно…

Я уже давно убедился, что от связистов невозможно что-либо скрыть. Просто непостижимо, как они порой умудряются узнать то, что никак не может просочиться в телефонную трубку. Кажется, укуси начальство блоха, и связист точно скажет: когда это произошло и в какое место начальник был укушен. Поэтому мое злополучное чаепитие с командующим не могло оставаться в секрете больше пяти минут.

Стараясь быть точным и ничего не скрывая, я рассказал генералу о своем невероятном визите к командующему, и генерал смягчился:

– Тогда все понятно. Командующий думал было меня поддеть – что ж, дескать, хлопаешь глазами – не просишь тягачей под радиостанции…

Но он, оказывается, этот вопрос уже ставил перед начальником штаба, о чем и доложил генерал-полковнику. Теперь он потирал руки от удовольствия.

– Вообще-то неплохо, что ты посетил командующего. Это нам на руку. Я не смел много машин запрашивать. Теперь буду просить больше.

По дороге в роту меня перехватил Дудкин:

– Товарищ капитан! Когда меня откомандируете?

– Никогда, товарищ Дудкин!

Шофер понуро опустил голову, чувствуя, что рушится его надежда улизнуть из роты на фронт. Но он еще не сдавался:

– Так ведь командующий приказал.

– Приказ отменен, Дудкин!

– Кто же отменил? Наш генерал не имеет права.

– Правильно, по уставу приказ может отменить только тот, кто его отдал, или старший начальник.

– Вот именно, – обрадовался Дудкин.

Но я продолжал, не обращая внимания на его восклицание:

– Следовательно, приказ отменил сам командующий…

Дудкин недоверчиво посмотрел на меня. Чтоб окончательно рассеять его сомнения и похоронить робкие надежды, которые он еще питал, сказал ему в заключение:

– Командующий велел передать тебе, чтобы впредь ты ему дорогу уступал и соблюдал правила вождения автомашины, понял?

– Понял, товарищ капитан! – вздохнув, ответил Дудкин.

А через неделю он погнал свою радиостанцию в автомастерские для перестановки на новую машину. Однако я не заметил, чтобы он был в восторге от этого. Ему жалко было расставаться со своим старым, неприхотливым «газиком».

Виталий Горбатюк
ИЗ НЕВЫДУМАННЫХ РАССКАЗОВ

СОЛДАТЫ

Вначале все было как во сне. От моей великолепной прически не осталось и следа. Взглянул я на себя в зеркало. Пучеглазый какой-то стал, смешной-пресмешной.

Подошел дружок, с которым вместе ехали с призывного пункта.

– Точно глобус, – хихикнул он, поглаживая себя по шершавой стрижке.

Но больше всего меня злило, что определили в пехоту. Денис, мой однокашник, с которым вместе в школе учился, тот вон попал в танкисты. Тоже не бог весть что, но все же…

Яков Паламарчук, очень веселый сержант, заметив мой унылый вид, проговорил:

– Что с вами, рядовой Ветлов? Мотострелку скисать не положено. У мотострелка самая что ни на есть героическая профессия.

«Тоже мне – героическая», – почесал затылок я.

– Берите пример с Бегункова, – добавил сержант.

Бегунков действительно всех удивлял. Фамилия точно соответствовала его характеру. Он так живо справлялся на занятиях, особенно по физподготовке, что даже видавшие всякое командиры качали головой. Бегункову кроссы бегать было все равно, что мне в столовой свою порцию съесть.

Так вот этот самый Бегунков обставлял нас, новичков, по всем статьям на длинных и коротких дистанциях. Зависть не зависть, но было не особенно весело, когда Паламарчук, показывая на Бегункова, только причмокивал:

– Ай да орел! Вот так всем бы бегать.

Как будто от этой беготни вся служба зависела. Но гонял нас сержант порядочно. И спуску не давал. Чуть поотстанешь, сразу раздается зычный голос:

– Подтяни-и-ись, пехота!

Ох, этот Паламарчук! Хитрущий-прехитрущий. И так-то он тебя умаслит и уговорит, что деваться некуда.

Как-то раз на кроссе чувствую, что сдаю. Не дотянуть до финиша, и все тут. Бегункова и след простыл. А я в хвосте. Злость меня взяла. Поднажал. Но чувствую, дыхания не хватает, ноги стали ватными. Засеменил.

Вдруг, как из-под земли, Паламарчук:

– Что же так, рядовой Ветлов?

Я молчу, едва плетусь.

Паламарчук подхватил меня под локоть:

– Дыхание ровней и глубже.

Сержант втянул в себя холодный воздух и залпом выдохнул.

– Немного осталось. Не подводи отделение, Антон, – с придыханием сказал сержант.

Еще какое-то время он тащил меня на буксире. Потом я почувствовал, что ноги и руки и все тело как бы наполнились новой силой. И легко стало. Побежал быстрее и быстрее.

Летели дни за днями. Пообвыклись мы, молодые солдаты. И волосы отросли. Да и кроссы стали для меня обычным делом. Выглядел я на них теперь не хуже самого Бегункова. Но в остальном пока радостного было мало.

Особенно трудно привыкал к строгому распорядку дня. Любил я дома подольше понежиться в постели. Поднимался по утрам без будильника – мать обычно стаскивала с меня одеяло и причитала, какой я лежебока, и при этом говорила, что скоро кончится моя малина. В армии, мол, приучат к порядку.

Что правда, то правда. Перво-наперво по сигналу «подъем» стаскивал с меня одеяло Бегунков. Я его за это потихоньку поругивал, но в душе благодарил, что спасал он меня от наряда вне очереди за нарушение распорядка дня. Позднее привык к утреннему голосу дневального и быстро прощался с теплой солдатской постелью.

Изредка были и ночные подъемы. Однажды по учебной тревоге ездили на железнодорожный вокзал разгружать груз, прибывший для части. А еще в другой раз лопнула водопроводная труба. Вода фонтаном хлестала, заливая все вокруг.

Спросонья, протирая руками глаза, мы бросились на улицу. Водопроводную трубу перекрыли, и разбушевавшийся фонтан поутих. Мы принялись за смерзшуюся землю. Каждому отвели участок в полтора метра. Не много это, но и не мало. Долбили землю ломами до утра.

Смотрю на Бегункова. Он почти добирается до трубы. А у меня пока все беспросветно. Руки наливаются кровью, гудят. Лом не слушается, выскальзывает. Я вспомнил о рукавицах, которые забыл в казарме.

Бегунков закончил свою работу, выскочил из траншеи – и ко мне:

– К завтрашнему утру справишься. Давай помогу?

– Сам как-нибудь, – буркнул я недовольно.

– Да чего уж там…

Вдвоем мы вскоре одолели сцементированную землю. Отдышавшись, затянулись сигаретой.

Появился Паламарчук. Строго окинул взглядом нашу работу, расплылся в улыбке:

– Вот это по-нашему…

Сержант зашагал дальше, а мне было ой как приятно. И не потому, что Паламарчук нас похвалил за выполненное задание. В душе у меня все круто перевернулось. И даже стыдно стало за то, как относился я к Бегункову. Мне все время казалось, что он из кожи вон лезет, выслуживается. Сержант при каждом удобном случае нахваливал Бегункова, ставил в пример. Меня же почти не замечал.

– Хороший ты парень, Валя, – сказал я Бегункову.

– Ты чего это? – уставился он.

– Да так, понимаешь, пришло в голову.

– Ну, хватит философствовать. Забирай лом – и айда на завтрак.

С Бегунковым мы стали закадычными дружками. И не раз он меня выручал.

И как-то на учениях бороздили мы раскисшие от слякоти и мокрого снега полигонные дороги. Перебирались от одного рубежа к другому, штурмовали безымянные высоты. Все шло хорошо. Но в одном месте застряли намертво.

Молоденький водитель Михаил Шевчиков лихо направил транспортер между двумя огромными валунами. Затем почему-то резко тормознул, и наша машина, чихнув раз-другой, остановилась.

Выглянул сержант Паламарчук, за ним – остальные солдаты. Мать честная! Глазам своим не поверили: бронетранспортер наполовину окунулся в глубокую яму, наполненную до краев водой.

Слева от нас остановился транспортер соседнего взвода. Паламарчук замахал рукой, подзывая на помощь.

Шевчиков достал трос, размотал его, размышляя над тем, как лучше подцепить на крюк.

– Разрешите, товарищ сержант? – спросил Бегунков.

Паламарчук кивнул головой.

Бегунков сбросил с себя шинель, положил в сторону автомат, снаряжение, захватил конец тяжелого троса. Я и ахнуть не успел, как Бегунков скрылся под водой.

Прошло с полминуты. Бегунков все не показывался на поверхности воды. В одно мгновение я рванул с себя шинель и бултых в воду. Барахтаясь и захлебываясь, нащупал в воде Бегункова. Но тут же мы вместе оказались на поверхности.

– Ты чего? – зло выпалил Бегунков.

– Как чего? Думал…

– Давай на берег и поддержи лучше трос.

И он снова окунулся в студеную купель.

Прошло еще некоторое время. Нашу машину подцепил соседний транспортер, вытащил из ямы. Мы с Бегунковым быстренько вынули из вещмешков запасное белье, переоделись. Все закончилось благополучно. На привале только и разговоров что о нас. Командир роты объявил нам с Бегунковым благодарность и сказал:

– Вы поступили, как настоящие солдаты.

Затем нас ждала аппетитная гречневая каша с мясом. Уплетали за обе щеки. Бегунков вдруг посмотрел на меня, на мой быстро опустевший котелок, взял его у меня из рук:

– Пойду за добавкой…

ТИХОЕ ПОЛЕ

Сухощавый комбат приглушенно кашлянул, распрямил плечи, приосанился. Время было позднее. Офицер еще раз прикинул, все ли он сделал, не упустил ли чего, и шагнул к двери.

Затрещал телефон. Комбат повернулся и нехотя потянулся к трубке. Говорил дежурный по военкомату. Просил помощи. В деревне Осельково произошло несчастье: подорвался на мине пастух. О том, как это случилось, дежурный ничего определенного сказать не мог. Офицер пообещал с рассветом выслать в Осельково саперов.

…Земля еще стыла в дремотной лени. Выстукивая барабанную дробь, как бы нехотя катил по цементированному проселку новенький «ГАЗ». Молоденький водитель Николай Захарчук жмурился от пронзительных солнечных бликов, сверкавших на лобовом стекле, изредка перебрасывался словами с лейтенантом Гущиным. Офицер молчал, отвечал Захарчуку кивком головы.

За последние две недели Гущин вот уже в третий раз выезжает на разминирование. Лейтенант размышлял над тем, что наступит время, когда не останется в земле не только ни одного снаряда, но и самого маленького осколочка. И люди будут спокойно ходить, не думая о том, что где-то под ногами притаилась смерть.

Машина подкатила к деревне, замедлила ход. Разом во дворах забрехали собаки. Из ближайшей калитки вывалили и бросились с лаем наперерез машине два огромных волкодава. И наседали, наседали.

Из кузова показалась голова.

– Да цыть же вы, ошалелые, – махнул на собак рукой сержант.

Но собаки не отстали, пока машина не остановилась у домика сельсовета.

От крыльца торопливо шел немолодой мужчина.

– Это они со вчерашнего дня так взбесились. Ихнего хозяина покалечило, – бросил он на ходу, показывая на волкодавов. И протянул лейтенанту руку: – Петров. Никодим Иванович. Председатель сельсовета. Беда у нас, дорогие товарищи. Возвращался парень с поля со стадом и подорвался.

– Где это случилось? – спросил лейтенант.

– Тут, неподалеку. Я вас провожу.

По дороге Никодим Иванович сообщил, что в этих местах воевал и что знает здесь каждый кустик, каждый бугорок. Предполагал он, что в земле остались неразорвавшиеся снаряды и мины.

Подъехали к порыжевшему и выцветшему за лето пригорку. Побуревшая трава была покрыта налетом холодной росы. Над полем висела немая тишина.

Саперы, собрав свое имущество, стали прочесывать пригорок и его окрестности. По словам Петрова, именно тут проходили бои, да и вчерашняя трагедия, происшедшая у пригорка, подтверждала, что поиски следует начинать на этом месте.

В наушниках миноискателей монотонно звучали зуммеры. Саперы расположились уступом в линию. Впереди – лейтенант Гущин, за ним – почти двухметрового роста прапорщик Андрей Строганов, и дальше шел сержант Куропаткин. Они осторожно поводили вправо и влево, будто хоккеисты клюшкой, поисковыми рамами. Изредка кто-нибудь из них останавливался, напряженно вслушивался в изменявшийся тон зуммера, втыкал в землю металлический флажок и продолжал поиск.

К полудню, когда солнце перекочевало на вторую половину небосклона, саперы в первый раз присели. Изрядно перемазавшись землей, они полукольцом распластались у пригорка. Дымили молча. И враз, как по команде, поднялись.

– Андрей, останешься здесь. Осмотри еще раз все, а мы займемся «гостинцами», – распорядился лейтенант.

Андрей, смуглолицый прапорщик, долгим взглядом проводил уходящий к крутояру «ГАЗ», в кузове которого на песчаной подушке были уложены полтора десятка немецких мин и снарядов. Затем он медленно подошел к зиявшей темно-пепельной воронке от вчерашней разорвавшейся мины. Постоял и невольно кинул взгляд в сторону деревни. Оттуда катились две черные точки. С каждой секундой они разрастались, и теперь Андрей отчетливо видел тех самых двух волкодавов, которые надвигались с неимоверной прытью. «С чего бы это?» – подумал он. И как ужаленное дернулось у него плечо. Он даже отпрянул назад и оглянулся туда, куда ушла машина. Но тут же взял себя в руки.

Расстояние между ним и собаками все сокращалось и сокращалось. И когда между ними остались считанные метры, тихое поле разразилось оглушительным, дробящим взрывом, раскатистым эхом, донесшимся от крутояра.

Замер на мгновение Андрей. Остановились как вкопанные собаки. И залаяли в бездонное небо.

Первым оживился человек. Понял – все в порядке, товарищи взорвали мины. Поле снова стало тихим и безмятежным.

Пришли в себя волкодавы. Вильнув хвостами, они приблизились к темно-пепельной воронке, обнюхали ее, поскребли лапами, прилегли, тяжело дыша.

Андрей смотрел на собак, и вдруг его охватило какое-то невыразимое чувство сострадания к животным. Он присел на корточки, погладил одну, затем другую собаку и только сейчас разглядел, что рядом на бруствере и в самой воронке валялось множество стреляных гильз. Невольно его взгляд остановился на одной из них, со сплющенным дульцем. Андрей приподнял ее, повертел в руке и опустил на землю. Гильзы в большинстве своем были искорежены, разорваны, очевидно, вчерашним взрывом.

Андрей размышлял, как могло все это произойти. Быть может, пастух нашел одну из патронных гильз, стал рыть землю и наткнулся на мину, а может быть, что другое…

Андрей снова посмотрел на сплющенную гильзу. Она торчала вверх капсюлем, который был, к его великому удивлению, целым и невредимым.

Собаки еще немного полежали, потом медленно, след в след, засеменили к деревне. Андрей тем временем разжал сплющенную гильзу и извлек из нее крохотный клочок бумаги. Губы его задрожали, глаза не верили тому, что можно было разобрать из оставшегося текста на выцветшей, пожелтевшей бумаге. Но то, что за последней, стершейся строчкой: «Умрем, но…» отчетливо сохранилась подпись: «Старшина Строганов Алексе… Осип…», подпись его без вести пропавшего отца, – это был факт неоспоримый…

Анатолий Храмутичев
СТИХИ

„Воркута. Воркующее слово…“

 
Воркута. Воркующее слово.
Вот куда спустились с поднебесья.
Обогрелись, выспались, и снова
вертолет заводит свою песню.
 
 
К Северу летим, навстречу осени,
но уйдут из памяти едва ли
пара лебедей на тихом озере,
пара чумов на крутом увале.
 
 
Припаду к округлому окошку,
чтобы и отсюда разглядеть,
как бредет за спелою морошкой
одинокий, сумрачный медведь.
 
 
Экипаж – старательная троица,
в недоступных слуховых шеломах, —
грозового облака сторонится,
над горой проходит эшелоном.
 
 
Горы подползают к волнам шалым,
в море окунаясь с головой,
чтоб далёко за Югорским Шаром
объявиться Новою Землей.
 

„Займища, рощи, урочища…“

 
Займища, рощи, урочища,
вас не спалила война.
Вслушаться, вдуматься хочется
в звучные имена.
 
 
Где-то у старой колодины
Рось начинает разбег.
Древние тайны Родины
дремлют в названиях рек.
 
 
Новые дали осваивая,
из неприметных пока
жизнь отбирает названия,
чтоб сохранить на века.
 

Евгений Александров
„Мне дали место у станка…“
Стихотворение

 
Мне дали место у станка:
– Стой посреди круговорота… —
А я считал: кишка тонка.
Считал: не для меня работа.
 
 
Соцобязательства и нормы.
Проценты. Планы… Шум и гам.
Но я стоял огнеупорно…
И пот катился по щекам.
 
 
Не очень многого добился.
Не очень-то разбогател.
Но я душою распрямился,
Я звезды века разглядел!..
 

Анатолий Жульков
СТИХИ

„Иду сквозь полумрак густой…“

 
Иду сквозь полумрак густой
В погожий августовский вечер.
Плывет хлебов ржаной настой
С полей заречных мне навстречу.
 
 
Врезаясь фарами во тьму,
Гудят, торопятся комбайны.
И сразу видно по всему:
Год нынче выпал урожайный.
 
 
Чтоб годной рожь была вполне,
Чтоб янтарем переливалась,
На каждом вызревшем зерне
Лучами солнце расписалось.
 

„Просыпался рано на заре…“

 
Просыпался рано на заре,
В час, когда туман редел над бором
И кричали бойко на дворе
Петухи разноголосым хором.
 
 
Соловьи звенели в ивняке
Под листвою сочною, густою,
И купалось облако в реке,
И горело – ярко-золотое.
 
 
Стыли травы в капельках росы,
Нежные, зеленые созданья,
И не знали, что удар косы
В одночасье их смертельно ранит.
 
 
Штурмовали пустошь трактора,
Спор ведя с упрямой целиною…
Жизнью, растревоженной с утра,
Открывался мир передо мною.
 

Николай Пудиков
НА ТАЕЖНОМ ПЕРЕГОНЕ
Повесть

1

От станции Дениславль до разъезда Черный Волок было двенадцать километров. На этом перегоне, в пяти километрах от Дениславля, в двух рубленых старых домах жили рабочие-путейцы.

Одну половину двухквартирного дома занимала чета пенсионеров – Василий Никитич и Анна Семеновна. Правда, Василий Никитич хоть и получал пенсию по старости, но поста путевого обходчика пока еще не покинул.

В другой половине этого дома хозяйничали две двадцатисемилетние девушки Зина и Валя, перешедшие в ремонтную бригаду из мостопоезда несколько месяцев назад. Обе они были пересмешницы, хотя никогда не смеялись зло. Просто любили они над кем-нибудь безобидно позубоскалить. И, несмотря на превратности своих судеб и скитальческую жизнь, девчата не унывали. Их не очень-то смущало и то, что из-за какой-то там несчастной пачки сигарет приходилось пересчитывать шпалы до Дениславля. Не собирались же они здесь куковать до старости…

А вот в однокомнатном домике коротали время трое парней, недавно прибывших сюда по распределению после окончания железнодорожного училища: Алька Басов, Сенька Пинаев и Юрка Шмелев.

Шла вторая половина августа.

Ранним субботним вечером парни лежали на койках поверх одеял и читали книги. В Дениславль они идти не собирались, потому что на ужин у них были и хлеб, и концентраты, и тушенка, а фильм, который показывали сегодня в Дениславле, они уже видели. Книги в библиотеке ребята поменяли всего два дня назад. Плохо, что не запаслись сигаретами, маху дали, но ни Сенька, ни Юрка ни за что бы не пошли на станцию ради одних сигарет. Альке хорошо, он не курит, а остальным каково?..

Тишину комнаты нарушал только шелест страниц да изредка скрип койки, когда кто-нибудь поворачивался с боку на бок.

– Гм, вот здорово! – подал голос Юрка Шмелев, читавший довольно потрепанную книгу Панаса Мирного «Разве ревут волы, когда ясли полны?». – Послушайте, как написано:

«– Чипка! – крикнул Лушня. – Да ты не рехнулся ли? Какого черта ты катаешься и рвешь на себе волосы?

Неожиданно раздавшийся смех привел Чипку в себя.

– Братцы! – произнес он жалобно, как ребенок. – Хоть чарочку… хоть капельку… Хоть капельку, а то пропаду! Жжет меня… давит… Пить мне… пить!

– Ну и пей, дурень! – крикнул Лушня, подавая ему штоф водки». Ну как?

Алька с Сенькой молча переглянулись и усмехнулись.

– Эх, пропустить бы сейчас стаканчик портвейна, – сказал Юрка, поднимаясь с койки. Он положил открытую книгу на стол и, похлопав по карманам брюк, спросил:

– Сенька, сигареты есть у тебя?

– Нет, ты же знаешь.

– Я забыл.

– Сходи к Зинке, даст сигаретку.

– Не пойду. Я у нее и так полпачки выкурил.

– Тогда прогуляйся до Дениславля.

– Вот еще, – недовольно проворчал Юрка и, согнув лоточком листок отрывного календаря, стал выковыривать из щели пола трубочный табак.

– Еще два захода, и мне хватит табаку на козью ножку, – сказал Юрка, сидя на корточках.

– Оставишь и мне затянуться, – сказал Сенька, позавидовав находчивости Юрки.

– Посмотрим, – нехотя отозвался Юрка. Он закурил, взял в руки книгу и снова вытянулся на койке. Но тут зазвонил селектор.

– Это тебя, бригадир, – сказал Сенька, не пошевельнувшись на койке. – Наверно, Денисов интересуется, как у нас дела.

– А чтоб прокис этот мастер! – раздраженно проворчал Юрка и повернулся на другой бок. – Опекает, как детей. Будто без него не знаем, что и как делать… Сенька, возьми трубку.

– Ему же бригадир нужен, ты и возьми, – промычал Сенька.

– Значит, курить не получишь, – пригрозил Юрка.

Селектор настойчиво звал к себе, и Алька, не выдержав, встал с койки и подошел к аппарату.

– Да, семьдесят второй слушает!

С минуту Алька молчал, слушая, потом сказал:

– Хорошо, сейчас передам.

– Денисов? – спросил Юрка.

– Нет. Дежурный из Дениславля… К нашим пенсионерам внучка приехала. В гости. На станции сидит. Встретить надо.

– Сама дорогу не найдет, что ли? – сказал Сенька.

– У нее чемодан тяжелый, – ответил Алька. – И сетка. Пойду скажу старикам.

– Они же все равно сами не смогут встретить, – сказал Сенька.

– Надо с майдероном идти, – заметил Юрка. – Большая внучка-то? В смысле, взрослая?

– Студентка.

– Да? – удивился Юрка. Он проворно соскочил с койки и подал окурок Сеньке. – Я пойду встречу. Заодно и сигарет куплю. Прогуляться до Дениславля – пара пустяков. Это мы мигом. Час туда, час обратно, – оживленно говорил Юрка, зашнуровывая ботинок.

– За два часа не обернешься, – сказал Алька, ложась на койку.

– Это почему же? – насторожился Юрка.

– Хромая эта студентка, – пошутил Алька. – Ходит медленно. Может, ее вместе с чемоданом придется везти на майдероне.

Сенька разочарованно присвистнул, а Юрка сморщился и стал медленно снимать ботинки.

– Ногу вчера натер, – пробормотал Юрка. – Распухла, кажется. Ходить не могу.

Алька с Сенькой переглянулись и усмехнулись. Юрка затолкал ботинки под койку и, больше не сказав ни слова, лег и уткнулся в книгу.

– Что ж, придется идти мне, – сказал Алька и стал одеваться.

– Не забудь сигарет купить, – обрадовался Сенька.

– Не влюбись в студентку, – напутствовал Юрка, не отрываясь от книги.

– Постараюсь, – усмехнулся Алька.

После его ухода ребята некоторое время молчали. У Юрки на душе стало как-то скверно. Ему уже не читалось. Койка под ним беспрестанно скрипела. Он думал о том, что здесь, «в этом захолустье», ему предстоит прозябать два долгих года, в то время как его сверстники будут служить в армии. А после армии надо будет приобретать другую профессию, так как он давненько понял, что бригадир пути – не его призвание. Уж слишком туманно он представлял себе эту профессию при поступлении в училище.

Юрка встал, выпил на кухне кружку воды, вернулся в комнату и остановился у Сенькиной койки.

– Ну почему мы здесь торчим? – раздраженно спросил Юрка.

Толстый, неповоротливый Сенька оторвался от книги и непонимающе захлопал глазами.

– Да, почему мы здесь? – вопрошал Юрка. – Почему не по своей воле я должен два года забивать костыли в шпалы? Не-е-ет, вы с Алькой как хотите, а я отсюда смотаюсь.

Он заметно нервничал и говорил повышенным тоном, будто с ним спорили. Он прошелся взад-вперед по комнате и, присев на корточки, стал бумажкой выскребать табак из той же щели в полу.

– Смотаться отсюда не плохо бы, но кто отпустит? – лениво отозвался Сенька, наблюдая, как Юрка сворачивает козью ножку.

– Ничего, отпустят, – заверил Юрка. – Надо сделать так, чтобы они сами тебе предложили убраться. Не угодить начальству раз-другой – вот и все. Собирай чемодан.

– Характеристику плохую дадут, – вслух подумал Сенька.

– Плевал я на их характеристику! В армию с любой характеристикой возьмут. А там можешь показать себя хоть гением… Если ума хватит.

– Надо подумать, – сказал Сенька и, поднявшись с койки, стал добывать табак на самокрутку по методу Юрки.

– Только учти: я тебя не агитирую, – развалившись на койке и затягиваясь козьей ножкой, сказал Юрка. – Я сам по себе. А когда я помашу вам ручкой, тебя или Альку назначат бригадиром. А другого переведут куда-нибудь…

– Я здесь останусь, – сказал Сенька, выпустив изо рта дым. – А то поселят километров за десять от станции, так взвоешь.

– Смотри, тебе виднее.

2

Алька зашел в помещение дежурного по станции и увидел девушку, сидевшую на стуле. Рядом стоял небольшой чемодан, а к нему была прислонена чем-то набитая капроновая сетка.

– За гостьей? – кивнул на девушку дежурный, пожилой мужчина.

– Да, я с семьдесят второго, – сказал Алька.

– Вы за мной? – обрадовалась девушка. Она быстро поднялась с места, засуетилась, стала поспешно поправлять свои короткие черные волосы, синюю кофточку, потом схватилась за чемодан, но Алька молча отстранил ее руку.

– Пошли, – сказал Алька и направился к двери. Девушка подхватила сетку и последовала за ним, но у дверей обернулась к дежурному:

– Спасибо вам большое. Извините за беспокойство.

– Пустяки, – махнул рукой дежурный. – Передай, дочка, привет деду с бабкой. От Михалыча.

– Хорошо, передам, – улыбнулась девушка и вышла на улицу.

Пройдя несколько шагов, Алька остановился и опустил чемодан на землю.

– Подождите меня здесь, я куплю сигарет, – сказал Алька и побежал в железнодорожный магазин.

Купив шесть пачек «Шипки», Алька рассовал их по карманам и вернулся к девушке.

– Зря вы бегали за сигаретами, – сказала она Альке. – У меня целых три пачки «Столичных». Не верите? Я ведь иногда курю. Только не говорите об этом бабушке и дедушке, а то они сердиться будут.

– Ладно, – усмехнулся Алька и спросил: – Как вас звать?

– Давайте познакомимся. Меня зовут Галей, – улыбнулась девушка и протянула Альке маленькую загорелую руку.

– Алька, – сказал Алька и пожал Галину руку, заметно смутившись.

– Признаться, я не думала, что меня придет встречать… чужой человек, – сказала Галя. – Что-нибудь случилось с нашими? Они здоровы?

– Василий Никитич приболел немного, а Анна Семеновна утром приходила сюда… В общем, я не сказал о вашем приезде.

– Значит, они не знают, что я приехала?

– Нет.

– Вот будет для них сюрприз! – радостно воскликнула Галя. И тут же, немного посерьезнев, добавила: – Спасибо вам, что встретили меня. А то как бы я одна…

– Пожалуйста, – не оборачиваясь к семенившей за ним Гале, отозвался Алька. – Я ведь это так… Шел за сигаретами сюда.

Они пришли к тому месту, где на обочине запасного пути Алька оставил привезенный им майдерон. Когда Алька взгромоздил его на рельс, Галя искренне удивилась:

– Ой, какая смешная тележка! Я такой, кажется, никогда не видела. А может, забыла. Я ведь здесь не была уже четыре года.

– Майдерон называется, – сказал Алька. – На нем инструмент возим, а если понадобится, то и шпалы.

Он положил на него вещи и кивнул девушке:

– Все в порядке. Пошли.

Тихо и монотонно загудели колесики майдерона. Алька шел размашистым шагом, ступая и по шпалам, и по балласту между шпал; в своих кирзовых сапожищах ему было все равно. Зато Галя в модных туфельках частила по шпалам, наступая на каждую, и быстро уморилась, раскраснелась и стала отставать от Альки. Он обернулся, увидел, что Галя далеко отстала, и остановился.

– Я совершенно не умею ходить по шпалам, – виновато сказала Галя, подходя к Альке.

– Да нет, это я расшагался…

Дениславль остался за спиной уже в двух километрах, и по обеим сторонам железной дороги возвышалась мрачная тайга. Солнце садилось. Его лучи освещали желтым, неярким светом только макушки вековых елей и сосен.

Теперь Галя шла впереди Альки, по рельсу, балансируя руками и часто оступаясь. Синяя кофточка и темные брюки изящно облегали ее невысокую, плотную фигурку. Алька не сводил глаз с Гали, любуясь ею, и ему вдруг захотелось взять ее на руки и отнести домой вместе с вещичками. Но тут Галя обернулась и весело спросила:

– Алик, вы давно там живете?

В первый миг Альке показалось, что Галя угадала его мысли, но о другом спросила только из приличия, чтобы не смущать его. Он весь вспыхнул, но, придя в себя, проговорил:

– Второй месяц. Нас здесь трое ребят. После училища…

– И вам не скучно?

– Когда как. Но в общем-то ничего, терпимо. Летом здесь хорошо. Зимой, наверно, будет тоскливо.