Текст книги "Молодой Ленинград ’77"

Автор книги: Валентин Костылев

Но сегодня не удивляться было нельзя. Штурмфюрер обнаружил уже три трупа немецких солдат, а русских и следов не было. Россыпи стреляных гильз и больше ничего. Вот тебе и хваленая фонгроссовская интуиция! Он с досадой подумал о том, какую нахлобучку получит в штабе. И вдруг наткнулся на этот полутруп. Русский был жив и кое-что соображал. Исступленный взгляд, которым он обжигал офицера, говорил сам за себя. Тело беспомощно, мысль жива. Можно попытаться открыть коробочку и реабилитировать себя перед начальством.

Штурмфюрер, убедившись, что пленный не способен причинить вреда, наклонился и заглянул в его открытые глаза. Он слышал рассказы о стойкости советских бойцов, но не очень верил им. Фон Гросс считал, что лучшие воины – немцы. Остальные – навоз, который необходимо убрать с поверхности земли. Рассматривая распростертого на траве вражеского солдата, он рассчитывал обнаружить в его поведении смятение, страх, мольбу о пощаде.

Но не нашел. Никаких признаков. Страдание было, страха – нет.

Власов, увидев вблизи мутно-водянистые, словно зачумленные глаза фашиста, содрогнулся. «Примеряется. Будет допрашивать. И пытать. Сразу видно – злой и жестокий. Двинуть бы по его судорожно дергающейся скуле».

Другого оружия, кроме ненависти, у Федора не осталось. Только ненавидеть. Ненавидеть до последнего вздоха. Тогда все кончится быстрее.

Фон Гросс умел читать взгляды. Он отпрянул, будто уклонялся от удара, и визгливо крикнул:

– Ауфштеен!

Власов не шелохнулся. Если бы он мог встать! Он встретил бы врага стоя, а не валялся у его ног.

– Ауфштеен! – повторил офицер и добавил по-русски: – Встать!

Ствол пистолета угрожающе нацеливался на Федора.

С холмов из-за реки подул легкий ветер. Он колыхнул верхушки трав, волнами прокатился по лугу. Федору показалось, что воздух стал свежей, повеяло запахами леса и жирными соками земли.

А что, если встать? Назло всему и все превозмогая! Какая-то небывалая живительная сила пробудилась в нем и распрямилась подобно спущенной пружине. Федор приложил усилие, оперся на непослушные руки и сел. Ни один мускул на его лице не дрогнул, хотя все оно было напряжено до предела. Лишь кривая, недобрая усмешка играла на запекшихся губах.

– Зо, – обрадовался эсэсовец. – Нох айн маль… Озталось зовсем мало.

Он делал подбадривающие движения руками снизу вверх, показывая, как Федор должен действовать, чтобы встать на ноги.

И Федор поднялся. По непонятным законам естества. Наперекор природе. На удивление себе и своим врагам. Он встал, широко расставив ноги, и злым, немигающим взглядом уставился на опешившего гитлеровца.

– Вот… встал… – Федор выдавливал слова, как горячие уголья. Изо рта у него бежала узкая струйка крови. По подбородку она стекала на открывшийся из-под воротника гимнастерки полосатый уголок тельняшки. – Смотри… А хочешь… я тебя…

Вид у Федора был угрожающий. Он сделал шаг вперед. Покачнулся, но не упал. Правой рукой потянулся к поясу за гранатой.

– О, матроз, – удивленно промямлил фон Гросс.

Он инстинктивно отпрянул назад и поднял пистолет. Стоявшие по сторонам от него солдаты оцепенели, боясь что-либо предпринять без команды офицера.

– Ты… попляшешь… – простонал Федор.

Рука не послушалась его. Боль раскаленной плетью хлестнула по всему телу. Мир перевернулся в глазах Федора. Он тихо застонал и, медленно оседая, потерял сознание.

Штурмфюрер досадливо поморщился. Подумав, спрятал пистолет в кобуру. Вынул сверкающий белизной носовой платок, неторопливым движением коснулся уголков рта, восстановив таким способом душевное равновесие.

Очнувшись, Федор не сразу понял, где находится. В глаза бросились кудрявые ветви берез, висевшие над ним. Нежно-желтые, оранжевые, коричневые и еще зеленые листья беззвучно трепетали в воздухе, словно рой разноцветных бабочек. Небо совсем закрылось облаками, и определить время было трудно. Похоже, дело шло к вечеру.

Боль немного утихла, но в голове пульсировал звук, похожий на шум отдаленного дождя. Веяло сыростью и прохладой. Жар сменился ознобом. Хотелось двигаться. Федор попробовал шевельнуть рукой – послушалась. Осторожно ощупал себя. Лежал на плащ-палатке, без ремня, без оружия, без шинели. Пахло лекарством. Подумалось: «Неужели лечили? А почему бы нет? Я им нужен». И снова тревожная мысль: «Будут допрашивать. Держись, Федор».

Попытался повернуть голову. Удалось. Увидел лесную полянку. На другом конце ее, метрах в двадцати, горел костер. Оттуда доносились голоса. А рядом, кажется, никого.

«Может, попробуем, Федор? – сказал он себе. – Попробуем».

Теперь нужно было постараться встать. Для начала хотя бы на четвереньки. А там…

– О, гут! – голос раздался совсем рядом. – Мы желайт шпацирен? Немного гуляйт? Аусгецайхнет. Отлишно.

Федор снова откинулся навзничь и увидел над собой склоненную фигуру штурмфюрера. Та же фуражка. Та же самоуверенная физиономия, лоснящаяся от недавнего бритья. Те же мутно-водянистые глаза. И успокоившаяся скула. Не было только шинели. Офицер был во френче, подпоясанном широким ремнем.

Действительно, фон Гросс чувствовал себя превосходно. Он сытно пообедал, отдохнул и был в гораздо лучшем расположении духа, чем утром. Еще бы! Его доклад о поимке советского разведчика произвел впечатление в штабе. Друзья по телефону поздравляли его с успехом. А начальство ждало от фон Гросса достойного завершения дела. Матроса-фанатика нужно было заставить говорить. Пусть расскажет, что делается на Ораниенбаумском плацдарме советских войск. У немецкого командования имелись смутные опасения, что зимой русские снова попытаются наступать. Но откуда? Непосредственно из Ленинграда? Или из-под Мги? А возможно, как раз с этого «пятачка», за который они так упорно держатся уже больше двух лет?

Пленный должен хоть немного пролить свет на эти вопросы. Не говоря уже о таких, как дислокация и численность войск, система оборонительных укреплений, тактика действий разведгрупп. Обязательно надо заставить его разговориться.

Фон Гросс осмотрелся, прикидывая, как поудобнее устроиться. Откинув полы френча, сел на ствол поваленного ветром вяза. Поставил ногу на лежавший рядом небольшой камень-валун, поросший бархатистым зеленовато-коричневым мхом. Выжидающе посмотрел на распростертого перед ним бойца.

– Ви ист дайн наме? – спросил он так, как учитель спрашивает у прилежного ученика выученный урок.

Голос у офицера звучал вкрадчиво. Стараясь довести до пленного всю суть своего незамысловатого вопроса, он произносил слова медленно и четко, каждое в отдельности. Федор немного понимал по-немецки. Учил в школе. Да и в разведке приходилось сталкиваться. Он без труда понял вопрос. Простейшее дело – спрашивают имя. Мог бы не стараться этот пижон так приглаживать слова. Яснее ясного – на каждом допросе прежде всего спрашивают фамилию, имя, отчество. Даже если они известны. Ничего особенного в этом нет. Вроде знакомства. Может, ответить?

Конечно, лучше бы в открытую. Смотрите, мол, и знайте, что я – рабочий человек, кронштадтский матрос Федор Власов. Да, я боец Красной Армии, разведчик! И плюю на вас, поганых фашистов, с высокой колокольни, хоть и лежу перед вами прижатый к земле. Лежу не потому, что трус или побежден, а потому, что получил тяжелые раны в честном бою… Сказать, отвести душу, а там – будь что будет.

Но нет, нельзя. Не должны узнать враги, что он – Власов. Что ходил в разведку и отстал от своих пятерых друзей. Это уже ниточка, за которую могут ухватиться. Не давать. Разумеется, они не глупые и кое о чем догадываются. Ну и пусть. Пусть думают что хотят. А он будет молчать. Документов разведчики не носят, значит, и говорить не надо. Слова, сказанные на допросе, тоже документ. Молчи, Федор, будто ты онемел. Будто ничего не слышишь.

Штурмфюрер выдержал паузу.

– А-а, ты по-немецки не понимайт, – спокойно резюмировал он. Словно и не рассчитывал сразу получить исчерпывающий ответ. – Тогда я немного могу по-русски. Ты говорийт по-русски?

Вопрос прозвучал издевательски. Комедия кончилась. Начинался настоящий допрос.

Фон Гросс резко встал. Медленно прошелся по полянке. Закурил. Снова приблизился к Власову. С иронией в голосе спросил:

– Ну. Как есть твое имя? Кто есть ты?

Все-таки очень досадно, что нельзя сказать этому лощеному, исходящему самомнением фашистскому офицеру свое имя и профессию. Тогда немец сразу понял бы, что его потуги напрасны. И все бы кончилось мгновенно. Впрочем, нет, не кончилось бы. Добившись ответа на один вопрос, фашист с еще большим рвением стал бы добиваться ответа на второй, И на третий, четвертый… Лучше молчать, Федор.

– Ты не желайт говорийт, – с сожалением констатировал штурмфюрер. – Но я имейт терпений. Я есть спрашивайт. Мне надо необходимо получайт ответ.

– Ничего ты не получишь, – прошептал Федор, почти не разжимая побелевших губ. – Зря время теряешь.

Скорее, это был стон, в котором нельзя разобрать ни слова.

Но фон Гросс обрадовался и стону. Хоть что-нибудь выжать из этого упрямца.

– Как? Что ты говорийт? – оживился он. – Повторяйт.

На лице фон Гросса появилось даже подобие улыбки. Но, встретившись с ненавидящим взглядом Федора, он понял, что радоваться нечему. Похоже, пленный издевается над ним.

– Ты не желайт? – язвительно спросил он. – По-немецки не понимайт. По-русски не желайт. Придется помогайт, Я имейт хороший помощь.

Федор закрыл глаза. Кажется, дело приближается к развязке. Ненадолго же хватило медоточивого гитлеровца. Торопится…

В памяти всплыли картины недавнего прошлого. Изборожденное морщинами, но по-прежнему ласковое лицо матери. Прощальный поцелуй Зины, крепкий, долгий. И полушутя-полусерьезно сказанные слова: «Не забывай, пиши почаще». Как можно забыть? Даже здесь, во вражеском плену, на пороге смерти он ясно представляет ее озорную улыбку, ласковые глаза, кудряшки шелковистых волос, выбивающихся из-под косынки.

Расставаться с мечтой не хотелось. Но Федор пересилил себя и открыл глаза.

По-прежнему трепетали над ним осенние листья. Облака медленно рассеивались. Между ветвями скользнул оранжевый пучок солнечных лучей. И опять спрятался, будто испугался происходящего на земле.

Штурмфюрер стоял в излюбленной позе. Сразу видно – кадровый вояка, любит работать стоя. Правую ногу, обтянутую лакированной кожей сапога, держит на валуне, попирая его древнее происхождение своим величием и абсолютной властью.

Рядом с офицером – три солдата. Стандартные, не выражающие мыслей и чувств лица. Пьяный туман в глазах.

И готовая взорваться лесная тишина вокруг. Хоть бы какой-нибудь жалостливый чибис издал свой пронзительный зовущий крик в знак приближения опасности!

– Я не хотел делайт тебе болно, – штурмфюрер все еще пытался скрыть свое раздражение и говорить примирительным тоном. – Но теперь надо необходимо говорийт. Ты желайт имейт нормальный беседа?

«На кой черт с тобой разговаривать, – мысленно ответил Федор. – Не о чем нам беседовать, фашистская морда».

Вслух Власов не сказал ни слова, но фон Гросс прочел ответ в его глазах.

– Напрасно ты упрямый, – с деланным сожалением сказал штурмфюрер. – Вредно себе делайт, – он не спеша зажег потухшую сигарету. – Ведь мы все знайт. Мы два раза слыхайт ваш раций. Мы все понимайт.

«Ни черта они не знают», – неожиданно улыбнулся Федор. Он почувствовал себя увереннее.

– Нихт лахен! – взвизгнул штурмфюрер.

От раздражения он забыл нужное русское слово.

Теперь Федор уже спокойно и с чувством превосходства смотрел на гитлеровца. Он ясно видел путь и способ борьбы. Пусть он никогда больше не вернется к своим. Пусть погибнет. В конце концов, погибнуть на фронте можно в любой момент. Многие погибают, не успев побывать в бою. А он, Федор Власов, пока сражается. И будет держаться до конца.

– Нам надо необходимо мало, – штурмфюрер, тяжело дыша, вперил в Федора покрасневшие глаза. – Шифр? Код?.. Где переходийт фронт?.. Какие части есть в Ораниенбаум?

Власов слушал как во сне. Жить или умереть – ему было сейчас безразлично. Главное – не потерять контроль над собой. Ведь иногда – он знает об этом – в таких случаях проговариваются подсознательно. Лучше думать о чем-нибудь другом. Какое сегодня число? Уходили семнадцатого сентября. Прошло… раз… два… три дня. Значит, двадцатое. Или двадцать первое? А год? Это он помнит хорошо. Одна тысяча девятьсот сорок третий. Интересно, скоро ли кончится война? Будет мир, мир, мир. Каким он будет? Увидеть бы хоть чуточку, самую малость. Как хорошо все же в лесу! Давно, еще в школе, Федор читал, что в древности на этом месте было море. Теперь где-то здесь зароют его. На дне бывшего моря. В пятидесяти километрах от родного Кронштадта. И печальные березки будут вечно склоняться над ним…

– Кто есть твой командир?.. Где твой дом? – кричал офицер.

Правая скула у него снова дергалась. Он потянулся рукой за пистолетом.

И вдруг из глубины леса донесся крик чибиса. Федор отчетливо услышал его. И узнал. Он узнал бы его из тысячи птичьих голосов. Потому что подражать чибису так искусно умел только один человек – разведчик Иван Хромов.

«Они вернулись, – мелькнула у Федора мысль. – Они пришли за мной». Он был уверен, что боевые друзья не оставят его в беде, при малейшей возможности попытаются выручить. Такое правило у разведчиков. Таков закон войскового товарищества. И вот они здесь, совсем рядом.

Словно радостная волна подхватила Власова. Не обращая внимания на окрики эсэсовца, он закричал чибисом. Он отвечал Ивану. Подтверждал, что жив. Что немцев мало и можно действовать.

Дальнейшие события развертывались стремительно. Не успели фашисты сообразить, в чем дело и чем объяснить странное поведение пленного, как на поляну с трех сторон выскочили Восков, Хромов и Батуров с автоматами на изготовку.

– Хенде хох! – крикнул Николай.

Немецкий офицер вскинул пистолет, но выстрелить не успел. Его опередил Бугров, который, скрываясь невдалеке за сосной, держал эсэсовцев на прицеле. Сраженный пулей лейтенанта, фон Гросс неестественно взмахнул руками и замертво рухнул на землю. Опешившие солдаты послушно подняли руки.

– Вот так-то лучше, – поучал Восков, отбирая у них оружие.

Иван подбежал к Власову, заботливо, как медсестра, расстегнул гимнастерку, разрезал окровавленную тельняшку. И отпрянул: на груди у Федора зияли четыре пулевые раны.

– Федя, браток, потерпи. – Иван склонился над Власовым, стараясь уловить его дыхание. – Немного потерпи. Мы тебя мигом в медсанбат доставим.

Он открыл флягу и влил в рот Федору несколько глотков.

– Спасибо, Ваня, – еле слышно проговорил Федор, чувствуя, как в груди у него разливается тепло. – Я выдержу..» Мы еще споем в нашем лесу… Обязательно…

– И к Зине вернешься, Федя. Она ждет, – продолжал подбадривать Иван.

При упоминании о Зине Власов слабо улыбнулся и закрыл глаза.

Подошел Бугров, спросил осторожно, тихо:

– Жив?

– Будет жив, – отозвался Иван. – Крепкий балтиец.

– Тогда в путь-дорожку. Задерживаться нельзя.

Федор почувствовал легкий толчок и покачивание. Понял: его подняли и понесли. Усилием воли открыл глаза. Носилки, на которых он лежал, несли пленные немцы. Рядом шагал лейтенант Бугров. Его рыжебородое лицо было суровым и сосредоточенным. Впереди мелькала кряжистая фигура Ивана. Сквозь раскидистые кроны деревьев виднелось темнеющее небо.

Покачивание убаюкивало. Власову показалось, что качается не он, а весь лес вокруг него. Опять закружилась голова, к горлу подступила тошнота. Глаза заволокло туманной пеленой.

Где-то далеко в стороне тревожно прокричал чибис. Настоящий луговой летун-забияка. Его голоса Федор не услышал. Тяжелое забытье навалилось на него.

Владимир Пидгаевский
СТИХИ

НА УЧЕНИЯХ

 
Безропотная ночь на полигоне.
Луна ушла прожилками тропинок.
Мой БТР в последнем эшелоне
Упорно разбуксовывал суглинок.
 
 
Туман был крепче выхлопов бензина,
Въедался в души,
Разъедал глаза.
Ревела многоосная машина,
Царапала поверхность и ползла.
 
 
Ночную темень вспарывали взрывы.
И не было врагов как таковых,
И впереди шагали командиры,
Не видевшие в жизни штыковых…
 

НА РОДИНЕ

 
Прошагать бы росой предзакатною,
Пусть кукушки еще не спят
И озера
Стреляют щурятами,
Кряквы крякают на утят.
 
 
Камыши раздвигая бережно,
Заглянуть в голубой простор,
Где натруженный месяц селезнем
Чистит перышки перед сном,
 
 
Где дремучесть лесов без края,
Где кузнечик спит на листке…
 
 
Засыхает заря ржаная
Хлебной корочкой
На окне.
 

Виталий Иванов
В КИНО
Стихотворение

 
Смотрели прямо на меня
Края кровавые воронки,
И я был посреди огня
В кричащем маленьком ребенке.
 
 
Прямой наводкой смерть вела
Огонь из тысячи орудий.
Война давно уже прошла,
Ее почти забыли люди.
 
 
И это – фильм. При чем здесь я,
Для нового рожденный века?
Как дико! Словно муравья,
Вдруг раздавили человека!
 
 
При чем? Но если это мать
В орущем месиве воронки
И мне придется умирать
Вот в этом маленьком ребенке?!
 
 
В кино иль жизни? Тишина.
Все пушки бьют. Темно от боли.
Меня с ума свела война,
И я умру в случайной роли,
 
 
Умру, разбивши свой мирок
Из лун, туманов, синецветий,
Воскресну вновь и выйду в бой
За все, что дорого на свете!
 

Владимир Скородумов
КОМАНДУЮЩИЙ
Рассказ

После поражения фашистской армии под Москвой геббельсовская пропаганда вопила, что причина отступления – плохие русские дороги. А проиграв войну, уцелевшие гитлеровские генералы заявили – виноват фюрер и плохие дороги в России. И выходит: они проиграли войну из-за наших плохих дорог, а мы ее выиграли из-за этих самых дорог.

Увы! И у нас дорожки эти в печенках сидели, хотя они и наши. Поведешь радиороту, бывало, после дождика – и стоп! Задние колеса крутятся, а машина ни с места. И пошло: раз, два, взяли! Раз, два, взяли! В других частях легче, а каково было мне? В роте восемьдесят человек без малого, и хотя все они в шинелях, но сорок солдат носят юбки. И когда эти солдаты начинают визжать: раз, два, взяли! – то и остальные сорок ослабевают от смеха.

Однажды в самую распутицу по раскисшим дорогам штаб фронта совершал марш. Войска наступали, ушли далеко вперед.

К вечеру с большой натугой рота сосредоточилась наконец на новом месте. Не прибыла только одна радиостанция. Но я не беспокоился. Она была оставлена на старом месте для поддержания связи. Прибудет позже. К тому же на ней один из лучших водителей роты, ефрейтор Дудкин. Действительно, часа через два, когда рота была уже накормлена и все понемногу утряслось на новом месте, появился Дудкин. Он был встревожен. Его тревога передалась и мне.

– Где радиостанция? – был мой первый вопрос.

– Радиостанция на месте.

– Исправна?

– Исправна!

Я успокоился. А шофер стоит, мнется.

– Что же случилось? Что тянешь резину? Или как у прекрасной маркизы – радиостанция исправна, но машина сгорела?

– Товарищ капитан, – решился наконец водитель, – командующий фронтом приказал передать вам, чтобы меня откомандировали в боевую часть.

В первое мгновение я совершенно не мог уяснить значения его слов, хотя вроде бы все понял. Радиостанция роты обслуживала непосредственно штаб фронта, но командующий был для меня фигурой настолько недосягаемой, что я заорал на водителя:

– Чего чушь мелешь? Какой еще командующий?

– Наш командующий, товарищ капитан, генерал-полковник.

«Что за чертовщина!», – подумал я и опять напал на шофера:

– Где ты его встретил? Куда ты полез?

– На дороге встретились, товарищ капитан, а к нему я не лез. Позвал сам.

И водитель доложил следующее.

Его радиостанция еще два часа продолжала работать на старом месте, затем, свернув связь, выехала к новому месту дислокации. Движение на шоссе шумное и бойкое. И справа, и слева на каждом километре буксует машина. Но водитель радиостанции опытен, он успешно ведет машину в нескончаемом потоке, умело обходя опасные места. Он удачно миновал город – новую базу снабжения фронта, перед которым было особенно интенсивное движение, и выехал на проселочную дорогу в направлении штаба фронта. И вдруг сзади раздался настойчивый сигнал. В лицевое зеркало водитель увидел легковую машину. Сигнал повторился – уступай дорогу. Но свернуть с середины дороги – значит застрять, у радиостанции только один мост ведущий. И водитель прибавил скорость, надеясь где-нибудь впереди пропустить назойливый «виллис». Но тот не стал ждать – это же вездеход. Он свернул с дороги, обогнал радиостанцию и остановился. Дверца заднего сиденья мгновенно распахнулась, из «виллиса» выпрыгнул офицер в кожаной куртке и подбежал к водителю радиостанции. Откинув дверцу, скомандовал:

– К командующему!

А там разговор короткий:

– Почему не уступал дорогу?

– Не слышал, товарищ генерал!

– Из какой части?

– Из радиороты штаба фронта.

– Передай командиру роты, чтобы откомандировал тебя в боевую часть!

«Виллис» рванул вперед, а водитель поплелся к своей кабине.

У меня не было причин не верить Дудкину – все, что он рассказал, звучало правдоподобно. Отчитывать его не было никакого желания. Что толку?! Но его дважды повторенное: «Когда прикажете убыть, товарищ капитан?» и бодрый голос вызвали во мне подозрение. Далеко не всем нравится служба в штабе фронта. В роте, пожалуй, не сыскать было ни одного солдата, который не обратился бы ко мне с просьбой отправить его на фронт.

Солдат есть солдат. Раз война – он жаждет подвига, ему нужен бой. Он стремится сойтись с врагом лицом к лицу, видеть противника. Если он водитель, ему необходимо крутить баранку пусть под обстрелом, бомбежкой, но чтоб его машина шла: везла бы боеприпасы, тянула бы за собой пушку, подбрасывала бы прямо на передовую доблестную пехоту. Короче, шофер хочет чувствовать бой. Вот это дело. Тут и радостное напряжение, тут и мужество, и опасность. А что в нашей роте?

Радиостанция стоит, и шофер стоит. Или часовым возле нее, или дневальным по роте. А то и картошку чистит на кухне. Один из водителей, жалуясь на судьбу, прямо сказал: «Что я отвечу дома, когда спросят после войны, как воевал? Уже год на фронте, а немца еще не видел, даже пленного».

Трудно мне было отбиваться от этих назойливых атак, как ни напрягал я свое красноречие, как ни прибегал к высоким словам, доказывая, что в штабе фронта тоже вершится подвиг. Но попробуй убедить молодого, цветущего парня, что чистить картошку на кухне за сто километров от фронта – это подвиг. В конце концов приходилось прибегать к безотказному аргументу: «Служи там, где приказано. Кругом! Шагом марш!»

Девчата, вот те молодцы. Ни одна ни разу не заикнулась, чтоб ее отправили в часть. Тоже солдат, и службу несет хорошо, а все же оставалась женщиной. А женщина, как известно, быстро привыкает к родному очагу, и ничего другого ей не надо.

Были попытки и у Дудкина распрощаться с безопасной, но прозаической службой в радиороте. «Уж не легенду ли сочинил Дудкин? – мелькнула у меня мысль. – Все выглядит правдоподобно, мог думать он, не пойдет же ротный к командующему проверять».

Но нет. Когда ефрейтор почуял подозрение, проскользнувшее в моих вопросах, он с обидой сказал:

– Товарищ капитан, ведь я кандидат в члены партии. Мне в самом деле давно хочется на фронт, и я вас просил об этом, но обманным путем не стал бы добиваться.

– Хорошо, Дудкин, верю, что так и было. Но как ты смел командующему не уступить дорогу? Ты же не мог не знать, что за такое по головке не погладят.

– Не знал я, что это командующий. Думал, простой полковник.

– И полковнику уступать надо!

– Если бы уступил, и сейчас бы сидел в кювете. И вам бы лишние хлопоты – искали бы меня.

– Спасибо, Дудкин, за заботу обо мне. Но хлопот мне ты сделал больше.

– Виноват, товарищ капитан.

– Ну, ступай, – махнул я рукой.

Дудкин переступил с ноги на ногу и продолжал стоять.

– Иди! Отдыхай!

– Так я, значит, буду собираться, товарищ капитан… Кому прикажете передать машину?

– Не торопись!

– Товарищ капитан, ведь командующий приказал…

Пришлось на Дудкина прикрикнуть. Только после этого он вышел.

На другой день я доложил начальнику связи фронта о происшествии с Дудкиным и закончил свой доклад просьбой:

– Товарищ генерал, разрешите не отправлять Дудкина!..

– Как это разрешите не отправлять, приказал-то командующий… Отправляй, и точка.

Я не унимался:

– Товарищ генерал, водитель – опытный, хороший, надо доложить командующему…

– Нет уж, благодарю. Если командующий тебе приятель, то можешь доложить, а у меня нет никакого желания докладывать ему по такому вопросу.

И генерал повесил трубку.

История с ефрейтором Дудкиным продолжала меня волновать и на следующее утро. Разговор с генералом меня не удовлетворил. Во всем этом происшествии меня настораживало одно – откомандируй я Дудкина, при следующем перемещении ни один водитель радиостанции не будет уступать дороги. Хоть все маршалы будут сигналить сзади – не уступят. Отправляйте, мол, на фронт, и баста!

Дудкина надо отстоять, но как? Решил переговорить с адъютантом командующего майором Пугавкиным. Лично с ним я был знаком. Правда, знакомство состоялось при довольно щепетильных обстоятельствах. Пугавкин до потери дара речи был влюблен в радистку моей роты Галю Блатову. Но сердцеедов, а их было немало, в роту я не допускал, отлучки из роты также были исключены. В этих вопросах я был непреклонен и беспощаден. Когда однажды мне доложили о самовольной отлучке радистки Зои Ляшенко, я приказал открыть недействующую трансформаторную будку и посадил ее туда на трое суток. С тех пор ни одного нарушения.

Майор Пугавкин дважды обращался ко мне по секрету с просьбой: разрешить Гале после вечернего дежурства побыть с ним часок. Первый раз я отказал. При этом напомнил, что рядовой Блатова – солдат. И если ему так хочется побыть часок с солдатом, то как майора и адъютанта командующего могу его уважить и отпустить своего ординарца ефрейтора Митьку, балагура и плясуна. Пугавкин, помню, обиделся и, ничего не сказав, ушел.

Второй раз не отказал. То ли он более настойчиво просил и убедил меня в самых благих намерениях, то ли мелькнула мысль, что, может быть, нужда заставит и самого меня когда-нибудь обратиться к нему за помощью, не помню. Во всяком случае, отпустил солдата Галю, к его великой радости. И вот теперь, действительно, вынужден обратиться к нему.

«Ну что ж, – думал я, – не поможет, пусть забудет, где Галя служит, – близко к роте не подпущу».

Предварительно позвонил адъютанту. Он был свидетелем вчерашнего конфуза с Дудкиным.

– Ведь вот шельмец, – высказал свое негодование Пугавкин, – хотя бы остановился. Мы пошли на обгон по обочине, а он себе жмет на всю железку!

Я кратко изложил истинную причину его упрямства и высказал свое желание не откомандировывать водителя. Но как это сделать, мол, не приложу ума.

– А с начальником связи вы не разговаривали? – спросил Пугавкин.

– Куда там! Не хочет идти к командующему.

– Да! – вздохнул адъютант. – Все они его боятся.

И он замолчал. Молчу и я. Держим трубки у уха – я чувствую его дыхание, он – мое. Наконец Пугавкин заговорил:

– Мне одному заводить разговор с командующим будет некорректно, вы понимаете. Но если вдвоем – операция может пройти успешно.

Разработали следующий план. К пяти часам дня прихожу к домику командующего, охрана будет предупреждена, меня пропустят. Адъютант встретит у входа. Командующий с двух до четырех, когда не в войсках, отдыхает. Ровно в пять пьет чай в садике возле дома. В этот момент мы вместе с адъютантом подойдем к нему.

– Не влетит нам? – с опаской спросил я.

Подумав, Пугавкин ответил:

– Не думаю. В это время у него, как правило, хорошее настроение. Склонен к шутке. Разговаривает по-домашнему… Самое худшее – прогонит обоих, как и твоего водителя.

– Так вы рискуете, товарищ майор? – забеспокоился я о нем.

– При некоторых обстоятельствах полезно и рискнуть, – недвусмысленно ответил он.

Зеленым прибоем цветущих ветвей захлестнуло домик командующего. Они прорывались через забор, который начал просматриваться только с того момента, когда я вплотную подошел к нему. Калитка также была опоясана зеленым кольцом сверху донизу, и нежные листочки фруктового дерева скользнули по щеке, как бы пожелав мне успеха и пропуская в сад.

Возле приземистого побеленного домика стоял большой стол, накрытый скатертью, вокруг стола – стулья.

Командующий в кителе, накинутом на плечи – день был солнечный, теплый, – сидел за столом, а повар в белом фартуке ставил перед ним посуду. Только подойдя ближе, я увидел и самовар, стоящий на столе. Легкий пар весело подымался над ним и таял в прозрачном воздухе.

Сердце учащенно забилось, когда я переступил порог калитки и увидел массивную фигуру генерал-полковника. У него, казалось, все было необычных размеров: ноги, руки, голова. И от этого я почувствовал себя совсем незначительным. Однако задумчивая зелень ветвей вокруг, сверкающий самовар и полная тишина в саду подействовали успокаивающе.

При нашем приближении – я шел сзади – командующий поднял голову. В этот момент повар ставил перед ним большую фарфоровую чашку чая. Черты лица генерала были выразительные и крупные. Меня вновь охватил трепет, когда я встретился со взглядом его больших выпуклых глаз. Я уже вышел из-за спины адъютанта и стал рядом.

– Товарищ командующий! – уверенно проговорил адъютант. – Командир радиороты просит разрешения обратиться к вам.

– А что случилось?..

Я сообразил, что настало время говорить мне.

– Товарищ командующий… – Голос мой сильно дрожал, после первых же слов в горле что-то сжалось, и мне пришлось откашляться. Начал снова и громче, боясь, что опять перехватит дыхание: – Вчера водитель радиостанции вас задержал…

– Так что же?..

В голосе командующего прозвучала ироническая нотка, и заранее приготовленная фраза, выученная мной наизусть и, казалось, самая убедительная и трогательная, сразу вылетела из головы. Я выпалил на одном дыхании:

– У наших радийных машин очень низкая проходимость – один мост ведущий. На такой дороге чуть в сторону – и сиди. Вот он и погнал вперед что есть духу, надеясь разминуться. Не знал, кто за ним. Перепугался, когда узнал…

Командующий нахмурился и, мне показалось, призадумался. Затем я услышал его твердый густой бас:

– Петя, соедини-ка меня с начальником связи.

И тут я почувствовал, как задрожало мое правое колено. Потом мне показалось, что туловище стало медленно клониться вправо. Разумом понимал, что по-прежнему стою по стойке «смирно», но физическое ощущение было таким, словно я вот-вот упаду. Нарушение моего душевного равновесия не ускользнуло от командующего.

– Садись, капитан. Васька! Налей ротному чаю.

В ту же секунду появился исчезнувший повар в белом фартуке и ловко наполнил из самовара и сервизного чайника чашку. Я сразу было хотел исполнить приказание командующего, но не смог. Еще ощущал, что стою, перегнувшись вправо, и боялся сдвинуться с места, чтобы не упасть.

Адъютант между тем подошел к телефонному аппарату, стоявшему слева от стола на простой солдатской тумбочке, и, услышав ответ, подал трубку командующему. Шнур был длинный – командующему не пришлось менять положение. Только теперь я заметил закатанный брезент, лежавший на металлических кронштейнах под самой крышей. В случае дождя над накрытым столом сразу возникнет крыша.