Текст книги "Снег и Шелк (СИ)"

Автор книги: Татьяна Николаева

Соавторы: Татьяна Кононова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц)

Глава 12

Глава 12

Наутро, едва солнце тронуло золотом излом гор, юный наследник клана Цзинь собрал нехитрый узелок с вещами, попрощался с Гун Цзе и ушел. Академия Сюйянь располагалась за городом, но совсем недалеко от него, всего один подъем по извилистой горной дороге. В день экзаменов он сильно волновался, потому было не до окружающих пейзажей, но в то утро, шагая расслабленно и беспечно покачивая узелком за плечами, он разглядывал окрестности северной провинции Бэйчань: за крепостной стеной, что окружала город, рассыпалось бесчисленное множество сельских поселений, плантаций и хозяйств. По пологим склонам спускались изумрудно-зеленые террасы риса и чая, и уже с утра пораньше там копошились фигурки крестьян в соломенных шляпах. По широкой мостовой куда-то спешил конный отряд, сверху похожий на ожившие детские игрушки – крошечные лошади с тонкими ногами, маленькие люди.

Юноша неосознанно потер правую руку. Кисть по-прежнему казалась живой, но плохо слушалась, роняя тонкие и мелкие предметы и не умея двигаться, как раньше, плавно и гибко. Чтобы сжать кулак, приходилось напрягать всю руку от плеча до кончиков пальцев. Цзинь Сан честно пытался отыскать в себе злобу на князя, на капитана, на Гун Ху и других солдат, которые его били в первые дни в северных землях и потом, после допроса, но не было ни злобы, ни яростного желания отомстить. Стоило только вспомнить об этом, как память услужливо подбрасывала страшные картинки сырых и мрачных подземелий, чужих сапог и собственной крови, едкий, насмешливый голос князя Цао и оскорбления Дао Ляна, но наследник давно понял, что нет проку в том, чтобы молча злиться. Злость – это яд, который отравляет действия и помыслы. А пока он жив, вперед стоило смотреть с улыбкой.

Из-за густых сосновых крон выглянули столбы из красного дерева и резные изящные крыши павильонов Академии. Над входом, на свежевыкрашенной доске, золотыми чернилами была выведена надпись: «Учение – корень, деяния – ветви». Это был девиз академии, и каждый, кто входил под эти ворота, кланялся доске, прежде чем ступить на территорию.

Внутри академия представляла собой россыпь небольших, но красочных и изящных павильонов, соединенных крытыми галереями, которые расположились прямо среди сосен, и строители не стали вырубать деревья, когда те подросли: они вписали постройки в лес так, что корни сосен уходили глубоко под фундамент, а кроны нависали над черепичными крышами. Когда было ветрено, сухие иглы сыпались прямо на низкие столы для каллиграфии, и профессора, не прерывая лекций, смахивали их с рукописей плавным движением широкого рукава.

Занятия проходили во всех павильонах, кроме жилого дома для учеников: комнаты и спальные места подготовили в павильоне Тихого чтения, что расположился у самого края, на обрыве. С того обрыва открывался вид на бескрайние просторы: бесконечные волны лесистых холмов уходили к горизонту, и на самом краю, в хорошую погоду, можно было разглядеть серебряную нить реки Бэйхэ. А в тот день стояло вязкое туманное утро, влага мелкой взвесью парила в воздухе, и обрыв тонул в тумане, и было похоже, будто яркая красная крыша павильона парит в облаках. Цикады в соснах орали так, что казалось – совсем рядом десятками пил валят лес. Оставив свои вещи в одной из комнат, которую ему показал старший ученик – шисюн, – Цзинь Сан вышел на улицу, на ровную округлую площадку, вымощенную белоснежным мрамором. Под невысокими сводами беседки было чисто, тихо и пусто: сегодня не планировалось занятий, и ученики могли приходить в течение целого дня. Он же, не желая больше стеснять своего друга, ушел пораньше.

Вопреки правилам, он перебрался через деревянную скамью и сел на самом краю обрыва, за павильоном, перекинул ноги в пропасть и нарочно спустил вниз несколько мелких камешков – с тихим шорохом они укатились по отвесному склону и исчезли в золотистом тумане. Однако шорох раздался уже за спиной, и Цзинь Сан по привычке вскинулся, обернувшись, но тут же выдохнул: в павильоне, за рядком скамеек, стоял еще один новенький ученик, уже успевший переодеться в форму – скромный серый ханьфу с белой подкладкой, широкий пояс из синего льна, хлопковая шапочка с короткими хвостиками, еще короче, чем у младших чиновников. У нового ученика были красивые, тонкие черты лица, из-за высоких скул и прямого носа выражение казалось холодным и чуть надменным. Юноша, недолго подумав, перебрался через скамейки и подошел к нему. Цзинь Сан посмотрел на новенького снизу вверх.

– Позволите? – поинтересовался ученик, и голос у него оказался на удивление звонким и чистым.

Цзинь Сан молча подвинулся и дернул подбородком – садись, мол. Ученик аккуратно подмел ладонью белые, нагретые солнцем камни и, подстелив длинные полы форменного ханьфу, сел рядом и запрокинул голову, подставляя солнцу лицо.

– Ты тоже сегодня пришел? – спросил он, немного помолчав. – Как тебя зовут? Ты с севера?

– Цзинь Сан, – отозвался парень. – Мне семнадцать лет, я из южной провинции Наньхэ.

– Все сходится, – неожиданно улыбнулся ученик. Тот напрягся, неосознанно выпрямив спину и расправив плечи, как делал всегда в минуты волнения:

– Что сходится?

– То, что ты солгал экзаменатору, – с такой же безмятежной улыбкой пояснил странный новенький. – Что ты не имеешь отношения к южному клану Цзинь… А выступил ты хорошо. Прекрасно выступил. Чтобы так говорить о силе и власти, нужно самому во всем этом разбираться.

Цзинь Сан насупился, исподволь поглядывая в сторону незнакомого юноши, который, тем не менее, уже знал о нем слишком много. Впрочем, если они станут если не друзьями, то хотя бы приятелями, можно будет попросить не выдавать его. Ни к чему лишнее внимание к его персоне, а история об убийстве семьи южного князя еще не утихла, и к нему будет слишком много любопытства. Поэтому молодой наследник нацепил самую дружелюбную улыбку, которую только смог изобразить, и, забыв о собственной травме, расслабленно протянул руку:

– Приятно познакомиться. Представишься сам?

– Я… э… Меня зовут Ао Мэнь, – тонкая и прохладная ладошка ученика пожала протянутую ладонь. Цзинь Сан зашипел от боли и, отдернув кисть, встряхнул ею. – Ой, прости! Тебе не больно?

– Немного, – признался он. – Но я забываю об этом. За месяц вполне сносно научился пользоваться левой.

Они долго болтали о пустяках, наблюдая, как солнце в тумане описывает над горами плавную дугу. Цзинь Сану отчего-то казалось, что мальчишка с доброй улыбкой и красивым, надменным лицом тоже солгал ему насчет имени: когда говорят правду, обыкновенно не запинаются, тем более, он не имел склонности к заиканию. Однако разобраться в этом было на самом деле сложно, да и пока незачем: подозревать нового знакомого ему не в чем, а имя – личное дело каждого. Быть может, его иероглифы пишутся некрасиво или родители не постарались подобрать хорошие значения, и он сам себе придумал новое.

– Я бы хотел тебя попросить, чтобы наставники поменьше знали о том, кто я на самом деле, – сказал Цзинь Сан, хорошенько обдумав. – Боюсь, что если они будут знать, то могут счесть меня шпионом, а это не так. Мне ни в коем случае нельзя вылететь из Академии. Она – мой единственный шанс вернуться домой… победителем.

Ао Мэнь резко повернулся к нему. Легкий и сухой ветер взметнул его гладкие черные пряди.

– Ты все еще надеешься победить? После того, как ты видел князя Цао, после того, что его люди с тобой сделали… ты веришь в победу?

– Я верю в то, что великий и мощный дуб засохнет и умрет, если маленький червячок подточит его корни, – усмехнулся Цзинь Сан. – А откуда ты знаешь?

– О том, что ты в плену у князя, судачили целый месяц, даже когда тебя уже отпустили, – пожал плечами хитрый мальчишка. – Столица провинции Бэйчань – маленький город, надо быть совсем глухим или слепым, чтобы не знать, что происходит. К тому же, я увидел твою руку и понял, что это не просто так.

Цзинь Сан спрятал неподвижную правую кисть в широкий рукав одеяния и нахмурился. Да, пожалуй, если даже какой-то младший ученик сумел его так легко вычислить, то скрываться от наставников не имеет смысла. И возможно, даже будет лучше, если он все расскажет и заручится их хорошим отношением: для его репутации это будет еще одна чистая страница. Для того, что он задумал, нужны не враги и не сплетники, а умные и решительные люди, которым можно доверять. Ао Мэнь, хотя и явно чего-то не договаривал о себе, казался как раз из таких, умных, хитрых и умеющих оправдывать доверие.

– А ты хорошо соображаешь. И рассуждаешь тоже хорошо, – Цзинь Сан сменил недоверие на милость. – Будем друзьями, если хочешь.

– Хочу, – согласился Ао Мэнь.

Дни в Академии текли размеренно и плавно, походили один на другой, как написанные в столбец иероглифические черты. Цзинь Сан учился с жадностью, словно понимал, что образование – его единственный путь на свободу. Он сидел ночами, зачитываясь трактатами и записками, приучил свою левую руку писать не просто ровно и разборчиво, но и каллиграфически, так, что его почерку вскоре завидовал весь младший состав учеников.

Среди младших учеников он делал успехи, но не выделялся особенно. Науки давались ему легко; к своей радости, он успел еще во дворце изучить многое. Из-за высокого положения общаться со всеми детьми подряд ему тогда не позволялось, кроме сестренки, дружить было не с кем, и настоящих друзей обрести не получилось, зато теперь вокруг него всегда собирались стайки других учеников: тихий и скромный паренек-левша, который умел еще и красиво говорить, никогда не оставался без внимания.

Вскоре у него появились приятели, кроме Ао Мэня: Сюй Кан, сын торговца зерном из южного уезда, Фан Эр, старший сын городского судьи, Бай Лин, сын простого мясника, в котором еще в детстве родители углядели талант к рисованию и поэзии. Сюй Кан был толстым, веселым и добродушным, его пальцы были вечно испачканы чернилами и ягодами, талантами он не обладал, зато умел шутить, мирить всех вокруг, если накалялась ссора, и рассказывать театральные представления в одно лицо. Фан Эр, высокий, сухощавый, так что форма академии болталась на нем, словно на ветке, прослыл самым молчаливым из компании, говорил редко и будто нехотя, но уже если открывал рот, то только по делу и прямо в точку. А Бай Лин, бойкий, бесстрашный, с быстрыми черными глазами, частенько попадался на шалостях, зато учебу щелкал, как орешки – считал в уме, запоминал наизусть с одного прочтения, писал не столько лучше всех, сколько со своим стилем, легкими, торопливыми, будто танцующими мазками.

Ао Мэнь среди этой четверки казался самым тихим, утонченным и нежным, и бойкие шутки или рискованные выходки товарищей его не забавляли, а наоборот, ввергали в краску и страх быть раскрытыми.

Цзинь Сан чувствовал себя почти довольным нынешней жизнью, если бы не омрачали его радость воспоминания о доме, о гибели отца и отсутствие вестей о сестре. Он рассказал про Цзинь Тао своему другу Гун Цзе, и тот пытался разузнать про нее, но много ли расскажут простому лучнику из третьей стражи. Гун Цзе навещал его раз в неделю, но о судьбе принцессы так ничего выяснить и не удалось.

Гун Цзе отлично поладил с друзьями из Академии – особенно они сблизились с Сюй Каном, который постоянно что-нибудь жевал и охотно делился с вечно голодным солдатом рисовыми и пшеничными лепешками, острыми полосками вяленой курицы, рисовыми шариками и лунными пряниками, которые сам выменивал на решения задач по арифметике у одного паренька, сына княжеского повара. Одиночество для Цзинь Сана стало роскошью, но зато теперь у него были глаза и уши на каждой ступеньке разных чинов и рангов провинции: торговцы, ремесленники, солдаты, крестьяне, даже богатые семьи. Друзья уже были осведомлены о его планах, и, когда удавалось выбраться в город, слушать чужие разговоры и собирать информацию о военном положении было для них интересной игрой.

Гун Цзе приносил новости с полей, но там поводов для радости звучало еще меньше. Цзинь Сан невольно злорадствовал над тем, что северяне не побеждают, но корил себя за это.

– Князь собирает налоги, а зерна, мяса и соли все равно недостаточно, – рассказывал Гун Цзе, понижая голос. Они все вместе сидели в своем тайном месте за павильоном Тихого чтения, на краю пропасти, где в первый день познакомились Цзинь Сан и Ао Мэнь, и жевали пресные рисовые лепешки с красными бобами: в провинции все голодали, и ничего лучше на ужин ученики не получали уже давно. – Третий месяц неурожаи, а налоги только растут. Один воин стоит труда десяти крестьян, а крестьяне умирают от болезней и голода, работают все меньше и слабее, и на передовой тоже всем тяжело. Я слышал от брата, что в уезде Тунсин крестьяне подняли бунт. А в итоге уезд разорили и сожгли, зачинщиков повесили на воротах, а остальных расселили по соседним уездам.

– А что с восточной границей? – нетерпеливо спрашивал Цзинь Сан.

– Граница стоит. Генерал Чжоу Цань держит перевалы, как каменная стена. Цао Юань кусает его, как лисица кусает большого тигра. Тигр стар, а лисица не так сильна. Зато она хитра. Наши отряды просачиваются по ущельям, долинам мелких рек и обходят перевалы через большую высоту. Многие погибают в горах. А остальные сражаются.

– О… Цао Юань, наверное, в бешенстве, – усмехнулся Ао Мэнь.

– Еще как, но что поделать, воевать как-то надо, – наивно разводил руками лучник. – Армию надо кормить, а крестьян ему не жалко.

Сюй Кан и Бай Лин переглядывались и грустно вздыхали: их семьи были небогаты, тоже трудились на благо войска, хотя и не очень хотели. Все реже мать присылала Бай Лину свою вкуснейшую стряпню, все реже отец писал Сюй Кану о том, как хорошо идут дела. Князь жестоко обходился с теми, кто отказывался способствовать победе мятежников, а потому большинство торговцев и владельцев лавок скрывали свои дела, чтобы война их вконец не разорила.

Шло время. Друзья окончили первый курс, потом второй, потом третий. Цзинь Сан, Ао Мэнь и Бай Лин получили статус шисюн – старших учеников. Они изучали имперские кодексы, разбирали трактаты древних стратегов, писали сочинения о причинах падения старых династий. Библиотека академии стала для наследника вторым домом – он знал там каждую полку, каждый свиток, каждый пыльный угол. Профессор истории называл его «студентом с самым пытливым умом за последние десять лет». Профессор литературы, единственная в академии женщина, хвалила его записки – короткие, скупые на метафоры, но пронизанные той самой правдой, которую она требовала. Профессор красноречия, который редко кого-либо выделял, однажды на экзамене заметил: «Из вас, Цзинь, выйдет либо великий чиновник, либо великий мятежник. И я до сих пор не понимаю, что из этого вероятнее».

Юноша благодарил и улыбался, но его глаза по-прежнему оставались грустными. А правая рука восстанавливалась настолько медленно, что он уже и не мечтал, что когда-либо станет настолько же силен и здоров, как раньше.

Однажды весной, в четвертый сезон, когда снег еще не сошел, но уже почернел от грязи и солнца, в комнату наследника постучал запыхавшийся Сюй Кан. За годы учебы он похудел, подтянулся, но по-прежнему оставался круглолицым и веселым добряком, который в перерывах, вместо того, чтобы писать, учить или хотя бы заниматься цигун, жарил рыбу на заднем дворе, однако друзья любили его не меньше. В конце концов, в их компании и без него хватало светлых голов.

– Там пришел Гун Цзе, – выдохнул он, с трудом отдышавшись. – И мне кажется, он очень расстроен…

Цзинь Сан бросил кисть, не заметив, что запачкал тушью рукав, и они вместе добежали до верхней площадки, где уже собрались остальные. Гун Цзе обыкновенно приходил в Академию в простом повседневном ханьфу и без оружия, но в тот день Цзинь Сан снова увидел его в доспехах, с луком и колчаном за спиной. Взгляд у юноши был необыкновенно суров и взволнован.

– Северяне взяли восточный перевал Минбо и заняли деревню под пиком Цуйгао, – проговорил он так растерянно, будто сам не знал, радоваться ли за своих соотечественников или огорчаться за то, что мятежный князь продвинулся так далеко. – Цао Юань объявил боевую готовность во всей северной провинции. Всех мужчин забирают в армию. А тех, кто уже служит, перебрасывают на передовые позиции.

– Ты тоже уходишь на войну? – догадался Цзинь Сан, и голос предательски дрогнул. После всего пережитого потерять лучшего друга совсем не хотелось. Гун Цзе кивнул:

– Да. Но я на поле боя – совсем не важная фигура. Так, третья стража. Еще и лучник. В ближнем бою меня никто не достанет, – он нарочно улыбнулся, толкнув друга плечом. – Не грусти. Я буду вам всем писать…

– А что говорят солдаты? – вдруг подал голос Ао Мэнь. – Тяжелая на передовой ситуация? Что говорил сам князь?

– Ситуация тяжелая, но недавно произошел перелом в пользу северян. Генерал Чжоу с небольшим войском был окружен в горах, им отрезали путь к отступлению, а там еще накрыло непогодой. Кто-то погиб от холода и голода, кого-то забрали горы, многих они расстреляли из луков и камнеметных орудий. С генералом тогда был в отряде его сын, Чжоу-младший. Он был ранен, его схватили и пытали, чтобы выманить отца. И генерал отдал свою жизнь в обмен на жизнь сына. Они казнили его, а Чжоу-младшего отпустили. Хотя я сомневаюсь, что он выживет – тебе, Сан Ди, хорошо известны методы капитана Дао. И кажется, сейчас имперская армия обезглавлена.

– Но у генерала были заместители. Другие командиры, – возразил Цзинь Сан, стараясь казаться спокойным, хотя внутри все клокотало от негодования. Подумать только, псы князя добрались до самого генерала! Насколько же Цао Юань не против пачкать руки, чтобы дойти до престола по головам, по костям, по трупам!

– Если срубить крону дерева, оно пострадает, но отрастит новую, – тихо заметил Ао Мэнь. – Князь Цао еще поплатится за свои деяния.

Глава 13

Глава 13

Друзья попрощались, и Гун Цзе ушел. Без его визитов ждать стало нечего, недели слились в одну сплошную полосу. Редкие вылазки в город уже не приносили радости, но ради общего дела ребята по-прежнему выбирались в столицу под разными предлогами: купить чернил, обновить кисти, сходить в городской архив, заступиться за кого-нибудь на суде, – а на самом деле слушали и запоминали. И Цзинь Сан радовался, что князю теперь не до него, и можно вздохнуть немного свободнее.

Однажды после занятия наставник, профессор истории и бывший военный советник, попросил троих старших учеников остаться. Ао Мэнь заметно напрягся, вытянулся в струнку и даже дышать не смел, Цзинь Сан и Бай Лин понятия не имели, зачем они могли понадобиться, поэтому остались спокойно. А профессор, проводив всех учеников после урока, обратился к неразлучной троице:

– Во дворце князя Цао Юаня требуются новые писари. Один ушел на покой, проработав там много лет, другого убили на южных границах. Я знаю, вы все хотите получить должность, поэтому готов рекомендовать вас во дворец. Будет конкурс, и старый мастер выберет себе двух преемников. Вы трое должны выступить достойно.

– Наставник! – Ао Мэнь неожиданно вышел вперед и низко склонился в почтительном поклоне. – Я отказываюсь участвовать в конкурсе. Пусть мои братья по учебе идут вдвоем.

– Но почему? У тебя тоже очень подходящее письмо. Цзинь Сан пишет великолепно, но боюсь, что ему могут отказать… – учитель замялся, смущенно скомкал в руках платок. – Из-за… необычной постановки кисти. При дворе все должно быть идеально. То, что отличается, могут… неправильно понять.

– Наставник, – Цзинь Сан сделал шаг вперед, поклонившись. – Я полагаю, что мне не откажут из-за такого пустяка. Я прекрасно владею левой и не уступаю любому правше ни в чистоте, ни в скорости. Но какой правитель не любит диковинки при дворе? – усмехнулся он. – У меня найдется, чем его удивить.

– Что ж, раз вы так уверены в своих силах, не смею вам препятствовать, – развел руками учитель. – Я передам во дворец рекомендации для вас. Проявите себя хорошо.

Все трое сдержанно поклонились. Как только за спиной учителя качнулась плотная хлопковая занавеска, Цзинь Сан и Бай Лин радостно переглянулись, хлопнув друг друга по рукам, но Ао Мэнь не разделял их радости, даже напротив, казался необыкновенно опечаленным. Цзинь Сан не мог понять, почему он расстроился: он ведь сам отказался от участия, как полагали парни – зря, ведь у него и талант, и умение, и все необходимое для того, чтобы победить. Бай Лин сомневался в себе сильнее, чем в нем. Но слов назад не вернуть; да и вовсе, чем дольше они учились вместе, тем чаще Цзинь Сан замечал, что Ао Мэнь напрягается при любом упоминании князя, сжимается, словно пружина, и впитывает все услышанное, но в таких разговорах избегает хоть слово сказать о себе. Как-то раз Цзинь Сан пошутил, что князь только его намерен стереть в порошок, а к остальным не питает такой же враждебности – бедный Ао Мэнь чуть не расплакался, и с тех пор мальчишки не вспоминали князя лишний раз.

Две недели пролетели как одна ночь. Цзинь Сан и Бай Лин толком не спали и не ели, их освободили от большей части занятий, чтобы они могли подготовиться к конкурсу, и вскоре их комнаты были снизу доверху завалены исписанными свитками, пальцы потемнели от въевшейся намертво туши. Цзинь Сан понимал: конкурс на должность дворцового писаря – это не просто соревнование в каллиграфии среди учеников, какое проводилось в Академии каждую весну и осень. При дворе северного князя-мятежника это будет его личное испытание выдержки и чести. Здесь ценилось не только изящество, четкость и скорость записей, но еще – умение быть тенью. За годы учебы Цзинь Сан научился молчать и опускать глаза, когда требовали обстоятельства.

Князю Цао не нужны художники – ему нужны были люди, способные переписывать указы без единой помарки, быстро и четко. А ему не нужны деньги и почести – ему нужно место при дворе. И если он покажет себя лучшим, у князя не будет никаких причин не взять его. Ну, кроме одной досадной помехи – той, что он сын врага. Пусть мертвого, но все еще врага…

В день испытания Ао Мэнь, провожая товарищей, почему-то волновался больше их обоих, вместе взятых. Его взгляд бегал, руки отчаянно дрожали, и, хлопая друзей по плечу на прощание, он тихо добавил:

– Не упоминайте про меня при дворе. Сегодня и завтра вы меня не знаете!

– Да сдался ты князю, важная персона, – Цзинь Сан шутливо толкнул его в плечо. – Ладно, раз уж ты сегодня свободен, сделаешь для нас одно доброе дело?

– Хоть три! – просиял Ао Мэнь. Цзинь Сан потянул его за рукав, наклоняясь, и тихонько зашептал на ухо…

…Огромный, просторный и светлый зал управы был заставлен низкими столиками с подставками для кистей и разложенной бумагой. В то жаркое и солнечное утро на улице собралось великое множество людей: одни стояли в очередь на конкурс, другие пришли поглазеть, третьи поддерживали претендентов, словом, стоял невообразимый шум и гам. Стражник напрасно размахивал руками, пытаясь всех успокоить, но куда там – завидев ответственных, все только зашумели еще сильнее и хлынули к дверям. Цзинь Сан и Бай Лин уцепились друг за друга, рискуя быть затоптанными, но вот на крыльце появился высокий, сумрачный человек в черном ханьфу и с золотым колокольчиком в руках. Звонкие переливы сразу же заставили всех замолчать.

Претенденты выстроились в очередь, и все сочувствующие и любопытные были оттеснены к воротам. Желающих попасть на должность дворцового писаря набралось около сотни: молодые люди из знатных семей, выпускники двух академий, десятки самоучек. Пройдя в залу, Цзинь Сан занял место в дальнем углу, разложил принадлежности и сложил руки на коленях, на всякий случай стараясь держать правую как обычно и не привлекать внимания.

Чиновник в черном – старший советник князя, господин Сун – поднялся на возвышение и объявил правила. Каждый участник получит одинаковый черновой текст, который нужно переписать на чистый лист. Оцениваются три качества: скорость, аккуратность и «твердость руки». Последнее означало, что на протяжении всего текста нажим кисти должен оставаться ровным – без дрожи, без ослаблений, без лишней сухости и пятен. Кроме того, в конце работы каждый должен написать свой собственный чэнъюй – фразу-напутствие, которая отражает жизненный путь.

Пронзительно зазвенел золотой колокольчик, и в зале натянулась незримым покрывалом тишина. Раздали кисти. Перевернули песочные часы. Время пошло.

Ни на кого больше не глядя и сосредоточившись на задании, Цзинь Сан взял кисть левой рукой – этой самой рукой, которая пять весен назад выписывала ужасные каракули, – и начал. Столбцы иероглифов медленно, но размеренно ложились один за другим, ровные, как стебли бамбука, и бумага ни разу не помялась под его рукой, спокойно державшейся на весу. Он не торопился, но и не медлил.

Текст дали из имперского кодекса – указ о новом налогообложении. Цзинь Сан знал его наизусть. Он знал каждый вышедший за последние пять лет указ, закон и дополнения к ним, приходил слушать зачитывания и для младших учеников много раз читал сам. Он писал, и перед мысленным взглядом поднимались деревни, которые он видел пять лет назад сквозь туманный взгляд, когда его везли через горную гряду, раненым, связанным, беспомощным.

Капитан и его солдаты так безжалостно относились к крестьянам. Требовали слишком много, говоря о том, что это естественный ход вещей. Били, унижали, отнимали силой. Прошло столько времени, а он не мог забыть старушку с последним мешком риса. Рыбаки, отдающие весь улов и запасы. Дети с впалыми от голода глазами и острыми торчащими коленками. Молодые матери, не способные прокормить не то что младенцев, но и самих себя. И жестокие, насмешливые солдаты, сумрачное, непроницаемое лицо князя, пронизывающий холод подземелий, трупы бунтовщиков, которые всего лишь просили свое. Законы были написаны кровью. Можно ли кистью передать боль, печаль и затаенный гнев?..

Задумавшись, юноша не заметил, как добрался до конца текста, и, опустив кисть на нефритовую подставку, задумался. Теперь – чэнъюй, поговорка или афоризм в четыре символа, в который надо вложить как можно больше своего душевного порыва – и в то же время не раскрываться перед проверяющими, словно свиток. Немного загадки. Немного хитрости. Немного академических знаний.

Многие наверняка выберут что-то древнее, возвышенное: «Великие дела требуют великой мудрости», «Усвой урок с перевернувшейся повозки», «Иволги поют, ласточки танцуют». Но Цзинь Сан хотел написать правду – ту самую правду, которую хотели от них наставники в Сюйянь. Правду о себе, о том, как он прожил эти пять лет, о том, как он будет служить, если его примут на должность. Прикусив кончик языка от усердия, он обмакнул кисть в тушь и вывел четыре иероглифа сверху вниз:

宁静致远 – нин цзин чжи юань.

«Тишина и покой ведут к далекой цели». Или, как говорили проще: «Мягче едешь – дальше доедешь».

Фраза, что ему вспомнилась, пришла из самых первых, старейших частей трактата «Искусство войны», которые не каждый мог осилить, а он прочитал еще до поступления в академию, благодаря тому, что доктор Си Чжи добывал для него свитки. Цзинь Сан выбрал ее не случайно. Пять лет назад он едва не погиб, осмелившись плюнуть под ноги врагу и сказать правду в лицо правителю. Сейчас он вырос и стал человеком, который научился молчать и ждать. Обрел настоящих друзей. Заручился поддержкой философов – наставников в академии. Сумел усыпить бдительность князя, заставив его поверить в то, что наследник погибшего клана смирился со своим положением простого горожанина.

Когда последняя песчинка упала на горку песка, советник Сун лично обошел все столы. Он останавливался у каждого, брал лист, подносил к свету, разглядывал нажим кисти, читал чэнъюй. У некоторых работ он не задерживался надолго. У других – удовлетворенно кивал. Возле стола Цзинь Сана он стоял дольше остальных, и это вызывало любопытство у претендентов, которых почти совсем не удостоили вниманием.

– Вы левша, – заметил советник Сун, осмотрев каллиграфию с легким наклоном влево и тонкими, изящными чертами. – От рождения или переучились?

– Переучился, господин советник, – поднявшись, юноша почтительно поклонился и одернув широкий рукав нарядного ханьфу.

– Почему? – пытливый, острый взгляд советника скользнул по нему и задержался.

– В семнадцать лет я упал с лошади и серьезно повредил правую руку, – ответил он. Эта история, придуманная для всех, стала настолько привычной, что он почти верил в нее сам. – Кости срослись плохо, и запястье осталось непослушным. Я научился пользоваться левой не хуже.

– Вот как… Это заслуживает уважения, – советник прищурился. – Чэнъюй «Нин цзин чжи юань», – он вновь поднял взгляд на Цзинь Сана, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на уважение. – Да… Вы хорошо знаете трактаты, – заключил он наконец и пошел дальше.

До вечера жители города разошлись, а пришедших из академий и других провинций накормили обедом, показали библиотеку, где хранились те самые трактаты, которые они сегодня переписывали. Князь сам желал осмотреть работы, и это могло занять достаточно времени. Видно, ему доложили про молодого человека-левшу, работа которого оказалась в числе лучших, и ближе к вечеру, когда Цзинь Сан и Бай Лин уже проголодались и заскучали, князь вызвал его.

Снова перед ним распахнулись огромные двери тронной залы с резьбой бегущих по спирали волков, но в прошлый раз он входил сюда пленником и бесправным, а теперь – лучшим студентом академии и почти свободным человеком. Цзинь Сан вошел, гордо расправив плечи. Он уже ничего не боялся.

За минувшие пять лет князь ни капли не изменился: все такой же прямой, насмешливый, с холодными глазами и волевым подбородком. В его фигуре, ровной и статной, не было ни намека на старость, хотя он разменял уже четвертый десяток.

– Я сразу догадался, что левша с искусной каллиграфией – это ты, – промолвил он без предисловий, когда стража оставила их наедине. – Что побудило тебя пойти учиться? Неужели при дворе Цзинь было настолько плохое образование, что за десять лет тебе его не хватило?

– В академии можно узнать то, чего не расскажут сыну князя. К тому же, учеба среди простых студентов первое время позволяла мне не сойти с ума.

– У тебя все еще есть шанс договориться со мной, – князь развернулся, к нему. За минувшее время Цзинь Сан окреп и возмужал, незаметно для себя самого раздался в плечах, хотя и остался по-прежнему худым для своих лет – на казенном рисе и скудных овощах. – Взять обратно свою провинцию и подписать договор.

– Дорога в провинцию для меня закрыта, господин Цао, – смиренно произнес бывший наследник, стараясь, чтобы голос не дрожал от тщательно сдерживаемого гнева. – Я не готов платить вам налог и объединять провинции против императора. Но, к счастью, я вправе этого не делать и оставаться здесь.