Текст книги "Крот Камня"

Автор книги: Уильям Хорвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

Триффан дотронулся до одного из кусков породы и услышал донесшийся из-за камня глухой звук. Он снова дотронулся, и тут услышали все: мимолетный, очень далекий звук, про который нельзя было сказать с уверенностью, будто он существовал на самом деле. Похожий на отголосок бегущих по дальнему-дальнему тоннелю лап, который тут же исчезал, так что кроту оставалось лишь гадать, слышал ли он его вообще.

Звук был настолько соблазнительный, что Триффан снова дотронулся до камня и опять не смог точно уловить раздавшийся звук. Не звук – звуки. Крики, беготня, снова крики… и вот в зале, где они все находились, послышался слабый отголосок материнского зова, который был им уже знаком. Потом эхо от рыка ревущей совы, тоже очень далекое, – совы, кружившей над их головами по поверхности, там, где по небу начинал разливаться свет зари.

– Надо идти! – сказал Триффан.

С этими словами он повернулся и непроизвольно коснулся одной надписи на стене. Провел когтем от начала до конца, и в ответ последнее произведение Данбара зазвучало из-за заложенного камнями портала, зазвучало с нарастающей силой и абсолютно отчетливо. Вопль, ужасный, долгий, – роды. Да, и тут же вопль самки, сражающейся за жизнь своего детеныша, дерущейся изо всех сил в отчаянии, что не удастся сохранить его. Вопль повторился восемь раз, потом писк малыша, исполненный такого же отчаяния, как крик матери.

Вслед за этим – извлечение сущности из всего, что они слышали ранее: голоса малышей, подростков, молодых кротов – и этот материнский вопль, смешавшийся с голосами других самок. Потом голос крота, старческий, усталый, зовущий, умоляющий, протестующий, – и снова проходящий весь путь во времени обратно: к юности, к детству. А в самом конце – самый краткий и прекрасный момент из всего, что им довелось услышать, такой краткий, что они едва осознали, что услышали его: звучание Безмолвия.

Но тут снова раздался шум ревущей совы, кружившей над их головами, и Безмолвие ушло.

С его исчезновением снова стали слышны вопли – само олицетворение ужаса: крики детенышей, родовые муки, звуки жизни, звуки смерти. И невосполнимая горькая утрата.

– Фиверфью! – закричал Триффан.

Его крик слился с воплями, сотрясавшими зал, он повернулся, бросился к выходу, от которого, казалось, ответвлялось сто дорог, и все в разные стороны, и побежал. Триффан не разбирал, куда он бежит, Спиндл и Мэйуид следовали за ним, и у них в ушах гремело все, услышанное до сих пор. Только звуки нс были больше простыми и осмысленными. Звук Устрашения – голоса старых кротов и молодых, добрых и злых, самок и самцов, мрака и света. Вокруг все перепуталось. Смятение увлекало кротов вниз, в глубину, их бег превратился в бегство, оно длилось очень долго, и при каждом шаге они продолжали слышать и вопль роженицы, и отчаянный писк и понимали: совершается что-то невероятно жестокое.

Никому, кроме этих трех кротов, никогда не приходилось испытывать таких мук, никого не охватывала подобная паника. Триффан заблудился. И Мэйуид, и Спиндл тоже заблудились в звуках, которые постоянно нарастали, как будто, пока они бежали, вокруг них гремел весь кротовий мир, весь его свет, вся его тьма.

– Тихо!

Триффан остановил друзей и, положив большие лапы им на плечи, притянул к себе, словно хотел передать им свою силу.

– Не двигайтесь, – прошептал он, поглаживая обоих и глядя на них с необыкновенной нежностью. – Успокойтесь. Путь наружу не здесь.

Позже, когда в ходы проник свет зари и искусственно яркие, зловещие огни ночи сменились сероватыми тенями, звуки стихли и зал, в котором они находились (или это были ходы?), показался кротам огромным, простирающимся и вперед, и вверх, над ними, и вниз, и назад, словно для того, чтобы дать почувствовать кротам их ничтожность.

– Тихо! – повторил Триффан, и это был не приказ, скорее, призыв к тишине.

Потом рядом прозвучал первый из услышанных ими голосов – голос старого крота. Сначала он казался глухим, но по мере воцарения тишины становился все яснее. Он произносил какое-то слово, имя, их имена. Впоследствии они говорили, что каждый услышал свое имя, произнесенное этим кротом.

И каждый понял, кто этот крот.

Для Спиндла это был зовущий его Брейвис. И Спиндл заплакал.

Для Мэйуида это был крот, который нашел его, когда он, совсем малышом, был замурован в норе, а потом вырастил. Голос снова шепотом звал его, уговаривал, вел по темным ходам на далекий свет Слопсайда. Бедный Мэйуид заплакал.

А для Триффана это был Босвелл, любимый старый Босвелл, скрытый за сероватыми тенями, умоляющий его прийти, потому что прошло так много, так много времени. И Триффан готов был прийти к нему.

– Приди ко мне, приди… – говорил старый Босвелл. Он выглядел таким дряхлым и морщинистым в предрассветном сумраке, который, казалось, был границей Безмолвия.

– Ты же в Верне, ты же теперь в Верне, – шептал Триффан.

– Да, – отзывался Босвелл. – И тебе пора прийти сюда. Ты достаточно силен. Следуй за мной и веди за собой остальных. Следуй за мной…

И тени задвигались, размеры зала сжались, и Триффан, все еще не отпуская своих друзей от себя, подтолкнул их, сначала одного, потом другого, вывел, несмотря на их слезы, из этого около-Безмолвия, увел от этих смертных воплей, повел вперед, говоря:

– Пойдем, Босвелл укажет нам – куда. Пойдем…

❦

Потрясенные, измученные, три крота выбрались из ходов Данбара наружу у того хода, где начали свое путешествие. Небо над Веном было исполосовано красно-кровавыми лучами рождающегося солнца. И Триффан понял, что дети его родились и он опоздал, не успел вернуться к Фиверфью и помочь ей… и понял, что так предопределил Камень.

И все же Триффан побежал, побежал как только мог быстро, из Истсайда в Вестсайд.

– Триффааан!..

Он оставил далеко позади Спиндла и Мэйуида.

– Триффааан!..

Без единого слова он проскочил мимо Хита и бросился в темноту. Триффан знал, что там найдет.

Стены хода как будто летели на него, впереди темнота и…

– Триффан!

И вот она, здесь. Его Фиверфью.

Перед ней на полу лежал и пищал один-единственный детеныш, самец. Она была вся в крови, и все же ее, измученную, слабую, вел инстинкт. Фиверфью сражалась до конца.

– Триффан! – вскрикнула она, схватила зубами своего единственного оставшегося в живых детеныша за загривок и побежала с ним мимо Триффана навстречу Спиндлу, Мэйуиду и Хиту. Она положила малыша рядом с ними и обернулась, готовая одна встретить обезумевших кротов, гнавшихся за ней.

Нет слов, которые могли бы описать эту сцену, вероятно финальную в истории системы Данбара. Старые кроты, кроты вымирающего вида, дряхлые и растерянные, озлобленные, больные. На их губах и когтях – кровь, кровь детенышей, которых родила Фиверфью, детенышей, которых они растерзали. А во главе толпы – омерзительная, злобная, переполненная ядом горького бесплодия Сквейл, которой поручили наблюдать за Фиверфью, которая приказала убить детенышей, всех до единого.

Нет слов, которые могли бы описать шум, производимый этой толпой, звуки, издаваемые охваченными яростью калеками.

Нет слов описать рожденную ими жестокость.

Триффан не стал их убивать. Зачем? Эти кроты и так были уже мертвы. Он медленно пошел им навстречу – и этого оказалось достаточно: жаждущая крови толпа превратилась в кучку жалких созданий, слишком жалких, чтобы порядочный крот стал марать о них свои когти. Потом они крадучись, с виноватым видом разбрелись, тщетно пытаясь очистить кровь со своих когтей, – ушли в свои ходы, где им суждено будет скоро умереть.

❦

Фиверфью осталась жива. Триффан остался жив. Их детеныш остался жив – на какое-то время. И система делала вид, что ничего не произошло. Только по ночам кроты шептались.

Встало солнце, но Триффан не видел его. Глаза его потускнели, он пал духом.

Старлинг родила четверых малышей, и Хит держался поблизости, сторожил их. Доброе известие – эти детеныши. Смех звучал в ходах Вена – смех, скрывающий тени, о которых все знали.

Какое-то время сын Триффана был жив. И бедная Фиверфью кормила малыша, как могла, своими изъеденными лысухой сосцами, не принимая никаких слов утешения. Потом его не стало. Он все больше слабел и в конце концов умер. После этого все показалось ненужным. Там, где он лежал, было теперь великое молчание, неизведанное, бесплодное. Но одну его сторону находился Триффан, по другую – Фиверфью. Говорить друг с другом они не могли.

За что покарал их Камень?

– За что?

Что могли ответить на это Спиндл или Мэйуид? Ничего. Только ждать. И в конце концов посоветовали уйти.

– Я не пойду! – заявила Старлинг. – У меня дети. И вообще, здесь не так уж плохо, правда-правда. И еще – удивляйтесь, удивляйтесь! – Я буду нужна Фиверфью. – Старлинг улыбнулась. Теперь это была взрослая, заботливая, уверенная в себе кротиха.

– Но и она пойдет с нами…

Старлинг покачала головой:

– Она не готова к этому, только вы, наверное, не понимаете. Она еще не распрощалась.

– Но, восхитительная Мадам…

Старлинг ласково дотронулась до Мэйуида:

– Глупенький, я же не останусь тут навсегда. Только пока мои дети подрастут. Чтобы научить их всему, чему смогу. А потом я отправлюсь домой, в Данктонский Лес. Правда-правда! И возьму с собой Фиверфью. Честное слово! Нужно найти Лоррен и Бэйли… Правда-правда!

Старлинг была права, Фиверфью отказалась идти. И от этого Триффан, к своему стыду, почувствовал облегчение.

– Лысуха, Старлинг…

– Но ведь Мэйуид жив, и у него осталось всего несколько шрамов.

– Да, – прошептал Триффан, – да, всего несколько шрамов.

Потом Триффан пошел к Фиверфью и попытался поговорить с ней, но слова не шли у него с языка. Тогда Фиверфью подошла близко, нежно обнюхала Триффана, и они осмелились взглянуть друг на друга. Говорить они по-прежнему не могли. Между ними было молчание, которое вобрало в себя их детенышей и боль всего кротовьего мира, все его надежды, а смерть малышей – всю жестокость и ужас этого мира. Осталось лишь пустое молчание.

– Что нам делать? – спросил наконец Триффан.

– Пу-у-усть бу-у-удет по во-оле Ка-а-амена, – ответила Фиверфью. – До-о-оро-огой Триффан, крот мо-ой, бу-у-удем ли мы когта-нибу-уть фме-есте? – В ее мелодичном голосе слышалась смертельная тоска. Триффан не понимал, почему они расстаются, но не находил слов, чтобы помешать разлуке.

– Если мы сохраним верность и преданность друг другу, я думаю, Камень снова сведет нас, – проговорил он.

– Мо-ой ми-илый, я от-тшень лю-ублю-у тебя-а-а. Я хо-очу, ш-штоб у на-ас бы-ыли де-е-ети.

– Ты – единственная, кого я любил, я никогда никого больше не полюблю, – прошептал Триффан.

Но Фиверфью приложила свой коготь к его губам, прерывая слова, которые в один прекрасный день могут оказаться ложью. Триффан скользнул взглядом по Фиверфью, изуродованной лысухой, и прикоснулся к больному месту.

Фиверфью улыбнулась:

– Не бо-о-ойся, я-а-а не умру-у. Ка-а-амен изле-е-ечит меня-a. Не бо-ойся, любо-овь мо-оя, не бо-ойся.

И снова между ними стояло молчание, одолеть которое не могли никакие слова любви, никакие слова надежды, обещавшие лучшие времена. Поэтому, расставшись, они почувствовали облегчение. Каждому предстояло пережить это молчание и ждать встречи.

❦

Вскоре Триффан, Спиндл и Мэйуид ушли из Вена. Славный Мэйуид должен был прокладывать путь на север, откуда донеслись до них призывы старого Босвелла, на север – за Темную Вершину, в страшный Верн.

Хит спокойно попрощался с ними. Он дотронулся до Триффана и Спиндла и напоследок на минутку задержался около Мэйуида, с которым подружился.

– Об одной вещи я, назойливый Мэйуид, хотел бы тебя попросить, – проговорил Мэйуид.

– Давай, приятель, я выполню твою просьбу, гели смогу.

– Люби и охраняй нашу восхитительную Мадам, в когда она захочет идти домой, помоги ей.

– Хит об этом не забудет. А теперь убирайся, иначе Хит расплачется, а это не по его части, – ответил Хит.

Мэйуид догнал Триффана и Спиндла и повел друзей на север, в Верн.

❦

А в Истсайде этой умирающей системы Старлинг играла со своими детьми. Фиверфью была рядом. Другие кроты держались от нее подальше, напуганные болезнью Фиверфью.

Однако малыши часто резвились у самого бока Фиверфью, и Старлинг не запрещала им этого. Она сама долго находилась под опекой Мэйуида, на коже которого были шрамы после перенесенной лысухи, и не боялась за своих детей. Какой-то древний материнский инстинкт подсказывал Старлинг, что хорошо, а что плохо, и, когда Фиверфью пела малышам, Старлинг считала ее песни лекарством для выздоровления подруги. Пусть малыши освоят все, чему их учит Фиверфью. Правильно, что Триффан ушел. И все же Фиверфью сейчас очень плохо. Но об этом Старлинг не говорила, надеясь в будущем с помощью Камня исправить причиненное Фиверфью зло.

– Фиверфью?

– Что-о, до-орога-ая-а?

– Ты расскажешь моим детям о Камне, когда придет время, а заодно и мне?

Фиверфью ласково кивнула, подумала о молчании, которое пролегло между ней и Триффаном, и улыбнулась. Обязательно должен отыскаться какой-нибудь способ заполнить его, и Камень найдет этот способ, и Триффан тоже узнает об этом!

– Расскажешь? – повторила Старлинг.

– Ра-асскажу-у.

– А мне можно будет послушать, или это только для детей?

– Можно, милая, можно.

Глава семь

Расхождение во взглядах приводит порой к тому, что формируется новая община, которая роет собственные подземные ходы и находит новые места для встреч. С теми, кто не хотел молчать о своей вере, так и случилось.

Например, в Карадоке местом паломничества служили давно покинутые Камни. Туда приходили новообращенные, там на тайных сборищах смелые верующие свершали свои обряды. Но в системах, захваченных грайками, приближаться к Камням было опасно, потому что они охранялись и кроту, застигнутому патрулями, грозило подвешивание. Поэтому в таких системах верующим приходилось выбирать места менее приметные, но чтобы их легко могли найти простые кроты, знавшие о них понаслышке. Подобные сведения передавались на ухо, шепотом. Часто эти места становились небезопасными, и, лишь когда бдительность патрулей ослабевала, там можно было собираться снова.

Естественно, в Семи Древних Системах или, по крайней мере, в таких, как Эйвбери, Данктон, Шибод и Роллрайт, оккупированных грайками, патрули и наблюдатели за Камнями всегда были начеку, особенно в периоды солнцестояния, когда верующие любили посещать Камни. Говорят, даже во времена наиболее суровых гонений Камни посещались и в Самую Долгую Ночь, и в День Летнего Солнцестояния. В Книге Мучеников записаны имена нескольких последователей Камня, которых вера приводила к Камням, хотя они знали, что это будет стоить им жизни. Так погиб почтенный Гербарт из Эйвбери в мрачные времена Клейна, так Феррис отдал жизнь в Файфилде в эпоху правления Льюкнора, а в ближайшем прошлом досточтимый Брамблинг принял мученичество в Семи Холмах от когтей грайков.

Тому, кто хочет узнать о самом начале великой миссии Триффана, придется отправиться в Роллрайт, скрываясь между стволами дубов, прячась в золе, которой там покрыта земля к юго-востоку от Камней. Со смирением и мужеством Триффан дерзал говорить миру кротов о Камне так, как учил его сам Босвелл.

Роллрайт, как и Эйвбери, окружен кольцом Камней, но, конечно, во времена Хенбейн Камни бдительно охранялись на случай, если его последователи попытаются выйти на поверхность и прибегнуть к их целительной силе. Но имелись в Роллрайте и другие Камни, на которые грайки не обращали внимания, может быть, потому, что названия их были непонятны и загадочны. Эти Камни казались грайкам неподходящими для сборищ инакомыслящих.

Эти загадочные Камни, которые высятся к юго-востоку от кольца и словно жмутся друг к другу, как будто защищая один другого, суеверным кротам в старину, возможно, представлялись похожими на больших неподвижных горностаев, шепотом переговаривавшихся перед молитвой. И потому местные кроты называют эти Камни Шепчущими Горностаями.

Только слабый ветерок проникает на огороженную ими территорию, потому что лежат они под защитой холма, на котором возвышается Роллрайтское кольцо.

Там и собирались камнепоклонники, почти под носом у патрулей грайков, и шепотом вершили свои обряды, просили у Камня вернуть кротам Свет и даровать Безмолвие.

Иногда под Шепчущими Горностаями собирались лишь двое или трое кротов, потому что большие группы жестоко преследовались и выслеживались шпионами сидима. Многие пропали без вести или были убиты на месте. Но всегда приходят другие, чьи сердца озарил Свет Камня, и потому они осмеливаются открыто проповедовать свою веру.

Такие кроты, когда Триффан путешествовал с друзьями по Вену, жаждали его возвращения; ибо время раскола и смуты – трудное время для одиночек. Крот роет и роет свой ход в черной ночи, и лишь вера, надежда и любовь могут указать ему верное направление.

Что же удивительного в том, что в такое время, когда для верующих весь мир был сплошной темной ночью, тоска по Камню и его Безмолвию воплотилась в страстном ожидании Крота Камня?

«О, именно сейчас, Камень, пошли его нам на помощь!» – такую молитву чуткий крот мог бы подслушать у Шепчущих Горностаев.

❦

Триффан, Спиндл и Мэйуид обнаружили, как и многие путешественники до них, что обратный путь всегда быстрее и легче. Хотя их и подстерегало много опасностей и неожиданных препятствий, дорога оказалась не слишком трудной, и скоро они добрались до богатых червями почв, где можно было сделать передышку, не подвергаясь опасности. Они отправились в путь в мае, уже к середине июня сумели выбраться из самой опасной зоны Вена и затем стали продвигаться на северо-запад, к Роллрайту. Триффан надеялся дойти туда до Летнего Солнцестояния.

Хотя они пропустили встречу со Скинтом и Смитхиллзом в Самую Долгую Ночь, их соратники перед уходом могли оставить какое-нибудь послание, рассчитывая, что Триффан и его спутники придут в Роллрайт.

Сначала путешественники шли быстро, но в июне стали продвигаться много медленнее и к Дню Летнего Солнцестояния все еще не добрались до окрестностей Роллрайта.

Но Триффану была известна цель, от Босвелла он знал о Шепчущих Горностаях. Это было неотъемлемой частью той науки, которую должны постигнуть кроты-летописцы в ходе обучения.

Спиндл и Мэйуид оба заметили, что Триффан, который был внешне спокоен и молчалив и в то время, когда Фиверфью стала его подругой, и во время ужасных испытаний, связанных с ее родами, сделался еще тише и молчаливее, когда покинул Вен. Хотя, пожалуй, слова «спокойствие» и «молчаливость» неточно передают его состояние. Мэйуид и Спиндл не наблюдали у него проявлений скорби и чувства потери, которых можно было ожидать. Его молчание не являлось также и признаком опустошенности после несчастья в Вене. Скорее, оно свидетельствовало о внутренних метаниях и сомнениях, одолевающих крота, когда он вынужден немедленно взяться за дело, не чувствую себя полностью готовым.

Спиндл хорошо знал Триффана и поддерживал его, и только они двое знали, в чем состояла эта поддержка. Часто казалось, что Спиндл сам по себе и действует только в своих интересах. Однако, когда Триффан нуждался в нем, он всегда оказывался рядом, как в свое время и обещал Босвеллу. И хотя Спиндл нигде особенно не распространялся в летописях о своем общении с Триффаном, он, безусловно, сознавал: по мере приближения Триффана к Безмолвию, которого тот искал, требования к нему, Спиндлу, будут все увеличиваться и усложняться. Их будет все труднее исполнять. Поэтому возможной причиной раздражительности Спиндла на пути из Вена в Роллрайт, упоминаемой в хрониках, было волнение перед грядущими испытаниями и растущая уверенность в том, что они скоро умножатся.

Триффан продолжал паломничество, начатое по завету Босвелла на Аффингтонском Холме; впрочем, иные скажут, что оно началось у Данктонского Камня, откуда он впервые отправился в Аффингтон с Босвеллом, а иные, еще более прозорливые, скажут, что оно началось еще раньше. Но Спиндл не мог не понимать, что с началом любви Триффана и Фиверфью значение похода изменилось, смысл его стал глубже, духовная его цель возобладала над фактической. Триффан полюбил, соединился с любимой и потерял ее. Он ощутил пропасть между собой и своей любовью, и ее надо было заполнить. Триффан не знал другого способа, кроме как уйти на время от места, где жаждала остаться его душа.

Но был ли это зов Босвелла из Верна? Или он существовал лишь в его воображении? Не было ли это бегством от реальной жизни, оставшейся в Вене? И правильно ли Триффан понял смысл предначертаний Данбара? Не был ли он не прав, уйдя от них, вместо того чтобы вернуться к ним еще раз? А его любимая, которую он не смог спасти от беды? Как быть с этим?

Такие вопросы способны сделать больше, чем медленные лапы крота, бредущего к Роллрайту; такие вопросы способны увести крота в себя, как в темную ночь, и оставить его там смущенным и растерянным, сомневающимся в своей вере и в своем предназначении. А если добавить к этому годы запустения и упадка Данктонского Леса и смерть многих, кого он любил и за кого чувствовал ответственность, эта темная ночь могла оказаться не просто ночью, она могла лишить красок и звуков всю его жизнь. Вот почему Триффан медлил по дороге в Роллрайт; он как будто опасался, что в двух шагах от цели у него не хватит сил и он потерпит поражение.

Но таково уж одно из сверхъестественных проявлений власти Камня над жизнью кротов: когда они сквозь темноту рвутся к свету, Камень дает им силы. Благородная цель и твердая вера, особенно в тяжелые времена, вызывают особую благосклонность Камня.

Удостоившиеся этой милости должны действовать, а для этого требуется нужный крот в нужное время. Истина, о которой многие забывают, а многие и вообще не знают, состоит в том, что Камень обязательно сведет их с кротами, способными помочь, даже если они и не будут приверженцами Камня и, возможно, сначала не покажутся достойными служить ему. Да и способен ли крот в своей непросвещенности судить о таких вещах, даже если признать за ним право судить? Лучше просто довериться Камню.

Для Триффана, как и для Спиндла, Мэйуид оказался тем самым нужным кротом. Они нашли его в Слопсайде, отнеслись к нему со всей искренностью и любовью, и предназначение его все больше раскрывалось в той помощи, которую он им оказывал. И хотя Мэйуид считал всю свою прежнюю жизнь подготовкой к тому, чтобы провести Триффана и Спиндла по опасным Данбарским тоннелям, он еще не отдавал себе отчета в миссии, уготованной ему Камнем. Его детство в Слопсайде и последующее путешествие с Триффаном – все это было лишь подготовкой к большему, чем продиктованная природным даром роль проводника.

После нескольких дней почти полного молчания для Триффана наступила решающая ночь. Они были в одном-двух днях перехода от Роллрайта. Триффан напряженно молчал, Спиндл был сердит и недоволен сам собой, но ему хватило здравого смысла сказать Мэйуиду:

– Поговори с ним ты, потому что я ничего не смогу сказать. Он угрюм и мрачен, уже несколько часов созерцает ночное небо и, похоже, ничего не собирается делать. Поговори с ним так, Мэйуид, чтобы он опять улыбнулся.

– Озабоченный господин, Мэйуид выполнит твою просьбу, но Мэйуид не думает, что шутка и смех здесь помогут. Триффану нужно нечто другое.

– Я не знаю, что ему нужно. Только ты бы мог помочь.

– Смиренный Мэйуид постарается, господин, он постарается. Он помнит, как храбрый Триффан однажды испытал страх в тоннеле под рекой. Мэйуиду тогда удалось успокоить Триффана. Триффан сейчас тоже в тоннеле, только этот – еще темнее и длиннее того и нет утешительной надежды увидеть свет, нет даже воспоминаний. Мэйуид постарается утешить его и вдохнуть в него надежду, хотя Мэйуид не на многое способен, он может только постараться. Сначала он попросит благословения мудрого Спиндла, потому что он иногда тоже очень боится, как сейчас, просто дрожит от страха, что ему придется вернуться в темный тоннель, откуда Триффан помог ему выбраться.

И Мэйуид опустил голову, а Спиндл сказал:

– Ну, не думаю, что мне пристало благословлять, но, возможно, не будь Триффан не в себе, он бы положил свою правую лапу на твою, вот так, и, наверное, сказал бы… – и замолчал, припоминая слова напутствия, которые мог бы сказать Триффан.

Затем он тихо произнес:

О Камень, благослови этого крота, который боится.

Благослови его тело, голову, ноги, глаза, сердце,

в котором страх.

О Камень, веди этого крота в его исканиях:

его тело, голову, ноги,

глаза.

О Камень, помоги этому кроту любить —

помоги его телу, голове, ногам,

глазам, сердцу, в котором любовь.

О Камень, благослови, направь и сохрани

этого крота, верящего в тебя.

Как и предполагал Спиндл, Мэйуид нашел Триффана на поверхности созерцающим ночное небо и молча устроился рядом. При таком свете взгляд Триффана казался пустым и тоскливым.

Мэйуид ничего не сказал, он просто тихо припал к земле рядом с Триффаном, дав ему понять, что проведет ночь здесь. Он осмотрелся в темноте, окружавшей их, многообразной и богатой оттенками, вслушался в звуки, которые может слышать только сама земля да припавший к ней крот. Он сделал, как учил его Триффан, как самого Триффана научил Босвелл: замедлил дыхание и почувствовал землю каждой лапой, – только так можно слиться с землей и найти дорогу вперед.

И Мэйуид почувствовал, как входят в него темная ночь и черная земля, он ощутил рядом с собой любимого всем сердцем крота и прошептал:

– Помоги ему, Камень, помоги ему!

Прошло много времени; Триффан вздохнул, слегка повернул голову в сторону Мэйуида и сказал:

– Я не достоин, Мэйуид, хотя ты считаешь меня достойным. Но я потерпел слишком много неудач и не продвинулся в исполнении дела моей жизни.

Мэйуид ничего не ответил. Триффан продолжал:

– Так много предстоит, ты и Спиндл ждете решения, куда нам идти и чем заняться в первую очередь. Я понимаю…

Мэйуид опять ничего не ответил.

– Не знаю, что я могу сделать. Просто чувствую, что мне нужно идти в Верн, не знаю почему. Чувствую, что Босвелл должен быть там. Но чем ближе я подхожу к Верну, тем больше отдаляюсь от Фиверфью, а я должен быть с ней!

Кроты не любят, когда ученый летописец так колеблется в выборе. Мэйуид спросил:

– О сокрушающийся господин, которого Мэйуид любит и которому доверяет. Как ты думаешь, почему в, ничтожный, легко нахожу дорогу там, где другие плутают? Что помогает мне выбрать из нескольких путей верный?

– Для этого нужно быть тихим, кротким и невозмутимым. Нужно уметь внимательно слушать. Не один год я учился у Босвелла слушать, но иногда мне кажется, что я так ничему и не научился! Я и ему это нередко говорил. И знаешь, что Босвелл отвечал? Он сказал: «Не старайся так сильно. Наслаждайся жизнью!»

Мейуид рассмеялся:

– Иногда Мэйуиду хотелось бы встретиться с Босвеллом, и он надеется, что когда-нибудь это случится, кажется, у нас есть что-то общее. В самом деле, удрученный господин, Мэйуид думает, что Босвелл-то хорошо сумел бы находить дорогу в тоннелях.

Триффан улыбнулся и сказал:

– Ему было бы приятно услышать это именно от тебя, Мэйуид. Так как же ты выбираешь из двух одинаково трудных путей?

– Стремящийся к победе Триффан, Мэйуид сам часто об этом думает. Сейчас он попытается ответить. Когда ничтожный Мэйуид был маленьким и боялся всего, он усвоил крайне полезную истину, которую Триффан, вероятно, потерял из виду в темноте, окружившей его: при выборе решения часто забывают, что есть еще третий способ – не делать ничего. Пока Мэйуид спокойно ничего не делает, в мире происходят изменения и предстоящий выбор тоже изменяется, то, что казалось трудным, становится очень легким. Мэйуид подозревает, что Триффан забыл совет Босвелла – не стараться так сильно и наслаждаться жизнью. Мэйуид осмеливается предложить Триффану забыть о каком бы то ни было выборе и сосредоточиться на простом – ставить одну лапу впереди другой… с радостью! Тогда правильный путь сам найдет его лапы. Триффану нужно только тянуться к свету…

Мэйуид умолк, а Триффан задумался. Потом он сказал:

– Нет ли у тебя еще каких-нибудь предложений, Мэйуид, ибо твои слова кажутся мне очень разумными?

– Удовлетворенный господин, я выскажу скорее утверждение, чем предложение. Крот по имени Мэйуид испытал много счастья с Триффаном, и ему очень грустно, что Триффан сейчас в затруднении. Он не собирается оставлять Триффана и мудрого Спиндла без проводника. Ему известно, что эти храбрые кроты хотят попасть в Верн, и, хотя Мэйуид никогда не был в тех краях, он проведет их. Путь, возможно, будет извилист, поскольку Мэйуид считает, что самая короткая дорога – не всегда самая лучшая. И пока смиренный Мэйуид ведет их, Триффан и Спиндл могут заниматься своими делами. А теперь я хочу сказать еще вот что. Мэйуид лишь повторяет то, что он уже говорил однажды: когда Триффан нашел его, он был несчастным кротом, а теперь, когда он с Триффаном, он очень счастлив. Он робко предполагает, а вернее, смело берется утверждать, что если Триффан позволит ничтожному Мэйуиду прокладывать дорогу, то Триффану будет легко найти время поговорить с другими кротами так же, как беседовал он с вышеназванным ничтожным кротом. В таких беседах Триффан обязательно снова обретет свое великолепие.

– О чем говорить? – спросил Триффан.

– Мэйуид не может посоветовать. Наверное, важно не то, о чем говорить, а то, что говорить будешь именно ты, Триффан. Так думаю я, простой крот.

Они больше не сказали ни слова до самой зари. Затем, уже более умиротворенный, Триффан спросил:

– А ты, Мэйуид? О чем сейчас мечтаешь? Найти наконец подругу, как ты хотел в Верне? Ты собираешься искать подругу?

– Скромный Мэйуид, конечно, ничего особенного собой не представляет, но он утешает себя тем, что многие кротихи такие же. При всей своей малости, он в этом уверен. Он понял, глядя на других, что любовь приходит, когда меньше всего ожидаешь. Должно быть, огорченный господин постиг это, почему Мэйуид думает, что он полюбит неожиданно. Но ему пригодится все, чему он научился, и еще он надеется, что его друзья ему помогут.

– Мы обязательно поможем, Мэйуид! – улыбнулся Триффан.

Тут они заметили, что к ним бесшумно присоединился Спиндл, Триффан спросил:

– Ведь мы поможем Мэйуиду, Спиндл?

– Да! – ответил Спиндл. – Влюбленный Мэйуид – это, вероятно, замечательное зрелище.

– Сиятельного Спиндла здесь не было еще мгновение назад, – сказал Мэйуид.

– Сиятельному Спиндлу захотелось размяться, – сказал Спиндл.

– Что ж, – вздохнул Триффан, – думаю, мы все в этом нуждаемся. Итак, Мэйуид, куда мы идем сегодня? Теперь ты – наша путеводная звезда.

Мэйуид расплылся в улыбке.

– Сначала в Роллрайт, – ответил он, – там Мэйуид все разведает, наметит цель, и мы отправимся дальше. Он предлагает Триффану и Спиндлу точно следовать за ним и не отставать, потому что, отправляясь в путь в хорошем настроении, Мэйуид не любит останавливаться!