Текст книги "Снег и Шелк (СИ)"

Автор книги: Татьяна Николаева

Соавторы: Татьяна Кононова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)

Глава 28

Глава 28

Дождь стучал по крышам, по бумажным окнам, будто просился войти, и ветер шумел в густых древесных кронах – за время жизни на востоке Шэн Тао успела отвыкнуть от такой жуткой тропической непогоды. Темное небо затянулось тучами и стало совсем черным, луна исчезла, и только мощные струи воды сверкали в тусклом свете изредка проглядывающих звезд. Огромный дом с черными крышами и большими фигурами драконов по углам, широкий двор, огороженный, отрезанный от внешнего мира высокими каменными стенами, даже черные, искаженные ночью деревья в саду казались незнакомыми, чужими и страшными.

С легкого бамбукового зонта ощутимо натекло холодной воды на одежду, и Шэн Тао промокла, но все равно остановилась под крышей длинного перехода и, облокотившись на перила, потерянно смотрела в наплывающую черноту. Поездка в родные края оказалась еще больнее, чем она ожидала, и радость от встречи с братом, от того, что он жив и почти здоров, омрачалась недоверием, которое встало между ними, как Великая стена. Пять лет она мечтала увидеть его, представляла, как крепко они друг друга обнимут, как будут говорить до утра, перебивая друг друга, смеясь и плача, вспоминая отца и мать. А вместо этого между ними остались холодные взгляды, суховатый, сдержанный тон и, в конце концов, ссора. Она не могла ему доверять, видя, как он спокойно общается с врагами и как он стал на них похож. Была ли она права? Да, наверное… Но от осознания этой правоты не становилось легче.

Дождь усиливался, яростно впечатывая капли в твердую землю, ветер изо всех сил гнул молодой бамбук. Небо озарила длинная молния, такая яркая, что Шэн Тао отшатнулась и закрыла глаза рукой, – и сразу же в ответ ей грянул гром и задрожали бумажные перегородки. Уронив зонт, Шэн Тао вздрогнула и обхватила себя руками за плечи. Грозу она не любила с детства. Когда она была маленькой, то забиралась на колени к отцу и пряталась в складках его плаща, а он гладил ее по голове и рассказывал, что гром гремит – это Небесный дракон чихает, а молнии – это его золотые усы. И тогда было смешно и не страшно.

Но отца больше не было. И детство безвозвратно ушло. И Небесный дракон, видно, отвернулся от их клана.

Она была одна.

Эта мысль нахлынула на нее с такой силой, что она зажмурилась и схватилась за деревянную перегородку. Одна – в собственном доме, который стал для нее тюрьмой, а для врагов – богатыми покоями. Одна – среди людей, которые ждали от нее решений, поступков или просто молчания, красивой фарфоровой статуэтки рядом с генералом, залога безопасности престола. Она была одна, и никто не возьмет больше за руку просто так, без причины. Никто не спрячет от грозы и не укроет от грома. Может быть, прав был доктор Шэн, сказав, что ей ни с чем не справиться в одиночку?

Гром зарычал и бросился в долину так стремительно, что земля содрогнулась. Дождь хлестал немилосердно, срывая листья с деревьев и яркие лепестки с цветущей сливы, будто капли крови. Шэн Тао и сама не знала, зачем, но вместо того, чтобы идти в свои покои, развернулась и, бросив зонт, побежала в другую сторону.

Туда, где был человек, которому не все равно. Он не говорил о чувствах напрямую, но она знала это по тому, как он смотрел на нее, когда думал, что она не видит. По тому, как укрывал ее плащом в холодные вечера. По тому, как румянец вспыхивал на его бледном лице, стоило ей обернуться в его сторону. По тому, как он в шатре сам лежал на колючей и мокрой от росы траве, чтобы не шевельнуть рукой и не разбудить ее. По тому, как говорил с ней особенным, мягким и негромким тоном, совсем не похожим на командный и звучный голос генерала императорской армии.

Задохнувшись от быстрого бега, мокрая и растрепанная, она подбежала к наружным дверям его покоев и застучалась так, будто где-то неподалеку разгорелся пожар.

Генерал открыл сразу же. На нем был простой темно-синий ханьфу и накидка без пояса, длинные черные волосы были аккуратно заколоты в высокий хвост. Он зажег масляный светильник – пламя задрожало на ветру, отразившись в ее черешневых глазах, и тени заплясали по стенам. Генерал посторонился, пропуская ее внутрь:

– Заходи скорее. Ты совсем промокла.

Только ступив в теплые, сухие и тихие покои, Шэн Тао поняла, что с ее волос и одежды ручьями текла вода. Зябко поежившись, она переступила с ноги на ногу и окинула взглядом комнату: на столе горели свечи в половинках кокоса, лежала распластанная карта с пометками черной тушью и рисунок черных и белых кругов – последняя партия вэйци.

– Почему ты не спишь? – спросил Чжоу Мин, подойдя к ней так близко, что она разглядела на его накидке золотую вышивку дракона, который гоняется за своим хвостом. – Что-то случилось?

Сверкнула молния, насквозь прошивая небо огненным всполохом, и раскатисто ухнул по долине гром. Шэн Тао вздрогнула, вспомнив, как точно такой же огонь бушевал в их доме пять лет назад – в этом доме, где больше не осталось ничего от светлого и мирного прошлого. И ей стало страшно, но не от того, что молния испепелит ее или гром убьет, а от того, как все это было похоже на то, что случилось тогда – и снова рядом были близкие люди, которые она не в силах защитить.

– Я боюсь грозы, – прошептала она и, сделав шаг к мужу, уткнулась лицом в его грудь. Чжоу Мин удивленно посмотрел на нее сверху вниз, но нашелся и обнял за плечи, осторожно, почти невесомо. Коснулся ее щеки кончиками пальцев, и пальцы остались влажными. Провел ладонью по ее растрепавшимся мокрым волосам, убирая мокрые пряди, наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб, и она вздрогнула – не от холода, но от того, что его губы были сухие и теплые, как горный весенний ветер.

Он осмотрел ее вполне серьезно и, не слушая никаких возражений, подхватил и посадил на постель, укутал в одеяло. Помедлив, сам сел рядом, взял ее дрожащие руки в свои. Она прислонилась щекой к его плечу – от его одежды так тепло и спокойно пахло хвоей и сандалом, что даже здесь и сейчас она могла почувствовать себя дома. А может быть, просто новый дом теперь был рядом с ним.

– Я говорила с братом, – рассеянно сказала Шэн Тао, глядя на их сплетенные руки, не в силах больше думать ни о чем другом. – Мы немного… повздорили. Я не знаю, можно ли его словам верить, но он сказал, что у северян армия куда больше, чем двести человек. Остальные скрываются в городе и ближайших поселках. Когда ты предпримешь хоть что-то, что будет угрожать наместнику, они поднимут всех, и тогда нам несдобровать.

– Что ж, это вполне в духе Син Чжухэна, – кивнул Чжоу Мин. – Он любит выстраивать ловушки. Сегодня у нас в вэйци была ничья. Один раз он выиграл у меня, второй раз – я победил. Возможно, небеса говорят, что мы сможем отплатить им за все беды наших земель… А что до твоего брата, я полагаю, что он не лжет. Честно говорит, что есть еще люди, где они находятся и что намерены делать. Ложь можно было бы заподозрить, если бы он об этом не сказал. Они нас и без того поставили в неудобное положение, когда привели свою армию. На переговоры с армией не ходят.

Шэн Тао неопределенно пожала плечами, комкая в руках края одеяла:

– Я столько лет мечтала и надеялась увидеть гэгэ. А теперь он совсем рядом, но мы не можем даже поговорить открыто. Я не могу его обнять. Не могу ему поверить. Что-то сопротивляется внутри меня… Он носит одежду врага. Он говорит от имени князя. Но говорит так, что мне становится стыдно самой… Как мне быть?

– Ты не обязана, – проговорил Чжоу Мин тихо и мягко. – Не обязана верить, если не получается. Но и чужая одежда, и чужие знаки тоже не всегда означают предательство. Посмотри сюда, – он взял со стола отрез рисовой бумаги и показал его супруге. – Эта бумага черная.

Шэн Тао удивленно вскинула брови. Бумага очевидно была белой, и с этим даже спорить не пришло бы в голову, но Чжоу Мин упорно повторил:

– Правда, она черная?

– Но она белая, – растерянно пробормотала Шэн Тао.

– А я говорю, что черная, – генерал стоял на своем, но ни одной искорки смеха не промелькнуло в его глазах. Шэн Тао напряженно прикусила губу:

– Но я же вижу, что она белая.

Чжоу Мин положил листок ей на колени и перевернул. На другой стороне листа, на той, которая до этого была развернута к нему, белоснежная бумага была наклеена на отрез черного шелка. У Шэн Тао похолодело внутри.

– У каждого своя правда. Каждый видит белое и черное по-своему и не может взглянуть глазами другого, – задумчиво проговорил Чжоу Мин. – То, как предстает все это для твоего брата – совсем иное, нежели то, как видишь происходящее ты. Ты не знаешь, что с ним произошло, что он пережил и ради кого старается, кроме одной тебя. Точно так же он ничего не знает о тебе. Вам нужно помириться. Принять новые взгляды другого. Понять наконец, что ничего уже не будет, как прежде.

– Я обидела гэгэ, – вздохнула Шэн Тао, пристыженно опустив ресницы. – Наверно, теперь он не станет со мной разговаривать.

– Нам всем сейчас непросто, – сказал генерал тихо, но уверенно. – Я думаю, он не держит на тебя зла.

Он смотрел на нее без насмешки и осуждения, и в ее груди поднималось что-то теплое, забытое. Он вырос в семье военных, и его учили владеть мечом, а не словами, однако именно он смог подобрать для нее нужные слова. Он развернулся, обхватил ее голову ладонями и слегка запрокинул кверху. Она думала, что он хотел что-то сказать, но он молчал и смотрел – так, что ей хотелось провалиться и утонуть в этой теплой темной глубине.

Она потянулась к нему сама. В тот миг она не думала о той любви, о которой не принято говорить громко – она просто хотела теплоты, но тем не менее их губы соприкоснулись, сперва медленно, осторожно, как будто между ними скользил тончайший невесомый шелк, после – уверенней и крепче. Бережные ладони спустились с плеч и легли на широкий шелковый пояс, слегка сжали, и одеяло вместе с плащом упало на пол. С новым огненным всполохом молнии за окном Шэн Тао закрыла глаза и, прижавшись к мужу, сама невольно сделала этот поцелуй глубже и смелее, ее пальцы скользнули на затылок, путаясь в его собранных в хвост волосах.

На мгновение он отстранился, заглянул ей в глаза. В полумраке комнаты, освещенной лишь тусклым масляным светильником и одной половинкой кокосовой свечи, ее глаза-черешни блестели, ресницы дрожали, на щеках горел румянец, смущенный и нежный, как лепестки персика. Она смотрела на него с надеждой и доверием, она, которая столько потеряла и столько пережила, так много сомневалась и не знала ни одного ответа, – она доверяла и доверялась только ему, который привык иметь дело со смертью, а не с нежностью.

Он потянул деревянную шпильку с головой феникса из ее растрепанной прически, и длинные черные волосы, сверкающие золотом в отблесках свечей, рассыпались вдоль спины. Шэн Тао поднялась, оправив ханьфу; в мягком золотистом освещении она сама казалась тонкой и невесомой, почти прозрачной, и Чжоу Мин невольно подался вперед, удерживая ее за руку, словно испугался, что она исчезнет, растворится в этом золотистом свете.

– Прости, – негромко проговорил он, глядя на нее снизу вверх. – Я не хотел тебя напугать.

– С тобой мне не страшно, – искренне ответила Шэн Тао. Ласково убрав с его лица упавшие короткие пряди, она прикоснулась двумя пальцами к подбородку и легонько приподняла его голову; тогда Чжоу Мин, поднявшись и выпрямившись во весь свой высокий рост, развернулся так, что она оказалась спиной к стене, и поцеловал уже смелей и уверенней, легонько прикусывая ее мягкие и холодные губы и крепко сжимая плечи, согревая ее разгоряченным дыханием, скользя ладонями по распущенным волосам, как по чистейшему черному шелку. Молния озарила бледное лицо Шэн Тао, и она, зажмурившись, напряглась, вздрогнула под его рукой.

– Ты дрожишь, – заметил Чжоу Мин шепотом. – Замерзла?

Но в теплом свете масляного светильника в ее глазах, сверкающих из-под легкой челки, не было ни капли страха или сомнения. Положив ладони на его плечи, она сбросила теплую шерстяную накидку и улыбнулась:

– Здесь совсем не холодно.

– Ты искала у меня защиты, Шэн Тао, – проговорил он еще тише, медленно и ласково водя кончиками пальцев по мягкому изгибу ее шеи и плеча. – Но я не смогу защитить тебя от себя самого.

– Разве от тебя нужно защищаться? – в ее глазах отражался свет фитилей, но ему казалось, что это сверкают лукавые искорки смеха. В комнате и вправду стало жарко, ярче сделался аромат кокоса, воска, полыни и сладких спелых слив. Чжоу Мин рванул воротник ханьфу, распахивая его, и, прижав узкие плечи девушки к стене, наклонился так близко, что его губы коснулись ее виска:

– А ты не боишься, что наша маленькая ложь может стать правдой?

Юная супруга прикусила губу и взглянула на него из-под ресниц. Молчание в несколько мгновений показалось вечностью, и он даже подумал, что она сейчас испугается и оттолкнет его, убежит. Но Шэн Тао приподнялась на носочки и, точно так же скользнув теплым дыханием по его щеке, прошептала:

– А я никогда не любила лгать. К тому же, как мне быть уверенной, что я нужна тебе, не только как наследница провинции?

Он ответил ей без слов, целуя тонкие брови, словно нарисованные тушью, прямой и слегка вздернутый носик, уголки рта – она тихо, прерывисто дышала, замирая с каждым поцелуем, и все же вскоре осмелела, тоже принялась прикасаться губами к его щеке, напряженной шее, плотному темно-синему хлопку одежды. Сквозь тонкую ткань ханьфу ощущая тепло ее стройного, но сильного тела, Чжоу Мин чувствовал, как она напряжена, словно струна цинь – но не от страха, а от той же бури, старательно сдерживаемой, которая клокотала в нем самом, и это было куда сильнее всех на свете штормов и гроз.

Он развернул пояс ее ханьфу, оставляя одежду лишь как накидку, и тихо выдохнул, когда шелк цвета густого вина обнажил то, что обыкновенно было скрыто от глаз. Генерал даже замер, глядя на нее: разлет хрупких, выступающих из-под легкой ткани ключиц, изящные изгибы плеч и узких бедер – Шэн Тао была прекрасна для него, не той красотой, что описывают в стихах и восхвалениях императрице, а живой, теплой, настоящей. Такой родной и такой близкой. Его женой.

– Ты… красивая, – прошептал Чжоу Мин сорвавшимся от волнения голосом. – Очень красивая.

Он подхватил ее, перенес на постель и задернул легкую полупрозрачную занавеску. Поочередно на ощупь отыскивая губами ямочки между ключицами, узкий подбородок, небольшую ложбинку на груди, он легонько толкнул ее на спину, и она откинулась на разбросанные мягкие подушки, запрокинув голову и позволяя ему целовать, смотреть, любоваться. А он ловил каждое ее движение, каждый вздох и блестящий взгляд из-под ресниц и не мог надышаться окружающим ее едва уловимым ароматом мяты и сливы. В его объятиях она согрелась, и от тепла ее маленьких ладоней по его телу изнутри тоже волной разливалось сладкое, приятное тепло.

Шелковая рубашка полетела прочь, за ней последовала и хлопковая накидка, и теперь между ними не осталось ничего, кроме воздуха, наполненного ароматом дождя, сандала и мяты. Чжоу Мин наклонился над Шэн Тао, приподнявшись на руках, и она прогнулась вслед за его поцелуями, уносящими прочь от войны и интриг, от врагов и ссор, от грозы и родного дома, ставшего чужим. Отныне и навсегда ее дом был рядом с ним, и кем бы он ни был – простой парнишка-стражник, солдат из горного гарнизона, генерал императорской армии или же просто любящий сын, брат и муж – она принимала его любым, помня о том, что у рисовой бумаги две стороны и никто не видит этот мир так же, как она. Принимала – и любила.

Следуя его примеру, Шэн Тао ласкала его широкие напряженные плечи, кончиками пальцев отыскивала шрамы на спине и на груди, целовала их, забирая всякие воспоминания о давней боли. И больше в мире ничего не осталось, кроме тихого шепота дождя, блеска свечей в полутемной комнате, его сильных рук, сжимающих ее тонкую талию, ее разгоряченного дыхания на его загорелой коже и двух сердец, потянувшихся навстречу друг другу.

Во всех трех даньтянь стало обжигающе горячо. Дыхание подвело и вдруг оборвалось, сменившись тихим стоном – Шэн Тао стиснула рукой простыни и слабо вскрикнула, когда напряжение вдруг исчезло, рассыпавшись тысячей звезд. Чжоу Мин вздохнул коротко и рвано и замер, уткнувшись лицом в ее волосы.

Они оба не помнили, сколько времени прошло. Гроза откатывалась на восток, огрызаясь последними вспышками. Молния в последний раз расколола небо, на миг озарив комнату призрачным белым светом, и генерал увидел, как на щеках девушки заалел яркий, живой румянец, губы приоткрылись, ресницы задрожали, отбрасывая тень. Он ласково и бережно тронул уголок ее губ невесомым, едва ощутимым поцелуем и опустился рядом, подставив руку под голову и любуясь ее изумлением, смущением, растерянностью.

А потом они лежали рядом, уставшие, обессиленные, выплеснув до края все то, что так бережно хранили в себе раньше. Шэн Тао знала, как ее генерал всегда спокоен и сдержан, но теперь щекой чувствовала, как бьется его сердце, взволнованно и сильно. Он медленно и плавно гладил ее волосы, плечо и спину, и ей хотелось растаять, утонуть в его теплых руках и мягком шелке, чтобы никогда больше не было страшно, больно и холодно.

Свечи догорели, а гроза уползла в горы, дождь шелестел по бумажным перегородкам чуть слышно, и за окнами уже светало: тусклый предутренний свет пробивался сквозь бумагу, и сквозь щели в дверях потянуло зябкой, сырой прохладой. Чжоу Мин осторожно переложил голову Шэн Тао на подушку, укрыл своей накидкой и одеялом, не удержавшись, еще раз поцеловал в макушку – она прошептала что-то неразборчивое, улыбнувшись, и затихла. Ее дыхание стало ровнее и глубже, и он понял, что она уснула. Генерал смотрел на свою спящую супругу, такую нежную и трогательную, и в его груди разливалось тепло, какого он не испытывал еще никогда. Он слишком сильно замерз там, на суровых перевалах гор Тайшань, и не мог отогреться уже больше двух лун, но сегодня словно где-то там, в глубине, сошла лавина, сжавшая до предела все чувства и заморозившая изнутри, и неудержимая сила радости и любви, вырвавшись на поверхность, выплеснулась только на нее одну.

Когда-то матушка, огорченная тем, что он к двадцати восьми годам так и не женится, сказала ему: «Любовь – это светлая карма. Если ты любил кого-то в прошлой жизни, то обязательно встретишь его в следующей. И в следующей за ней. До тех пор, пока вы оба не достигнете просветления». Он не знал, достигнет ли просветления. Но знал, что хотел бы прожить с ней не одну жизнь, а тысячу. Тысячу жизней – только с ней, вот так, под шум дождя и свет рождающегося утра.

Еще немного полюбовавшись на спящую жену, Чжоу Мин выбрался из-за полупрозрачных занавесок и стал одеваться. Сон не шел – ему хотелось выйти на улицу и подышать утренним воздухом, пропитанном дождем и росой.

Сад после грозы был наполнен свежестью, густой, вязкой тишиной и покоем. Ранние лучи солнца, пробившись сквозь редкие рваные тучи, золотили мокрые камни дорожек и капли на листьях, а в воздухе пахло жасмином и мокрой землей. Чжоу Мин медленно прошелся по галерее, вдыхая предрассветную прохладу, и вдруг заметил в дальнем ее конце высокую, статную фигуру в темно-синем ханьфу. Советник Ван Ци стоял, опираясь на перила, и смотрел в сад. Увидев генерала, он чуть заметно склонил голову с холодной учтивостью, не то приветствуя, не то признавая, что помешал его одиночеству.

– С добрым утром, Ван Ци, – проговорил Чжоу Мин. Ему не хотелось быть серьезным, ему хотелось петь, улыбаться и скакать на лошади во весь опор, но о том, что произошло сегодня в его покоях, не следовало знать больше никому.

– Куда это вы в такую рань? – поинтересовался советник. – Впрочем, сегодня так гремело, что многим не спалось.

Чжоу Мин молча подошел и встал рядом, глядя туда же, куда смотрел старший советник: на далекие холмы и небесную синь, на мокрое сливовое дерево, сохранившее еще один секрет. Ему не понравилось, как советник сказал обо «всех, кому не спится». Неужели он знает о встрече?..

Глава 29

Глава 29

Гонец, которого послал капитан Дао Лян из Наньлэна, добрался до столицы Бэйчань на исходе пятого дня. Он едва не загнал двух лошадей: одну оставил на постоялом дворе у перевала, вторую едва довел до ворот княжеского дворца – последние несколько ли он прошел пешком, ведя храпящего, покрытого пеной коня в поводу. Стража узнала его по нашивке дворцовой гвардии и пропустила без досмотра. Стояло раннее утро, север плавился в непривычной жаре, и небо над горами только начинало золотиться; в саду камней кричали первые птицы, и вода в фонтане тихо журчала, выплескиваясь через край чаши. Гонца приняли, напоили чаем и предложили подождать.

Князь Цао Юань еще не выходил к утреннему приему – сидел в своих покоях перед низким столиком, на котором стояла пиала с остывшей водой и лежала раскрытая книга, трактат по истории династии Ван. Он не читал. Он смотрел в окно на карликовые сосны, что росли в саду, подстриженные руками лучших садовников, и думал о том, что деревья в неволе живут дольше, чем на свободе, а люди – наоборот.

В коридоре зашуршали семенящие шаги, и Цао Юань еще до того, как открылась дверь, знал, что это старший дворцовый евнух с докладом. Странно: гостей сегодня во дворце не ожидалось.

– К вашему высочеству посетитель, посол из Наньхэ, Цао синшэн, – голос у старшего евнуха был мягкий и шелестящий, как плохая ткань. Князь поморщился. У него болела голова, и сегодня ему никого не хотелось принимать, но прогнать посла было нельзя: все, что происходит в Наньхэ, сейчас очень важно. Обыкновенно капитан Дао Лян не страдал чрезмерной словоохотливостью, поэтому, раз уж он прислал письмо – стоит уделить ему внимание.

Гонца наградили и отпустили отдыхать, а Цао Юань принял письмо, не оборачиваясь, и отослал слугу движением руки. На свитке виднелась красная печать капитана – не подлог. Цао Юань задумчиво провел рукой по подбородку, всматриваясь в мелкие, торопливые, будто бегущие иероглифы.

«Писарь Цзинь втайне встречался с женой генерала Чжоу. Они говорили наедине в саду, я за ними проследил. Содержание разговора установить не удалось – но факт сомнений не вызывает. Приказ Вашего Высочества не приближаться к людям генерала был нарушен. Кроме того, я узнал, что среди советников генерала Чжоу находится Ван Ци, сын последнего князя Бэйчань из рода Ван, старший военный советник при дворе императора. Он действует в наших интересах. Мы приняли решение перехватить знак императора и отстранить генерала Чжоу от дел. Ожидаю дальнейших распоряжений».

Князь медленно опустил свиток и с силой припечатал его на стол. Его не очень удивило содержание: с того самого дня, как он позволил мальчишке-писарю поехать на юг, он знал, что тот попытается ослушаться. Зачем он так рисковал, зная, что выдаст собственные планы?.. Цзинь Сан вырос истинным сыном своего отца – гордым, упрямым, не умел гнуть спину. Пять лет назад, когда его, раненого и связанного, притащили в тронный зал, он смело перечил князю и говорил, что не признает его власти, а ведь ему было всего семнадцать. Он не боялся смерти тогда, не испугался и теперь.

И все же что-то внутри Цао Юаня сжалось. Не от гнева – от усталости. От той особенной, глубокой усталости, которая приходит не после битвы, а после долгих лет правления: он дал мальчишке шанс – тот им не воспользовался. Князь ценил его, как хорошего работника и мастера каллиграфии удивительной красоты, но также он понимал и то, что мальчишка не останется при нем навсегда. Собравшись с силами и собрав союзников, он сначала уйдет, а потом обернет его же народ против него самого. Цао Юань помнил собственную ошибку и не хотел, чтобы юноша ее повторил, однако Цзинь Сан был слишком молод, неопытен и оттого самонадеян. И теперь предстояло сделать то, чего князь не хотел, но этого было не изменить.

Он подошел к столу, взял кисть. Рука его не дрогнула ни разу; за десятилетия правления он приучил себя не дрожать, даже когда внутри все кипело. Четыре имени одно за другим легли на рисовую бумагу: Бай Лин, Ао Мэнь, Сюй Кан, Фан Эр. Он знал эти имена из донесений. Знал, что эти четверо были друзьями Цзинь Сана, его соучастниками в заговоре, его руками и глазами в городе, и поэтому князь сам написал приказ арестовать их и доставить в дворцовую тюрьму. Тогда, когда они говорили в библиотеке, еще никто не был схвачен – он лишь припугнул мальчишку, зная, что тот не успеет проверить и испугается за тех, кто ему дорог, но… Князь обещал, что неповиновение не пройдет даром. Судьба отняла у него самое дорогое, и больше он в этом мире ничего не ценил так же сильно.

Когда заместитель начальника стражи вышел, унося приказ, князь остался один, тяжело опустился в кресло, откинулся на высокую спинку и долго сидел неподвижно, глядя перед собой и комкая край плаща. Он думал о том, что все повторяется. Сколько заговоров он раскрыл за эти годы? Пять? Семь, десять? Он перестал считать. Каждый раз – одни и те же предпосылки, одни и те же слова, одно и то же кармическое колесо. Шепотки в городе. Предательство. Арест. Казнь. И снова предательство. Он был частью этого колеса, и колесо вращалось, не останавливаясь, и он вращался вместе с ним, и не было этому конца. Однажды загнав себя в эту бесконечную череду перерождений, теперь он не мог из нее вырваться. Чтобы прервать карму, нужно сделать что-то по-другому… вот только – что?

Император Хуан Тайцзун был уже немолод, когда третий принц Хуан Юань появился на свет: поздний ребенок, рожденный не от императрицы, а от простой наложницы. Матушка была тихой, хрупкой женщиной из обедневшего чиновничьего рода – отец искренне любил ее за красоту и добродетель, жениться на ней уже не мог, но взял ее в наложницы незадолго до своей болезни. Пока матушка была при отце в почете, они жили хорошо, но император умер, когда мальчику исполнилось всего девять лет. Мать последовала за ним через два года – угасла, не выдержав горя и жестоких игр дворца. Сейчас Цао Юань почти не помнил ее облика, в памяти остался только запах – лотоса и магнолий, и всякий раз, когда он проходил мимо цветущего дерева магнолии, у него сжималось горло.

Законная императрица, мать его старшей сестры – нынешней вдовствующей императрицы, – не питала к нему ненависти. Она просто его не замечала. Лицом и нравом он был похож на отца и для нее остался тенью покойного мужа, досадным напоминанием о том, что у императора были другие женщины. Ему выделили покои в дальнем крыле, приставили слуг, учителей – все, что полагалось принцу крови, но не дали главного: тепла. Никто не обнимал его перед сном, никто не рассказывал сказок. Никто не гладил по голове, когда он плакал. Он рос среди шелка и золота, но был одинок, как последний лист на зимней сливе.

Единственным человеком, кто относился к нему с искренней теплотой, был учитель – мастер тайцзицюань, воин-монах, ушедший странствовать. Он помогал ему освоить оружие, понять трактат «Искусство войны», учил его играть в вэйци и мацзян, а самое главное – он с ним говорил, говорил, как со взрослым, не смущаясь трудных фраз и разговоров о смерти, о жизни, о карме. Он не вытирал мальчику слез, когда тот разбивал коленки или получал синяки на тренировках, но учил его, как избежать подобных ошибок в будущем. Цао Юань помнил его прохладный, сдержанный голос и мягкий, спокойный взгляд. Он хотел стать таким же, но стал холодным и жестоким, потому что было слишком больно. Спустя три года после смерти родителей учитель ушел в монастырь, сказав, что дальше наследник престола должен идти один.

И так в пятнадцать лет юный наследник Хуан Юань остался один в огромном дворце и стал вторым в очередь на престол: первой была старшая сестра, а следовавшего за ней среднего брата убили – то ли заговорщики, то ли верные люди сестры. Хуан Цяньсин, старшая из императорских детей, рвалась к власти, и младший брат готов был отступить сам, если бы она не шла по головам столь безжалостно.

Когда ее муж, тогдашний император, умер, оставив сына всего двух лун от роду, она стала регентом – вдовствующей императрицей, настоящей правительницей империи. Брат и сестра не были врагами. Они просто никогда не были близки. Слишком разная кровь, слишком разное воспитание, слишком большая пропасть между старшей законной дочерью и младшим сыном наложницы. И все же, когда Хуан Цяньсин взяла власть в свои руки, именно она подписала указ о его назначении правителем северной провинции. Не из ненависти – из обыкновенной и вполне понятной осторожности. Он был старшим мужчиной в роду, следующим кандидатом на престол, а значит, возможной угрозой для ее сына и в первую очередь – для нее самой. И она убрала его подальше.

С одной стороны, Цао Юань понимал, почему императрица Хуан Цяньсин так сделала. Он и сам на ее месте поступил бы так же. Но не мог спустить того, что она от него избавилась, вышвырнула, как ненужную игрушку.

Он уехал на север ровно двадцать один год назад. Тогда ему минуло двадцать. Он был молод, полон сил и надежд, думал, что сможет построить здесь, на окраине империи, свой собственный мир – справедливый, честный, где люди будут уважать его не за происхождение, а за дела. Первые годы он правил именно так: строил дороги, открывал академии, снижал налоги. Крестьяне и солдаты прославляли его имя, дав прозвище «Цао» – ранний, встающий. Он с легкостью отрекся от тронного имени, но империя не оставила его в покое: за эти годы императрица устраивала всякое, были и шпионы, и проверки, и тайные указы, ограничивающие его власть. Ему не давали собирать армию – боялись, что он поднимет мятеж. Не давали торговать с соседними провинциями напрямую – боялись, что север разбогатеет и накопит силу. Его душили медленно, шаг за шагом, и когда он понял это, было уже поздно.

И тогда он начал осторожно и тайно готовиться к войне – не сразу, год за годом, собирал сторонников, копил зерно и оружие, заключил невыгодный для запада союз, заставив князя Люй действовать по его указам. Жена поддерживала его во всем, зная, какой ценой досталась ему власть и чего стоит покой в провинции Бэйчань. Она была всего на два года его моложе, не красавица, но умная, верная и с мягким характером. А самое главное – она родила ему дочь.

Он мечтал о сыне, наследнике, права которого никто не сможет оспорить, но, когда впервые взял на руки черноглазую малышку с пухлыми щечками, то поклялся, что даст ей все, чего сам был лишен в детстве – тепло, заботу, любовь и семью. И на время забыв о войне, даже сдержал клятву. Принцесса Мэй-шэньян росла веселой, любопытной, смешливой. Она обожала отца и бежала к нему при каждой встрече, забывая об этикете, а он сажал ее на колени, носил на плече и катал в седле боевого коня. Она смеялась и просила еще. Они были счастливой семьей – до тех пор, пока его жену, тихую, покладистую и далекую от дел империи, не убили заговорщики.