Текст книги "Снег и Шелк (СИ)"

Автор книги: Татьяна Николаева

Соавторы: Татьяна Кононова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)

Глава 40

Глава 40

Окинув взглядом всех собравшихся и притихших людей, девушка из отряда шагнула к краю площадки и заговорила, и ее звонкий и чистый голос полетел над этой тишиной:

– Я, Цао Мэй-шэньян, наследная принцесса провинции Бэйчань, говорю от имени князя Цао Юаня… моего отца. Я приказываю остановить бой. Отвести отряды северной армии обратно в город. На время переговоров объявить перемирие. Исполняйте немедленно!

По рядам всех собравшихся на площади прошелестело изумленное и радостное перешептывание. Несказанно удивленные, северяне сперва застыли, но по примеру нескольких молодых солдат принялись медленно и осторожно складывать оружие. С глухим звоном падали на каменные плиты мечи, ножи и топоры, лучники опускали луки и стрелы, отступали от стен и лестниц, смешиваясь с толпой. В знак доверия солдаты Империи и простые горожане тоже бросали мечи, топоры и палки, расступались, пропуская чужих солдат.

К ступеням подошли еще трое юношей из прибывшего отряда: один – высокий и худой, как весенняя ветка, другой – наоборот, невысокого роста, полноватый и с круглым румяным лицом, третий – смуглый, с резкими, живыми чертами лица. Все они, одетые в одинаковую форменную одежду Академии и с большими свитками в руках, поклонились сперва принцессе, потом генералу Чжоу, и самый высокий из них обратился к нему:

– Чжоу-гунцзы! Меня зовут Фан Эр, я сын судьи из северной столицы. Это – мои соученики и друзья, Бай Лин и Сюй Кан. Пять лет мы учились вместе с Ее Высочеством и с наследником провинции Наньхэ, и сейчас мы пришли требовать справедливости.

– О какой справедливости вы говорите? – тихо и хрипло проговорил Чжоу Мин. Откашлялся, чтобы голос звучал увереннее и тверже, с трудом проглотил проклятый комок в горле. Принцесса повернулась к нему. Ростом она казалась даже меньше, чем Шэн Тао, ее макушка едва доставала генералу до груди, однако смелая девушка не смущалась ничего: ни того, что на них смотрят три провинции, ни того, что ей приходится запрокидывать голову, чтобы говорить с генералом глаза в глаза.

– Нам нужно пройти во дворец и поговорить со старшим военным советником Ван Ци. Дело в том, что у нас есть основания, чтобы арестовать его с обвинением в измене трону.

Чжоу Мин опешил. Обвинить в измене трону его старшего советника? Ван Ци всегда был тихим, неприметным человеком. Однако у самого генерала тоже были подозрения, и особенно теперь, когда он понял, что лучший друг, Шуан Фан, не предавал его, а плащ и якобы найденный на его месте яд принес не кто иной как Ван Ци – подозрения постепенно оправдывались.

В другой день Чжоу Мин был бы рад раз и навсегда покончить с интригами вокруг себя. Но сегодня его не радовало ничего. Мрачнее грозовой тучи над перевалом, он кивнул девушке:

– Идемте во дворец. Я проведу вас.

Неожиданно из толпы послышался крик.

– Стойте!

Принцесса и ее спутники обернулись, те, кто стоял дальше, наоборот, с любопытством вытянули шею, и все увидели, как по некогда белоснежным ступеням взбежал высокий юноша в ханьфу цвета морской волны, окровавленном, перепачканном землей и глиной.

Он остановился напротив принцессы и никак не мог отдышаться, только смотрел на нее, смотрел, смотрел и не верил своим глазам – до того изумленным показалось его лицо. Он протянул было руку, чтобы взять друга за плечо, но рука опустилась сама собой, да и того самого друга больше не было. Сердце глухо билось о ребра изнутри, и минуту-другую он был не в силах ничего сказать, а друзья терпеливо ждали.

Наконец принцесса слегка наклонила голову набок, глядя на него с некоторым смущением и в то же время с интересом. Цзинь Сан, опомнившись, сложил руки перед собой и глубоко поклонился со всем почтением – она положила ладонь ему на плечо, заставляя выпрямиться. Он смотрел в ее глаза и видел глаза и улыбку своего близкого и верного друга, но теперь перед ним стояла девушка, и это совсем не вязалось с тем образом тихого, скромного и смышленого студента, которого он помнил.

– Ваше Высочество, – прошептал он. Голос неожиданно подвел и сорвался. Горло стиснуло невидимым обручем. Однако юноша понимал: если он сейчас поддастся изумлению и целой буре нахлынувших на него чувств, то больше не представится подходящей возможности заявить о себе перед лицом трех провинций. Поборов первое смущение и удивление, он негромко проговорил, запинаясь: – Мэй-шэньян, у вас есть одна вещица, которую я отдал вам перед отъездом. Скажите, пожалуйста, она при вас?

– Разумеется, – кивнула девушка и вынула из-под воротника ханьфу перстень с печатью: он висел на цепочке, как массивная подвеска. Цао Мэй повернулась к юноше спиной и перекинула волосы вперед. Цзинь Сан осторожно и несмело прикоснулся к ее теплой загорелой коже. Провел пальцами вдоль цепочки, нечаянно тронув мягкие завитки волос на затылке. Пальцы предательски дрожали, пока он пытался расстегнуть замок, но вот наконец перстень с золотой печатью послушно соскочил с цепочки, и он, поблагодарив принцессу еще одним кивком, обернулся к людям и поднял руку с реликвией.

Солнце вышло из-за туч, освободившись окончательно, и мокрая от дождя площадь засверкала в золотисто-алых лучах заката. Высокая и стройная фигура наследника замерла на краю лестницы, как изваяние; он смотрел сверху на площадь, на то, что осталось после жестокой битвы, и сердце у него болело. Столько людей было убито, столько раненых, столько крови на белоснежных плитах… Он не раз думал о том, что скажет своим подданным, когда вернется с честью и с доказательством права на южный престол. Однако теперь все слова казались неправильными, грубыми, фальшивыми.

Что он, мальчишка, почти не видевший настоящей войны, мог сказать тем, кто потерял в этой страшной битве отца, сына, друга? Разве честно теперь будет ему править этой землей, которую своей кровью отстояли другие? Да, война не обошла стороной и его, но в тот миг, стоя перед сотнями героев, стоя под небесами, откуда смотрели павшие и великие предки, Цзинь Сан почему-то чувствовал не гордость, а стыд. Золотая печать – знак императора – обжигал ладонь, точно украденная.

Неожиданно рядом почудился тонкий и нежный аромат клубники и сладких фруктов. Маленькая прохладная ладошка скользнула в его ладонь, слегка сжала, словно напоминая о том, что он не один, и так же быстро отстранилась.

– Слушайте все! – воскликнула Цао Мэй, встав рядом с ним. – Сын князя Цзинь Вэйлина сегодня вернул престол своего отца! Цзинь-гунцзы, – она развернулась к нему, ветер трепал ее волосы и широкие полы ханьфу, и ее чистый и звонкий голос тоже едва уловимо дрожал от волнения. – В знак примирения и дружбы примите поклон от клана Цао, правящего на северной земле…

С этими словами Цао Мэй церемонно сложила перед собой руки, опустилась на колени и склонилась так низко, что ее длинные волосы разметались по каменным плитам. Цзинь Сан поспешно подхватил ее за локти, поднимая. Цао Мэй опустила ресницы, на щеках ярко вспыхнул румянец.

– Мэй-шэньян, в знак примирения и дружбы примите поклон от клана Цзинь, правящего на южной земле, – проговорил юноша и, точно так же встав на колени, глубоко поклонился ей.

Кто-то на площади первым выкрикнул поздравление, другие захлопали в ладоши, свистя и одобрительно крича, и в считанные мгновение вся площадь вспыхнула радостью, облегчением и восторгом, все возгласы слились в едином общем радостном крике, а Цзинь Сан и Цао Мэй смотрели друг на друга, держась за руки, и для них обоих не осталось больше ничего, кроме темных взволнованных глаз напротив и крепко сплетенных рук.

– Ваше Высочество, – тихо окликнул генерал Чжоу. Голос его надломленно дрогнул, ему было больно смотреть на чужое счастье, но он понимал, что ни Цзинь Сан, ни Цао Мэй перед ним не виноваты. – Поторопимся.

В сопровождении наследника, принцессы и всех северян, которые приехали с ней, Чжоу Мин направился к воротам дворца, и их открыли перед входящими без единого возражения. Так непривычно и так странно было идти рядом с теми, кто совсем недавно считался первым врагом, однако пока они шли до дворца, принцесса рассказывала обо всем, что удалось узнать совсем недавно ей и князю Цао.

Чжоу Мин шагал осторожно, прихрамывая, но стараясь не показывать этого. Видно, меч Син Чжухэна задел его и не один раз: резкая, пронзительная боль отдавалась в спину из-под правой стороны ребер, а еще левый рукав наполнился горячей и липкой кровью, отяжелел, и рука почти совсем не слушалась. Однако сейчас не было ничего важнее слов принцессы, и Чжоу Мин слушал, с трудом преодолевая слабость и головокружение. Любая боль казалась таким пустяком по сравнению с невидимой, но огромной и жгучей дырой там, где было сердце. Он смотрел на принцессу, маленькую, тонкую и строгую, а видел Шэн Тао – улыбающуюся с теми очаровательными ямочками на щеках, которые он так любил целовать. Стоило моргнуть, и морок исчезал, зато вместо него на глаза наворачивались слезы, и, к счастью генерала, никто не вглядывался в его лицо и не удивлялся странному блеску на мокрых ресницах.

Цао Мэй рассказала все. Как двадцать лет назад ее отца, тогда еще молодого наследника, вдовствующая императрица выслала в провинцию, сбросив правящую семью Ван – и спустя долгое время, то есть пять лет назад, советник Ван Ци уговорил ее отца прекратить нейтральные письма и напасть на южную провинцию, чтобы не пропустить войско императора на север. Клан Цзинь погиб, потому что его просто-напросто устранили с дороги – на этих словах Цзинь Сан побледнел и сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, но Цао Мэй, осторожно подбирая слова, взглянула на него с сочувствием и даже прикоснулась к широкому рукаву, словно желая поддержать.

Потом Мэй-шэньян говорила о своей семье, и, слушая ее, Цзинь Сан снова чувствовал, как сжимается сердце. Он понимал, что не должен жалеть своего врага, что не должен ничего испытывать к его дочери, но также понимал и то, что князь Цао Юань не стал бы врагом их семьи, если бы его не подтолкнули к этому обстоятельства. Мог ли он сопротивляться – неизвестно. Тогда бы ничего не случилось. Но история не знает слова «если».

У самого входа во дворец кто-то окликнул Цзинь Сана, и все обернулись на радостный возглас «Сан Гэ!» – от павильона, который доктор Си выделил для раненых, к ним бежала хрупкая фигурка. Она успела переодеться в чистый ханьфу цвета персика, низкие растрепанные хвостики стягивали простые бечевки, зато на лице читалась такая радость, что девушка будто сияла изнутри.

Чжоу Мин резко остановился, будто наткнувшись на невидимую преграду. Сердце дрогнуло, замерло, пропустило удар и радостно пустилось вскачь. Забыв о ранах и о смертельной усталости, он бросился к ней вперед брата, подхватил ее за пояс и прижал к себе так сильно, что она пискнула. Опомнившись, опустил на землю, и теперь уже она потянулась к нему в счастливых объятиях.

Он хотел сказать, что не поверил генералу Син Чжухэну тогда, но это было бы неправдой. Он хотел сказать, что без нее потерял смысл всей этой борьбы, но не хотел слишком торжественных речей. Хотел сказать, что ему жестоко солгали про нее, чтобы обезоружить, но не хотел, чтобы она снова за него боялась. Вместо тысячи слов он наклонился и, со всей нежностью, которая только осталась в его усталых руках, обхватил ее голову ладонями и на одном вдохе прильнул поцелуем к ее сухим и горячим губам.

Солдаты и молодые философы тактично опустили глаза. Чжоу Мин нашел в себе решимость сделать это не сразу, но, когда они отстранились друг от друга, не в силах отвести взгляда, он впервые за весь вечер почувствовал себя живым.

– Я пойду с вами, – тихо, но твердо сказала Шэн Тао. – После всего, что он сделал, я хочу посмотреть ему в глаза.

Генерал молча взял ее за руку, и последний порог перед оживающим прошлым они переступили вместе.

Тронный зал встретил их холодом и полумраком. Высокие своды терялись в тени; резные колонны из красного дерева, потемневшие от времени, уходили вверх, поддерживая деревянный потолок. Вдоль стен, на нефритовых подставках, стояли бронзовые светильники, но они не горели – только несколько масляных ламп на центральном возвышении разгоняли закатный сумрак. Их дрожащий свет падал на пустой трон, на разбросанные по полу цзюани, на опрокинутый чайный стол. У подножия трона, спиной к вошедшим, стоял высокий и статный человек в темно-синем ханьфу с золотой вышивкой по вороту. Он не обернулся, хотя шаги гулко отдавались под сводами и не услышать их было невозможно.

Молодой генерал шагнул вперед, отпустив руку жены. А следом за ним к тронному возвышению приблизилась принцесса. Розовеющие луи заката падали сквозь бумажные окна наискосок.

– Тучи с юга пойдут на восток. Пусть северный ветер развеет тучи, а мы подождем, пока небо прояснится, – проговорила она негромко, но в ее голосе звенела ледяная сталь. Послание первого министра Ли Хайтао в ответ на просьбу Ван Ци она выучила наизусть. – Посмотрите на небо, Ван-синшэн. Тучи рассеялись. Их больше нет.

Старший военный советник генерала Чжоу развернулся, с достоинством заложив руки за спину, и неторопливо подошел. Принцесса отступила на шаг, чтобы видеть его лицо, не запрокидывая голову.

– Тучи сгустились над вашей головой, советник Ван, – добавил Цзинь Сан, встав рядом с девушкой, которая была его верным другом. – Как законный князь провинции Наньхэ, давшей присягу императору Хуан Шанди, я обвиняю вас в измене Сыну Неба и его трону.

– Взять его, – коротко приказал Чжоу Мин, кивнув солдатам. Четверо воинов обнажили мечи и окружили Ван Ци, один потянулся было схватить его за руки, но советник неожиданно вырвался, оттолкнув стражника, и шагнул вперед. В его лице, загорелом, чуть тронутом сетью морщин, теперь не виднелось ни брезгливости, ни ненависти, ни холода – лишь глубокое презрение ко всем и всему происходящему.

– Умная девочка, – по его тонким губам скользнула усмешка. – Не в пример своему отцу. Его оказалось не так уж трудно уговорить, стоило только припугнуть смертью.

– Вы обманули его! – Цао Мэй сжала кулаки под широкими рукавами.

– А разве он меня не обманул, заняв мое законное место? – прищурился советник. – Разве вдовствующая императрица не обманула меня, вышвырнув нашу семью из дворца и посадив туда своего никчемного брата? Вы хотите справедливости, так не просите ее у меня.

– Вы убили доктора Шэн Лина, – Шэн Тао шагнула вперед, ее тихий голос дрожал от старательно сдерживаемых чувств. – Моего учителя. Он был далек от интриг и трона. За что?

– Не «за что», девочка, а «зачем», – спокойно откликнулся советник. – Ты задаешь неправильные вопросы.

– Зачем? – с болью прошептала Шэн Тао. Хотя и понимала, что он не ответит.

– Вы подтолкнули князя Цао, чтобы погубить нашу семью, всех нас, – подхватил Цзинь Сан, уже не стараясь сдерживать холодную ярость. – И я задам правильный вопрос, господин советник… дядя, – выплюнул он с нескрываемым льдом в голосе. – Зачем?

Ван Ци был уже немолод: ему минул пятый десяток лет, однако спина его оставалась прямой, как стрела, и горделивая осанка, и вскинутый подбородок говорили о силе и власти. Вот только в один день вся сила обернулась против него самого. Он оттолкнул стражу, но солдаты никуда не ушли, и со всех сторон на него были направлены мечи. Ван Ци обвел испытующим взглядом всех собравшихся и не встретил понимающих глаз.

– Когда мой отец был князем, он говорил: «Правитель должен быть как вода – мягкий, но способный пробить камень». Он верил в это. Он снижал налоги, строил тракт Сяолу, открывал библиотеки. Его любили.

Он помолчал, глядя на пустой трон.

– А потом к большой власти пришла императрица. Она убедила своего сына, Сына Неба, что мой отец готовит заговор, сказала, что север хочет отделиться. Ни одного доказательства, разумеется, не было. Но императору не нужны были доказательства. Только повод… И он издал указ: лишить род Ван титула, земель, без права на возвращение. Мой отец умер в ссылке. Моя мать – через год после него. Мне было тридцать лет. Я не знал, что слово «сирота» в тридцать лет звучит так же больно и страшно, как в тринадцать, – с этими словами он взглянув на Шэн Тао. – Я пытался вернуться к трону честно. Я служил. Вашему отцу, генерал Чжоу, а потом и вам. Я был хорошим советником. Лучшим, может быть. Но также я видел во сне отца, который спрашивал меня, когда я верну то, что принадлежало нам по праву, и мне было стыдно, ведь я не знал, что ответить. Что ж, стоит признать, что я сам загнал себя в ловушку. Эта партия окончена, Чжоу-гунцзы, – сделав еще шаг, он смахнул со стола разложенное недоигранное вэйци. С глухим стуком черные и белые камни разлетелись по полу. – Вы победили.

Стражники снова приблизились к нему, и он снова гордо расправил плечи, когда его попытались удержать:

– Я сам, – хмуро бросил Ван Ци. Проходя мимо наследников клана Цзинь, изумленных, растерянных, он добавил: – Моя сестра была смелой. Но смелость не спасла ее от судьбы. Ваш отец был добрым. Но это его тоже не спасло. Подумай, Цзинь-гунцзы, каким будешь ты?

– В первую очередь честным, – ответил юноша так же негромко и отвернулся от него.

К горлу подобрался колючий комок, и молодой князь не хотел, чтобы кто-то увидел, как покраснели у него глаза. Однако внизу, под широкими рукавами, все та же маленькая и прохладная рука коснулась его ладони – и он с благодарностью сжал тонкие пальцы принцессы.

Глава 41

Глава 41

Ночь укрыла провинцию мягкими темными крыльями. Город, потревоженный шумом, криками, стонами и звоном оружия, испуганно притих, не веря своему покою и будто не зная, то ли замереть в ожидании бури после затишья, то ли продолжать жить, потому что бури больше не будет. Южные ночи в конце седьмого месяца были густыми и теплыми, и воздух пах морем – терпко и солоно, и сладко – ночными цветами.

Цао Мэй никогда не видела моря, но почему-то была уверена, что это именно оно. Из глубины ночи слышались усталые вздохи, тихий шелест и бормотание: море сонно ворочалось, кутаясь в мягкий и теплый ветер. Цао Мэй зябко обхватила себя руками за плечи. В саду было тепло и тихо, но неожиданно ее саму пробрал легкий озноб.

Предатель Ван Ци, виновник стольких сражений, ссор и смертей, был арестован – теперь его станут судить и, скорее всего, казнят. Наместник Фэн Жохань сбежал еще до конца битвы, когда понял, что проиграл, и его не искали – такой трус, как он, вряд ли снова объявится и предъявит какие-то жалкие права. Южная провинция вернулась к истинным наследникам, а дворец клана Цзинь дождался повзрослевших детей.

Цао Мэй выполнила поручение отца. И еще сделала то, что велело ей сердце, и почти впервые их пути совпали. Но на душе у принцессы вдруг сделалось пронзительно пусто, и она сама не понимала, откуда у нее эта пустота, если все, что она сделала, что сделали они все вместе, – все это помогло вернуть справедливость.

Она опустилась на каменную кладку фонтана и вытерла непрошеные слезы. Почему же ей так горько, если они все сделали правильно?..

По траве прошелестели легкие шаги, выдавая присутствие другого человека. Поспешно плеснув водой себе на лицо, чтобы мокрые дорожки на щеках не вызывали подозрений, принцесса обернулась и увидела его. Она хотела этого – и боялась. Боялась, что теперь, когда вся правда поднялась на поверхность, они друг друга не услышат и не поймут. Цзинь Сан был добрым. Он считал ее своим другом, а она…

– Мэй-шэньян, – тихо позвал он, остановившись напротив. Девушка подняла голову и постаралась улыбнуться, чтобы взгляд не казался таким несчастным.

Наследник успел переодеться, и теперь на нем был легкий ханьфу чистейшего белого шелка, струящийся вниз сверкающим водопадом. Только кожаный наруч на почти неподвижном правом предплечье выдавал в нем простого человека, а не спустившегося на землю небожителя.

Она сама была в простом дорожном ханьфу темно-серого, почти черного цвета, и в тени персиковых деревьев заметить ее было не так-то просто.

– Ты в порядке? – Цзинь Сан встревоженно опустился на корточки перед ней и взял ее руки в свои. Его ладони были шершавыми и теплыми. Цао Мэй молча кивнула, и, не дождавшись более подробного ответа, Цзинь Сан сел рядом с ней, и их плечи почти касались друг друга – совсем как тогда, в Академии, когда они каждый день сидели на краю пропасти и болтали обо всем на свете. Тогда еще не было никакой принцессы. И не было знатного юноши, унаследовавшего престол.

– Признаться честно, ты меня огорошил… ла, – проговорил Цзинь Сан, споткнувшись на слове. – Тогда на нас смотрело слишком много людей, и я старался не удивляться слишком сильно, но… Все-таки не каждый день узнаешь, что твой хороший друг – это на самом деле девушка.

Он неловко усмехнулся, но проглотил улыбку, опасаясь задеть собеседницу. Однако она не обратила внимания, или же сделала вид. Ее тонкие руки сжались замком на коленях, и она рассеянно улыбалась.

– Ты, наверное, жалеешь, – смущенно сказала она.

– Нет, – ответил он. – Но не знаю, что теперь делать. Дружить с наследной принцессой точно так же, как со студентом Академии из незнатного рода… я не могу.

– Ничего. Тебе не стоит волноваться обо мне. Я уеду завтра утром, – проговорила Цао Мэй, с трудом прогнав комок, подобравшийся к горлу. – Отец ждет меня. Он должен знать, что все закончилось. Что предатель наказан. Да и… каким бы он ни был правителем, как бы он ни ошибся, я его дочь, и мы не выбираем родителей. Я обещала ему, что больше не сбегу. А ты, наверное, больше никогда не захочешь видеть север, – она усмехнулась, но вышло совсем невесело.

– Я улажу дела здесь, и мы приедем к вам с визитом, – сразу же ответил Цзинь Сан, не думая. – Князь Цао развязал эту вражду, но он же ее и закончил, нашел в себе силы признать вину. Я не держу на него зла. И север… не сказать, что мне там было очень плохо. Мои самые лучшие друзья живут там. И ты.

Цао Мэй вздохнула, заправила за ухо длинную черную прядь. Ей так хотелось попросить разрешения остаться еще ненадолго, и она знала, что он не будет против. Но она не имела права. Раз уж она вступила в эту игру, то партию надо играть до конца. И если на доске вэйци поставить черные и белые камни определенным образом, не смешивая, то это окажется не игра, а мирная стратегия заполнения – и каждый будет на своем месте.

Кончиками пальцев Цзинь Сан касался ее руки. И это тоже было так хорошо, так нежно – и в то же время так неправильно, что принцесса осторожно отодвинулась сама и заметила, как юноша поджал губы, глядя в сторону.

– В конце концов, еще мне надо подписать мирные цзюани с князем, – Цзинь Сан попытался неловко пошутить, и девушка сдержанно улыбнулась. – И закрепить нашу с тобой дружбу не только на словах.

– Дружбу? – переспросила она негромко и горько. Ее голос предательски дрогнул, и она сглотнула, стараясь не выдать эту фарфоровую дрожь.

Юноша молчал. И это молчание было тяжелее, чем если бы он ответил, не задумываясь. Цао Мэй подняла голову, старательно загоняя проклятые слезы обратно. Отблески ночного света посеребрили ее тонкое, бледное лицо, в чертах которого не осталось ни капли прежней надменности. И, когда тишина, до звенящего предела натянувшаяся между ними, сделалась невыносимой, Цао Мэй вдруг проговорила, глядя в небо:

– Луна сегодня прекрасна, правда?

Цзинь Сан тоже поднял голову. Серебряный свет струился сквозь облака, и на черном небесном покрывале звезды повернулись горящими спинами, делая вид, что они совсем не подслушивают.

– Да… и звезды прекрасны тоже, – негромко ответил Цзинь Сан, и Цао Мэй вдруг почувствовала, как ее сердце, пропустив удар, рухнуло в бездонную пропасть. В груди снова зародился предательский комок. – Дождись меня завтра, Мэй-шэньян. Я провожу.

С этими словами он поднялся, поклонился со всем почтением и быстрым шагом направился в сторону дворца, сжимая в кулаке золотую печать – знак императора. Цао Мэй долго смотрела ему вслед, а когда он скрылся в галереях, она разрыдалась беззвучно, зажав себе рот и прикусив губу, чтобы никто не услышал ее всхлипов.

* * *

Советника увели, и в тронном зале воцарилась гнетущая тишина. Солнце село, вместо алого заката по стенам потянулись длинные синие тени. Слуги зажгли масляные светильники, разгоняя сумрак, но в зале все равно осталось темно, и в этой пронизанной желтоватым масляным светом темноте усталые лица всех собравшихся выглядели еще более бледными и осунувшимися. Чжоу Мин обессиленно опустился на пол, прислонившись спиной к колонне, Шэн Тао сразу же присела рядом с ним, взволнованно заглядывая в глаза:

– Лаогун, ты ранен. Позволь, я посмотрю…

– Пустяки, – поморщился генерал. Было больно, но он не хотел, чтобы она снова за него боялась. – И ты тоже…

Он прикоснулся к плотно запахнутому воротнику ее ханьфу, под которым скрывалась перевязка, и посмотрел на нее с тревогой. Она опустила взгляд, не зная, что сказать. Солгать не получалось, а о правде он догадывался и сам. Притянув девушку к себе, Чжоу Мин очень осторожно обнял ее, гладя напряженные плечи:

– Прости меня. Я не смог тебя защитить. Я не был рядом, когда это было нужно.

– Ты защитил мою провинцию и честь моей семьи, – тихо возразила Шэн Тао. – Это намного важнее.

– Для меня ничего важнее твоей жизни нет, – прошептал генерал, зарываясь носом в ее мягкие растрепанные волосы, вобравшие в себя горьковатый аромат дыма. – Я отомстил за тебя, моя орхидея. За твоих родителей и за учителя… За моего отца… Я достаточно отомстил.

Он говорил, запинаясь, голос стал странно тихим и глухим, и наконец, прикрыв глаза, Чжоу Мин начал медленно заваливаться вперед. Тревожно ахнув, Шэн Тао подхватила его, и он устроился подбородком на ее плече.

– Тебе нужно перевязать раны. И поесть, – строго заявила она. – Пойдем. Я позабочусь о тебе.

Возразить ему было нечего, и он согласился на ее уговоры отвести его в лечебный павильон и сделать перевязки. Теперь беспокоиться стало не о чем; все встало на свои места, почти все случилось так, как он и планировал… за исключением того, что его жена едва не погибла. И еще того, что предателем оказался его главный стратег, старший советник – и по совместительству родной дядя Шэн Тао и Цзинь Сана. Теперь он понимал, зачем советник так часто играл с ним в вэйци – пытался выяснить и запомнить ход его мыслей на поле игры и на поле боя. Поэтому ему так не везло. Дело было не в его слабости, а в силе того, кто действовал у него за спиной. Это казалось ужасным, ужасным настолько, что хотелось вымыть руки и больше никогда не ворошить эту неприятную историю.

Подхватив его под локоть, она помогла ему подняться, и только тогда он осознал всю свалившуюся на плечи усталость. Страх за своих близких, страх смерти, страх перед провалом отняли не меньше сил, чем само сражение, и он не помнил, как добрался до лечебного павильона; снова смог мыслить ясно, когда супруга с помощью доктора усадила его на мягкую постель, сунула в руки пиалу с горячим, укрепляющим настоем лимонника и солодки, а сама принялась аккуратно разворачивать пояс ханьфу и мягкой льняной тряпицей стирать запекшуюся кровь и серую пыль. Было больно, но он готов был терпеть сколько угодно, только бы все это не оказалось сном, только бы Шэн Тао все так же сидела рядом, только бы чувствовать снова и снова ее теплые ласковые руки и сладкий аромат мяты и сливы.

– Лаогун, я должна тебе кое-что сказать, – начала она неловко, смущаясь и глядя в сторону. На щеках ее вспыхнул легкий румянец, и Чжоу Мин с интересом всмотрелся в ее лицо, пытаясь догадаться, – однако договорить ей не пришлось: отползла в сторону льняная занавеска, и перед ними появился собственной персоной сотник Чэн Бин.

Генерал на мгновение замер, взглянув на него так, будто на землю спустился небожитель. А может быть, так оно и было?.. Он даже протянул руку, намереваясь потрогать друга и убедиться в том, что ему не привиделось, и Чэн Бин, усмехнувшись, сам с силой сжал его пальцы и тряхнул.

– Чжоу Мин, ты только посмотри! – он сиял, как начищенный лян серебра, и, запустив руку за отворот ханьфу, достал странную подвеску на шнурке. На ладонь генералу легла безголовая нефритовая рыбка.

– Рыбка, – сказал Чэн Бин.

– Вижу, что не дракон, – озадаченно ответил генерал.

– Твоя сестра подарила ее мне. Сказала, что на удачу, – сияя, повторил Чэн Бин. – И стрела попала не в меня. А в рыбку. Представляешь? Рыбка сломалась. А я живой. Она так сильно ударила, что я упал. Сначала даже не понял, что произошло…

Он засмеялся и крепко стиснул в объятиях лучшего друга. Чжоу Мин зашипел от боли, однако хлопнул его по спине и освободился из стальной радостной хватки. Шэн Тао посмотрела на молодого сотника с укоризненной улыбкой, и тот смутился.

– Шуан Фан ранен тяжело, но жив, – продолжал светиться счастьем Чэн Бин. – Ему повезло меньше, чем мне. Копье пробило щитки и ударило в грудь, но кто-то успел остановить кровь, и доктор Си говорит, что спасти его можно, хотя и непросто.

Чжоу Мин улыбнулся, кивнув ему с благодарностью, и промолчал о том, что знает про Шуан Фана, и что перевязку сделал он. Не хотелось брать на себя лишних добрых дел – он был обязан Шуан Фану жизнью, особенно помня то, что тогда они еще были в ссоре, и долг перед вторым другом казался несоизмеримым. Ничего… впереди у них длинная жизнь, и он обязательно придумает, как ему этот долг возвращать.

– Иди, – сказал он наконец. – Отдыхай. Мы все это заслужили.

– Ты тоже отдыхай и поправляйся, – эхом откликнулся сотник и ушел, тихо задернув льняной полог.

В лечебном павильоне густо и терпко пахло травами, а над постелью в лунном свете витали пылинки. Пока друзья говорили, Шэн Тао закончила с перевязкой и положила голову на плечо генералу. Он почти сразу почувствовал, как стало намного легче: теплая вода расслабляла все зажатые мышцы и вытягивала боль, прохладная повязка успокаивала и выравнивала внутреннюю энергию. Он взял ее руку в свою, переплетая пальцы замком, и коснулся губами шелковой косынки, прикрывающей волосы:

– Ты хотела что-то мне сказать?

Шэн Тао посмотрела на него снизу вверх. В серебристом полумраке ее темные глаза казались огромными и сверкали необычным, незнакомым блеском, будто в нетерпении.

– Да… я… Лаогун… Чжоу Мин… – путаясь в словах и смущаясь отчего-то, она повертела в пальцах краешек пояса и, придвинувшись к нему совсем близко, прошептала на ухо: – Я пока и сама не верю, но… доктор Си говорит, что к весне у нас… у нас будет маленький.

Чжоу Мин обернулся с изумлением и сжал обе ее руки. Усталая, бледная, но счастливая, Шэн Тао смотрела на его с такой смущенной улыбкой, а глаза ее так сияли, что он и сам невольно улыбнулся и поднес ее хрупкие пальцы к губам, закрыв глаза. Он не знал, что сказать. Удивительная, незнакомая радость разгоралась в груди, и там, где совсем недавно была зияющая пустота, вдруг зажегся огонь – теплый, ласковый и такой живой. Шэн Тао тихо прислонилась щекой к его плечу, и он целовал, целовал, целовал ее ладони, запястья, мягкие шелковистые волосы, щеки, почему-то мокрые от слез, соленые и горячие губы.