Текст книги "Крот Камня"

Автор книги: Уильям Хорвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)

– Уважаемый рассказчик, Мэйуид с интересом и любопытством ждет твоей следующей фразы и думает, что упрямый Хит есть или был (ты этого не сказал, но Мэйуид опасается худшего) открывателем, исследователем, путешественником! Это мне, недостойному Мэйуиду, по сердцу. Так что, печальный рассказчик, продолжай!

– Хорошо, – согласился Рован, почесываясь. Его несколько удивила реплика Мэйуида. – Мы действительно обнаружили ходы, и они были расположены не намного глубже того места, где мы выбрались на поверхность. Много ходов, но все заброшенные, все перегорожены бетонными стенками двуногих. Ходы были отрезаны от всего мира.

– А свет там был? – спросил Триффан.

– Возле ходов был свет двуногих, а глубже не было никакого света, никакого шума… кроме звуков от наших когтей… Темно хоть глаз выколи, ни дуновения, ни шороха, ничего. Чувствовалось, что эти ходы очень древние. И между ними мы обнаружили зал с неровными стенами, но все же, если провести по ним когтем, как это сделал Хит, а потом и я сам, – слышался звук. Необыкновенный звук.

– Звук Устрашения, – пробормотал Спиндл, вспоминая процарапанные надписи у входа в Библиотеку, которыми он пытался напугать Триффана и Босвелла, когда те впервые пришли в Аффингтон.

– Это был очень далекий звук, глубокий и древний, как будто где-то пели кроты. Страшно не было. Песня звучала как требование или как призыв, не ответить на него я был не в состоянии.

– Ответить? – переспросил Триффан.

– Ну да, я сразу понял, это был призыв двигаться дальше. Хит заставлял его звучать снова и снова, и я решил, что он захочет последовать ему. Только так не получилось.

В конце концов кроты опять вышли в главный тоннель двуногих, где бежал поток воды, и там-то и разразилась трагедия. На них неожиданно напали крысы, и троица в замешательстве бросилась бежать, – похоже, все в разные стороны. С этого момента в Роване жили только ужас и смятение. Он почувствовал боль от укуса, и инстинктивно побежал обратно, и на бегу услышал крик крота, но кричал Хит или его сестра – этого он не понял. Крысы оставили Рована и кучей бросились на крик, а раненый Рован воспользовался моментом и удрал обратно к узкому бортику, где они отдыхали два дня назад и где впервые увидели крыс.

Он успел добежать до бортика, когда крысы вернулись и одна попыталась стащить его. Ровану удалось забраться повыше, и крысы не смогли до него дотянуться. Что с его товарищами – он не знал, но, когда крысы сгрудились в кучу рядом с ним, Рован заметил у нескольких кровь вокруг пасти и на когтях. Крысы царапали стенку, пытаясь добраться до Рована. Они были так близко, что он ощущал их зловонное дыхание. Рован ударил крысу когтем по глазу, другую укусил за лапу. Третья залезла на чью-то спину и едва не стащила Рована с бортика, но он сумел сжаться в комок, и его не достали.

Два дня прошли, как кошмарный сон. Непрекращающийся страх и все усиливающаяся слабость. Огромные крысы, сменяя друг друга, пытались дотянуться до Рована, они мерзко верещали от злости и плотоядно щелкали зубами. Если бы не влажные подтеки на стенках, имевшие дурной вкус, он бы, наверное, умер, потому что они были его единственной пищей. Отсутствие настоящей еды вызывало у Рована муки голода, а через два дня его начала одолевать слабость. И все же ему как-то удавалось спасаться от крыс. Он бегал от них по бортику из стороны в сторону, и крысы не могли его достать.

Дальнейшее случилось вечером третьего дня. Рован из последних сил уклонялся от крысиных когтей. Их зубы, красные глаза и запах – вот все, что он видел и ощущал. Вдруг крысы внезапно отскочили от стенки и, нерешительно сопя, сбились в кучу на полу тоннеля. Усевшись, они стали принюхиваться, повернув морды в сторону западного конца тоннеля, куда сначала направились Рован и его друзья. Потом все крысы разом, не взглянув больше в сторону Рована, исчезли в подземных глубинах.

На какое-то время воцарилась тишина. Затем с запада на Рована полетела воздушная волна и раздался угрожающий рев – и Рован понял, что сейчас его смоет поток воды. Сначала он почувствовал одуряюще тошнотворный запах, и, когда этот запах уже забил нос и глаза, Рован увидел стремительно надвигающийся на него огромный водяной вал. Грязно-коричневая вода бурлила и пенилась в тоннеле, заполнив его по самый бортик, где примостился Рован, а может, и выше. Рован едва успел уцепиться за скользкий бортик, как поток с шумом и яростью обрушился на него, почти задушив зловонием, забросав грязью и нечистотами, и потащил за собой. Его подняло, опрокинуло, перевернуло, а скользкая коричневая грязь забивала ему рот и нос. Он почувствовал, что тонет.

– Меня снесло вниз, я почти захлебнулся, а потом попал в какой-то водоворот, который отбросил меня к тому же бортику, только гораздо дальше. Я уцепился за него, и держался что было сил, и был так близок от смерти, как только может быть крот. Потом поток замедлился и вовсе остановился, так же внезапно, как обрушился. Я упал, совсем обессиленный, задыхающийся, на грязное дно, а вокруг меня текла вода.

Рован замолчал и посмотрел на слушателей. Весь его вид выражал отвращение, как будто он снова оказался в потоке с нечистотами. Он с омерзением отряхнулся.

– Вы спросите, как же мне удалось спастись? А вот как. Я услышал из глубины тоннеля тот же зов, который рождался у стен заброшенных кротовьих ходов. Я посмотрел в ту сторону и увидел глаза крысы, потом еще одной, потом третьей. Красные, злобные, жадные. Я увидел перед собой смерть. Но звуки продолжали раздаваться, и я решил, что это Хэйз или Хит подают о себе знак, но не знал, кто именно из них. Завораживающим был этот зов, невыразимо прекрасным. Крысы, которые сумели укрыться от потопа и опять появились передо мной, тоже услышали эти звуки. Они отвернулись от меня, в слабом свете было видно, как замелькали их хвосты, вода захлюпала под лапами – и они исчезли.

Я бросился бежать по длинному тоннелю в противоположную сторону, подальше от этого места, предоставив уцелевшего товарища-крота, кто бы он ни был, его или ее судьбе. Один за другим я находил знаки, нацарапанные Хитом, и по ним определял направление. Иногда я слышал за собой погоню – или мне казалось, что слышал. Я не останавливался, не оглядывался и в конце концов выбрался на Полынный пустырь, а затем уже пришел сюда. У меня не хватило мужества вернуться сразу, не нашел я его и потом. Вот и живу здесь, надеясь, что Камень простит меня и однажды из-под арки выйдет крот, которого я давным-давно бросил в беде.

Рован закончил рассказ. Все молчали. Каждый пытался найти слова утешения, но никому это не удавалось, потому что прежде всего крот должен простить сам себя, если он действительно хочет обрести мир в душе.

Потом Рован обвел взглядом своих слушателей и произнес:

– Не ходите туда. Это не место для кротов, и гнев Камня ляжет на вас, если вы попытаетесь туда проникнуть.

Первым заговорил Мэйуид. Его вопрос ясно показал, что, несмотря на предостережения старого Рована, они все равно пойдут в Вен.

– Убитый горем господин, – проговорил Мэйуид, – я, недостойный крот, хотел бы узнать ради собственной пользы, куда следует двигаться, какой знак оставлял твой друг Хит на стенах, чтобы выбраться из опасного места?

– Знак? – переспросил Рован отрешенно, и, судя по всему, он все еще переживал описанные им ужасы. – Да, да… я могу нарисовать его.

Рован вытянул лапу со стертыми когтями и на засохшей грязи нацарапал длинную загогулину с петлей на одном конце.

Все внимательно разглядывали рисунок Рована, а Триффан, став рядом со старым кротом, осторожно провел вдоль нацарапанной линии когтем.

– Так-так, – произнес он немного удивленно.

Спиндл дотронулся до знака и тоже был озадачен. Мэйуид осмотрел знак с одной стороны, потом зашел с другой и наконец проговорил:

– Господа и восхитительная юная дама, я, недостойный, плохо обучен письму, но ведь это просто знак и ничего больше, не правда ли, образованные господа?

Старлинг провела по нацарапанной линии лапой и вопросительно посмотрела на Триффана. Письму она еще не была обучена.

– Скажи мне, Рован, в Икэнхеме вели летопись? – спросил Триффан.

– Я был слишком молод и не мог знать этого. Но писцы были, я помню. В Самую Долгую Ночь и в Ночь Середины Лета мы произносили одну-две молитвы и рисовали разные знаки. Я не понимал их значения, но, может быть, Хит, с его характером, пытался научиться.

Все посмотрели на Триффана, чувствуя, что вопрос он задал не случайно.

– Этот «знак» твоего друга Хита не просто знак – это иероглиф.

– А мне так не кажется! – возразил Спиндл, который тоже хорошо знал грамоту.

– Это древний знак, столь же древний, как ходы, что вы нашли, и звуки, что вы слышали. Это средневековый язык и первый иероглиф, которому наставник учит крота-писца. Меня научил ему Босвелл. Но более того, – прошептал Триффан, глядя на нацарапанный Рованом иероглиф так, будто у него перед глазами возникло его прошлое, – Белый Крот рисует такой знак, показывая, что он побывал в этом месте!

– А что означает иероглиф? – с благоговением спросил Спиндл.

– Он означает очень многое. Он означает почти все. Письменность произошла от идеи, и, хотя впоследствии кроты сильно усложнили идею, поначалу все было достаточно просто. Хорошо бы кротам помнить об этом! Этот иероглиф изображает не более и не менее как червяка, а червяк – это пища. На старокротовьем языке этот иероглиф означал слово «жизнь».

Твой друг Хит, Рован, не мог найти более убедительного иероглифа, чтобы отметить ходы Вена.

Неважно, откуда Хит узнал его – а мне кажется, что он его не выдумал (хотя вряд ли понимал его смысл), – но он избрал символ Белого Крота, символ самой жизни. Этот знак спас тебе жизнь, Рован, он вывел тебя из тоннеля. Давайте помолимся Камню, попросим, чтобы он спас жизнь Хита и Хэйз и повел их вперед.

– Но крысы… – прошептал Рован.

– Ты ничего не знаешь точно, пока во всяком случае. Нарисовав это слово здесь, на полу, не зная его значения, ты вложил в меня веру и желание идти дальше. Я думаю, мои спутники пойдут со мной, а ты, Рован, жди здесь, но теперь исполнись веры и надежды. Мы постараемся вернуться или пошлем тебе весточку, которая, надеюсь, освободит тебя от воспоминаний об ужасе, который ты видел и пережил и от которого никак не можешь избавиться.

– Конечно, мы придем! – пообещал Спиндл.

– Великолепные господа и ты, юная дама, Мэйуид отнюдь не в восторге от этой внушающей страх перспективы, но все же он пойдет.

– Прекрасно! – воскликнула Старлинг. – А когда?

❦

Они ушли через два дня и двинулись по описанному Рованом пути через Полынный пустырь. Отсюда они скользнули вниз, в тоннель, из которого в отчаянии бежал когда-то Рован. Все четверо двигались осторожно, тесной группой, как одно целое: Мэйуид впереди, Триффан сзади, Спиндл и Старлинг между ними.

Почти сразу же Мэйуид сумел найти знак Хита, хотя после подъема воды он был частично смыт. От сюда они пошли вниз, в сырую тьму канализационного водостока. За время летних странствий по таким местам кроты привыкли к странному отраженному свету и гулкому эху и почти не обращали на них внимания, сосредоточившись на движении.

Они обнаружили бортик, с которого Рован отбивался от крыс, и ужаснулись, поняв, насколько опасным было его положение. Посмотрели на сырые стены, на сводчатый потолок, а потом заглянули в трубу, откуда вытекал грязевой поток, таща за собой мусор и мутный ил, и попытались выяснить, не прячутся ли где-нибудь здесь крысы. Но путешественники не обнаружили никаких признаков их присутствия, не почуяли даже запаха, а потому смело двинулись вперед.

Когда дно канализационного водостока стало вязким, они поступили так же, как до них поступили Рован и его друзья, – пошли по высокому бортику. Это облегчало ходьбу, и Мэйуид быстро и уверенно продвигался вперед. Ему редко приходилось останавливаться, потому что бортик был достаточно чистым. Местами тоннель разветвлялся, а иногда в него впадали другие тоннели или вливалась оранжево-мутная вода, которую выплевывала какая-нибудь труба из ниши в стене. Время от времени попадались знаки, оставленные Хитом, и это действовало на кротов успокаивающе. Триффан был поражен. Ему пришла в голову мысль: кротам представляется трудным, если не невозможным, путь, которым никто раньше не проходил; но если однажды это уже было проделано, значит, и другие могут с большей уверенностью следовать за первооткрывателями. Быть может, Алдеру и Марраму легче было идти в Шибод, зная, что Брекен и Босвелл благополучно проделали это путешествие несколько кротовьих лет назад.

А разве путь в Безмолвие чем-нибудь от этого отличается? Окажется ли он легче, если знать, что до тебя другие уже прошли его? Было ли предназначением Триффана и Спиндла – показать кротам, что они могут пройти такой путь в своем сердце и в своей душе, если поверят, что способны на это?

Когда мрачные стены отвратительных тоннелей Вена стали смыкаться теснее, Триффан начал ясно понимать, какое значение будет иметь их возвращение из странствий для всего кротовьего мира. Оно будет означать: такой путь можно проделать. И – если расширить этот вывод – борьба со Словом может быть выиграна.

– Вперед! – звал Триффан своих товарищей, понимая значение похода и поддерживая всех в решимости достичь сердца Вена и вернуться обратно.

Наступила ночь. Она застала кротов почти на том же месте, где останавливались и Рован с друзьями. На земле над ними зажглись страшные огни. Их свет проникал в водосток. Триффан со спутниками решили поспать, по очереди сменяя друг друга на карауле. Вокруг не ощущалось признаков жизни – только сверху всю ночь доносились звуки шагов двуногих и рычание ревущих сов.

На второй день, кротов повел сам Триффан, и они добрались до места, где, как говорил Рован, из тоннеля можно было выйти на поверхность. Однако, не останавливаясь, они поспешили дальше, горя желанием поскорее найти старые кротовьи ходы, описанные Рованом. По-прежнему им время от времени попадались знаки на стенах: Хит был явно предусмотрительным кротом, хотя Рован и называл его «сумасшедшим». Знаки облегчали поиски старых ходов.

Мэйуид ушел вперед один, остальные ждали у входа. Вскоре он вернулся. Ходы были вовсе не такими разветвленными, как их описывал Рован, но почти совсем темными. Зал со звучащими знаками на стенах был на месте. Мэйуид не касался знаков, предоставив это Триффану, однако он обнаружил и кое-что другое. Под нацарапанным на стене иероглифом лежало тело кротихи, если судить по размерам. Возможно, это была Хэйз. Труп уже успел высохнуть. Во время жизни в Слопсайде Мэйуид привык к виду мертвецов и все же, обнаружив труп, заметно помрачнел.

По всей видимости, Хэйз сумела убежать от крыс и спряталась в ходах. Она, вероятно, была ранена и, дотронувшись до стен, заставила их звучать. Этот-то древний зов и слышал ее брат, но ответить не мог. Кротиха, очевидно, была тяжело ранена, не могла двигаться и умерла в этих ходах, одинокая, всеми брошенная. Еще они поняли, что скорее всего Рован слышал крик именно Хита и он, наверное, тоже погиб. До этого они все-таки надеялись, что Хэйз либо Хит все-таки остались в живых, но, похоже, это было не так.

– Я еще не теряю надежды, добрые господа и впавшая в уныние дама, что Хит спасся, – проговорил Мэйуид.

Однако Триффан и Спиндл только покачали головами. Зачем спорить, если скоро они узнают все точно? Если больше знаков не будет, Мэйуиду придется признать смерть Хита.

Триффан и Спиндл спустились в древние ходы и слегка дотронулись до стен. Послышался знакомый им странный гул. Кроты пришли к заключению, что эти знаки нанесены на стены самим Сцирпасом, вероятно с помощью Данбара, отчего в них слышится светлый оттенок доброты. Триффан и Спиндл единодушно решили, что это сохранившийся фрагмент Древней Системы. Именно здесь, вероятно, разгорелся спор между Сцирпасом и Данбаром, и именно отсюда последователи Данбара бежали вместе со своим вожаком на восток, в Вен. В те далекие дни, судя по расположению ходов, Вен еще не был таким, как теперь, и, вероятно, Данбар мог идти на восток по поверхности. Когда Триффан услышал звук древних стен, у него появилась надежда, что добрый дух Камня пришел к умиравшей здесь кротихе, принес ей утешение и в темном, всеми забытом тоннеле позволил увидеть свет и услышать Безмолвие.

Кроты загрустили, однако не потеряли решимости довести дело до конца. Следовало только быть осторожными и защищать друг друга.

Они прошли уже дальше Рована и его друзей, и тоннель стал спускаться вглубь. Отверстия в потолке казались светящимися точками над головами кротов.

В тоннеле царили темень и холод, слышался шум воды – бегущей, вихрящейся, пузырящейся, капающей, – вправо и влево отходили ответвления, одни темные, другие поблескивающие серо-голубым светом. В каждом стоял свой особенный запах. Сырость, отраженный свет и редкое эхо. И все же тоннель притягивал кротов, побуждал идти на восток, а ветер и шум, доносившиеся сверху, с поверхности Вена, не раз заставляли кротов замирать у какой-нибудь кучи мусора или у бетонного выступа.

До следующей ночи они продолжали спускаться по большому канализационному водостоку, после чего, немного поспав беспокойным сном, шли еще день. Единственным свидетельством, что здесь вообще когда-то существовала жизнь, была дохлая кошка. Ее черно-белый мех колыхался в воде, бледная пасть окоченела открытой, глаза размякли и побелели. Какие-то хищники прогрызли ей живот, и внутренности свисали наружу. В них шевелились тускло-белые личинки. Кроты потом долго не могли есть, особенно червяков, которых выбрасывало в большой водосток. Но это было все, что они могли найти из пищи.

Мэйуид по пути принюхивался то тут то там, заглядывал в отверстие каждой трубы, попадавшейся по дороге, останавливался, определяя направление воздушных потоков, однако и без того всем было ясно, что движутся они на восток.

Неожиданно эта главная нитка канализации – грязевик, как называли ее кроты, – свернула вправо и пошла круто вниз, и там тоннель оказался, в полном смысле, заперт. От пола до потолка его перегораживала вертикальная металлическая решетка. Она задерживала мусор, пропуская только воду, шум падения которой слышался за решеткой. Кротам удалось протиснуться сквозь прутья решетки и спуститься дальше по течению. Вода стала чище, дно водостока оказалось выложено камнями, а вдоль вогнутых стен были встроены бортики-полочки. Очень неуютное место для кротов, отсюда не убежишь, а трубы, проложенные вдоль скользких стен, находились слишком высоко, добраться туда кроты не могли. Здесь-то они впервые учуяли запах крыс и увидели следы когтей на бортиках. Запах был слабый, застарелый, но все равно кроты постарались побыстрее выбраться отсюда.

Вечером третьего дня, усталые и голодные, они добрались до места, где большой водосток заканчивался и сливался с тремя другими в камере, выше и шире которой кроты никогда не видели. Все звуки беспорядочно смешивались в этом огромном зале, а вода из труб стекала на пол, где образовалась глубокая бурлящая лужа, которую было не переплыть. На противоположной темной стороне зала находилась еще одна решетка. Сквозь нее уходила вода, – казалось, она туда всасывается, а потом с шипением и свистом уносится дальше в темноту, откуда доносились только рев и грохот. Ясно было, что кроту здесь не пройти. Но куда же направиться? Ни один из четверых выходивших в зал тоннелей не годился: они вели на север, на юг или на запад, назад, откуда пришли путешественники.

Обнюхав разные пути, Мэйуид в конце концов рискнул обойти лужу и приблизиться к решетке, куда поток прибил обломки дерева, обрывки «тонкой коры» и прочий мусор из тоннелей. Все это удерживалось на месте, у прутьев решетки, напором воды.

Мэйуид приблизился к первой кучке мусора и, прижавшись правым боком к самой решетке, вытянул лапу и ступил на какой-то торчащий из воды обломок, потом на следующий и еще на следующий. Деревяшки и обрывки «тонкой коры», на которые он ступал, иногда погружались под весом его тела в воду и обрызгивали Мэйуида. Казалось, течение пытается оторвать его лапы от опоры, затащить меж прутьев решетки, что означало бы неминуемую гибель. Но Мэйуид понемногу продвигался вперед, чем дальше, тем увереннее. Стоял страшный шум, вода грохотала, а ржавые прутья решетки поднимались высоко вверх к мрачным сводам.

Кроты увидели, как Мэйуид остановился и стал вглядываться в невидимую для них глубину потока. Мэйуид смотрел очень долго, потом, ступая крайне осторожно, пошел обратно, так же как пришел. Обломки качались под лапами, то всплывая, то погружаясь в быстрый поток.

И вот Мэйуид снова стоит рядом с друзьями, промокший насквозь, но глаза у него веселые, и он улыбается своей обычной улыбкой.

– Непромокшие господа, элегантная юная дама, вы видели – я проделал это, теперь ваша очередь. Мэйуид признается, ему было страшно, Мэйуид признается, это безумие, но инстинкт говорил Мэйуиду, что он справится, обязан справиться, если мы хотим продолжать наше путешествие в… неизвестно куда!

– А там, на другой стороне, можно пройти? – спросил Спиндл с сомнением. Он хуже всех умел сохранять равновесие и боялся высоты. Спиндлу даже самый широкий бортик казался слишком узким, заставляя его неуклюжие лапы дрожать, а голову кружиться.

– Мэйуид будет откровенен, великолепный Спиндл, замечательный путешественник, – возможно! Поэтому… вперед! Только вперед! Ни шагу назад!

И они пошли, Триффан впереди, за ним Спиндл, потом Старлинг и, наконец, Мэйуид. И когда один из них вот-вот готов был упасть, они поддерживали друг друга. Все промокли, сердца колотились от страха, но вот последний прыжок – и кроты с облегчением поняли, что находятся у противоположного края всасывающей решетки.

Пройти дальше оказалось возможным по трубам, которые начинались как раз здесь, где бурлящая вода спадала за решеткой. Трубы были небольшие, но вполне пригодные для того, чтобы по ним мог передвигаться крот, за исключением одной подробности, о которой Мэйуид, вероятно, догадался, но говорить не стал: днище труб было ужасно скользким. Когда первый крот начал спускаться, он заскользил, приостановить скольжение не смог, начал скатываться вниз, полетел, кувыркаясь, стукаясь о стенки трубы, все вниз, вниз, пока не вылетел – плюх! – прямо в воду. За ним следующий – плюх! Еще два плюха – и вот кроты уже внизу, мокрые, грязные, задыхающиеся.

– Замечательно, о достойнейшие господа и милостивая, немного промокшая юная дама! Мэйуид приветствует вас всех!

Они посмотрели вверх и увидели решетку и водопад, сливающийся в большую лужу, куда их выплюнули трубы, по которым Мэйуид заставил их спуститься.

Сверху сюда вели еще и другие трубы, но, похоже, больше всего забиты илом и наносами были те, по которым скатились путешественники. Кроты много времени потратили, счищая с себя грязь. Только потом они заговорили. Больше всех негодовал ужасно перепачкавшийся чистюля Спиндл. Вдруг он расплылся в улыбке, указывая лапой на трубу, по которой они слетели. Старлинг испустила крик восторга. Там, ясный как день, виднелся знак, оставленный Хитом! Знак жизни и всего живого.

– Но как это может быть?.. – спросил Триффан за всех.

– Действительно как, почтенный мыслитель? – воскликнул Мэйуид, расплываясь в одной из своих самых обезоруживающих улыбок, которой он славился до ухода из Данктонского Леса. При этом он показал лапой чуть дальше: на стене переполненного грохотом тоннеля виднелся еще один знак, который вел их – к третьему.

В течение последующих нескольких дней кротам удалось установить, что Хит действительно после нападения крыс остался жив, более того, проделал тот же путь, что они, и пришел в эти же тоннели. При этом он время от времени возвращался и опять шел по своим собственным следам, как будто отыскивал разные пути к местам, где однажды побывал. Быть может, он надеялся, что в один прекрасный день Рован пойдет по его стопам, и помечал дорогу дважды, а один раз даже трижды. Похоже, он стремился показать будущему последователю, что в Вене есть хорошие пути, а есть плохие.

Судя по обнаруженным знакам, где-то здесь Хит прожил значительное время, вероятно несколько лет, потому что знаки менялись: сначала был простой знак, потом появились более сложные, – и Триффан предположил, что дополнительные были предупреждающими: крысы обозначались чем-то вроде крючка, вода – несколькими черточками. Был еще какой-то знак, размером меньше других, но они никак не могли догадаться, что он обозначает. Первоначальный знак иногда дублировался, а пройдя подальше, они нашли его повторенным трижды. Триффан считал, что бедняга Хит, запертый в тоннелях Вена, встретил здесь по крайней мере три Самых Долгих Ночи.

❦

Почти целый месяц шли кроты до места, где знак червя повторялся трижды, а добравшись, они решили, что находятся вблизи жилища Хита. Была надежда, что он еще там. Через некоторое время им стали попадаться выходы из тоннелей на поверхность, но лишь немногие позволяли выбраться наружу. Обычно они оказывались закрыты у самой земли решетками, слишком частыми, чтобы кроты могли протиснуться сквозь них.

Теперь они совсем не слышали пения птиц и не ощущали запаха травы и деревьев. Только ревущие совы и топот двуногих – днем и ночью.

Пища здесь была скудной: червяки, личинки, моль, пауки, наевшиеся навоза. Чтобы не вытошнило, они старались не всматриваться в то, что ели.

Крыс они видели, но из безопасной позиции – с расположенной высоко трубы, которую нашел Мэйуид. Кроме того, кроты так сильно пропитались снаружи вонью от канализационного водостока, а изнутри – от дрянной пищи, что пахло от них только грязью и крысы их попросту не замечали. Быть может, в менее шумных тоннелях крысы учуяли бы кротов по вибрации, но, так или иначе, до сих пор путешественникам удавалось избегать этой опасности.

Все же они понимали, что когда-нибудь придется сразиться с крысами, и двигались тесной группкой, всегда готовые отразить нападение. Из рассказа Рована они вынесли урок: на Полынном пустыре Хит сам бросился на крысу – и она отступила.

Более серьезной опасностью казались потоки, которые то и дело внезапно извергались из труб, но кроты научились предугадывать такие выбросы и устраивались на бортиках. Гораздо страшнее – и избежать этого было невозможно – оказались потоки горячей воды. Она дымилась, и дым разъедал носы и глаза, с чем раньше кроты не сталкивались; Спиндл первый попал в такой ужасный поток и обжегся, его задние лапы распухли и болели несколько дней.

Еще одну опасность представляли собой порезы, от них страдали все. Заживали порезы очень медленно, а иные и вовсе не заживали, причиняя сильную боль, превращаясь в язвы.

Кроты могли бы попытаться выбраться на поверхность в одном-двух местах, но, понюхав воздух, поняли, что уже наступил суровый декабрь. Воздух был холодным. Однажды в тоннель через решетку попал снег и лежал там серо-белым пятном, повторяя рисунок круглой решетки. Кроты разглядывали снег, трогали его, словно это было какое-то чудо. Снег казался белым и чистым, а исходивший от него свет будил далекие воспоминания, как будто вернулось детство, где летом они ходили по земле среди травы и деревьев, где пели птицы, дул ветерок и хорошо пахло. Мир, чуждый темноте, в которой они затерялись сейчас.

Затерялись. Они не произносили этого слова. Однако, если бы не знаки, оставленные Хитом, кроты чувствовали бы себя совсем несчастными.

Они ушли далеко на восток, но чутье Триффана, ученого-летописца, все сильнее подсказывало ему, что путь, предначертанный Камнем, лежит через тоннели, уходящие на север. Они бы и пошли туда, но знаки Хита влекли их вперед, словно там их ожидало некое озарение. Так что Триффан и Мэйуид продолжали вести своих спутников на восток, игнорируя зов, становившийся все сильнее по мере того, как с каждым днем приближалась Самая Долгая Ночь. Зов требовал повернуть на север.

❦

Добравшись наконец до места, где обосновался Хит, они были одновременно и удивлены, и разочарованы. Помеченный Хитом путь неожиданно отклонился к югу и какое-то время пролегал по узкому квадратному водоводу, проходившему поблизости от шоссе ревущих сов. Когда совы проносились мимо, водовод дрожал. Кротов впервые обдало дымом, они почувствовали себя плохо, их затошнило. Пока они шли по длинному водоводу, сверху все время капали вода и жидкая грязь, и кроты понимали, что вокруг них – только бетон, наверху и внизу, да еще непрекращающийся шум. Червяки исчезли, единственными живыми существами были голуби. Кроты слышали их, но не видели, за исключением одного раза, когда голубь учуял близость кротов, в трещину над их головами просунулся серо-голубой злобный клюв, он опускался все ниже, но потом исчез.

И все же они шли по узкому тоннелю, довольные, что какое-то время можно идти посуху, что здесь не очень холодно и нет жидкой грязи. Наконец они увидели знак: здесь, в водоводе, была трещина. Кроты обрадовались, протиснулись в трещину и попали на землю, где не были уже несколько месяцев. На настоящую землю, хотя голую и холодную. Однако в земле были самые настоящие ходы, вырытые Хитом. Спустились вниз, там земля была лучше, нашли пищу.

Они назвали это место «ходы Хита», однако очень быстро поняли, что самого его здесь нет, причем, очевидно, уже давно. Ходы были пыльные, местами обвалившиеся, но очень разветвленные и располагались под большой площадкой с коротко стриженной травой. В течение последующих дней кроты тщательно обследовали площадку. Дышать настоящим воздухом, чувствовать дуновение ветра, наконец найти чистую воду, изобилие чистой воды – какое это было счастье! Здесь кроты и провели Самую Долгую Ночь, восстанавливая силы после ужасного длинного путешествия, благодаря судьбу за то, что остались живы, радуясь возможности отдохнуть.

Они прекрасно понимали, что скоро им снова в путь. Теперь все были согласны с Триффаном: нужно двигаться на север. Однако они решили немного побездельничать. По ночам наверху кроты видели вокруг себя зрелище, которое потом не могли забыть: неистово яркий свет, высокое, освещенное снизу небо, всюду бродят двуногие – туда-сюда, туда-сюда – и ревущие совы. Место страшной красоты, для крота означающее смерть.

Здесь-то в полном одиночестве и жил Хит. Здесь он нашел для себя убежище, но не нашел покоя. Здесь были вырытые им ходы, они начинались хорошо и правильно, а заканчивались странно и непонятно, как, вероятно, закончилось и само пребывание Хита в этом месте, несчастного Хита, обезумевшего от одиночества. И все же в расположении ходов, как обнаружил Мэйуид, прослеживалась логика. Какими бы извилистыми и бессмысленными они ни казались, у них существовал общий рисунок: они были кольцеобразными. Что находилось в центре кольца, можно было только гадать, так как ни один ход туда не вел, а все подземные подступы преграждались бетонными плитами.