Текст книги "Запах маракуйи. Ты меня не найдешь (СИ)"

Автор книги: Татьяна Никольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Глава 21. Катя

Синее платье – моя последняя линия обороны. Униформа означала бы капитуляцию, что-то яркое – попытку понравиться. А это – цвет студенческих презентаций, первого собеседования, внутреннего стержня. Оно не для него. Оно для меня. Напоминание: я здесь как профессионал. Пусть виртуальный, хрупкий, но всё же.

Дениз за мной зашла сама, легкая и сияющая, в платье цвета спелого манго.

– Не бойся, – сказала она, увидев моё лицо в зеркале. – Демир в гневе страшен, но на деле он… справедлив. И этот Максим – друг. Будет весело.

Она не знает. Не знает о новогодней ночи. Не знает о пентхаусе и поцелуе, от которого до сих пор горят губы. Она видит только «инцидент в лифте» и железную волю брата. Как же я ей завидовала в этот момент.

Терраса пентхауса в сумерках – это что-то сюрреалистичное. Золото заката, пурпур моря, идеальная сервировка. И он. Стоит спиной к этому великолепию, словно сам им владеет. Белая рубашка, тёмные брюки, расстёгнутый ворот. Неформально. Он смотрит на нас, и его взгляд быстро скользит по мне. Я перевожу взгляд на скатерть, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. От ненависти и от чего-то ещё, стыдного и живого, что шевельнулось при виде него.

Я сажусь так, чтобы между нами был стол, Дениз и весь мир. Решаю быть неприступной. Холодной. Отвечать односложно. Работать наблюдателем.

И тут появляется Максим.

Он врывается не как гость, а как стихия – в потрёпанной коже, с улыбкой во всё лицо и таким заряженным пространством вокруг себя, что воздух трещит. Он – полная противоположность Дамиру. Шумный, открытый, пахнущий свободой и дорогой. И когда он представляется, в его голосе – знакомые, родные южные нотки. Не просто земляк по стране. Он тоже из Краснодара!

Невероятное облегчение обрушивается на меня. Я не одна. Есть кто-то из моего мира, кто говорит на моём языке в прямом и переносном смысле. Я улыбаюсь ему, отвечаю на вопросы о крае, и на миг забываю о давящей тяжести взгляда напротив. Максим лёгкий, как перо. С ним просто и тепло.

Я вижу, как он смотрит на Дениз.

Это не просто взгляд. Это – мгновенное, электрическое замыкание. Всё его балагурство куда-то испаряется, остаётся только сосредоточенное, почти благоговейное внимание. А Дениз… Она расцветает под этим взглядом. Смеётся иначе, откидывает голову, и в её глазах вспыхивает тот же азарт, что и когда она говорит о своём проекте. Только теперь он направлен на живого человека. На бунтаря в коже.

Я незаметно перевожу взгляд на Дамира.

Он видит это. Видит всё. Его лицо – каменная маска, но я научилась читать микродвижения. Лёгкое подрагивание жевательной мышцы. Безупречно ровные пальцы, сжимающие ножку бокала чуть сильнее, чем нужно. В его глазах, устремлённых на сестру и Максима, – не просто раздражение. Это холодная, предупредительная ярость. Как у дракона, увидевшего, что кто-то посягает на его сокровище.

И вот тогда, в этот момент, сквозь собственный хаос чувств, до меня доходит. Ярко, чётко, как вспышка.

Дениз.

Его сестра. Его слабое место. Его ахиллесова пята.

Он может играть со мной в кошки-мышки, давить, манипулировать. Он может чувствовать ко мне это дикое, неуправляемое влечение. Но Дениз – это другое. Это кровь. Это ответственность. Это та часть его мира, которую он, судя по всему, искренне любит и защищает с первобытной силой. И вид того, что к этой части проявляет интерес вольный, неподконтрольный Максим, сводит его с ума.

План рождается мгновенно, инстинктивно, как ответный удар.

Если он давит на меня, используя мою мечту, то почему бы не оказать давление на него, используя его сестру? Не напрямую. Просто… поддержать Дениз. Укрепить её независимость. Помочь ей отстоять своё право выбирать. Максим или кто-то другой – не важно. Важен принцип. Каждый шаг Дениз к свободе – это шаг к ослаблению его тотального контроля. Это щель в его броне.

Мысли несутся вихрем, но я сижу неподвижно, отрезая идеально кусочек рыбы. Стратегическое озарение придаёт сил. Я перестаю быть просто мышью. Я вижу поле боя.

А потом происходит касание.

Сомелье наливает вино. Я тянусь за бокалом воды в тот же миг, когда Дамир поправляет салфетку. Его пальцы, длинные, тёплые, скользят по моему обнажённому запястью. Мимолётно. На долю секунды.

И этого достаточно.

Молния ударяет от точки соприкосновения прямо в низ живота. Глухо, горячо, предательски. Я дёргаю руку, как от ожога, проливаю воду. Лёгкая паника, извинения. Дениз смеётся, Максим что-то говорит. А я чувствую, как горит кожа на руке. Как будто он оставил там метку.

Я поднимаю глаза и ловлю его взгляд. Он не улыбается. Он просто смотрит. И в этом взгляде – знание. Он почувствовал мою дрожь. Он понял всё. Его глаза говорят: «Видишь? Ты не железная. И мы оба это знаем».

Я снова отворачиваюсь, к Максиму и Дениз, к их живому, увлекательному спору о современной музыке. Ищу спасения. И наблюдаю, как Дамир всё мрачнее смотрит на них. Как его вмешательство в разговор о моей работе звучит резко, почти грубо. Он защищает меня от лёгкой насмешки Максима? Нет. Он метит территорию. Напоминает всем (и мне в первую очередь), кто здесь хозяин. Это лишь усиливает мою решимость.

Ужин заканчивается. Я чувствую себя выжатой, как лимон. Каждое случайное касание, каждый его взгляд стоили мне титанических усилий. Мы прощаемся и уходим с Дениз, оставляя мужчин одних. Кажется, им есть о чем поговорить.

Идти в комнату не хочется. Мне нужно успокоиться, переварить. Я направляюсь в сторону сада. Сад ночью волшебен. И тих. Настолько тих, что я почти сразу слышу голоса, доносящиеся из-за высокой живой изгороди. Это мужские голоса. Гневные, резкие, перекрывающие шум далёкого прибоя.

– …не в твоём вкусе, Максим! – это голос Дамира, низкий, вибрирующий от бешенства.

Я замираю, прижавшись к стволу пальмы.

– Это что, предупреждение?

– Это констатация факта. Ты – проходящее увлечение. Она – моя сестра. И дочь Кая Озкана. Не делай из неё свою фанатку.

Тишина. Напряжённая, тяжелая.

– Оставь её в покое, – говорит Дамир, и в его тоне уже не ярость, а холодная опасность. – Это не просьба.

– Понял. Ценный кадр – можно. Сестра – нельзя. Чёткие правила, как я и ожидал от тебя. Не переживай, Рудин. Я просто поболтал с красивой девушкой. А насчёт твоей стажёрки… Будь осторожен. Такие, как она, не ломаются. Они… взрываются. И обжигают.

Слышатся быстрые, тяжёлые шаги. Максим проходит мимо моей пальмы, не заметив меня в тени. Его лицо, освещённое лунным светом, искажено гневом и обидой.

Я стою, не дыша, пока его шаги не затихли. Потом слышу ещё одни – медленные, тяжёлые – удаляющиеся в сторону корпусов отеля. Дамир.

Я выдыхаю. Колени слегка подрагивают.

Теперь я не просто знаю. Я слышала. Видела монстра настороже, готового растерзать любого ради защиты того, что считает своим. И это «своё» включает в себя и Дениз, и её будущее, и… меня.

План кристаллизуется в сознании, холодный и ясный. Да, он давил на меня моей мечтой. Но я нашла, где его давление можно ослабить. Я буду лучшей подругой, советчицей и единомышленницей Дениз. Буду поддерживать каждое её самостоятельное решение. Не подстрекая против брата, а просто укрепляя в ней уверенность, что она имеет право выбирать. Её независимость – щель в его всеобъемлющем контроле.

Разум горит холодным расчётом. А тело… тело всё ещё помнит жар его пальцев на моей коже. Это моя слабость, которую он эксплуатирует. Но теперь у меня есть его слабость.

Игра усложнилась. Но я перестала быть просто мышью, которую ловят. Я стала игроком, который изучает правила и ищет слабые места в стратегии противника.

Пусть игра продолжается.

Глава 22. Дамир

Утро после того проклятого ужина начинается с головной боли. Не от вина – от напряжения, что сковало челюсти и впилось железными когтями в виски. Максим улетел утренним рейсом в Измир. Дениз, что интересно, не вышла к завтраку. Возможно, ещё спит. Возможно, избегает меня. И то, и другое меня бесит.

Я пытаюсь погрузиться в отчёты по московскому офису, но цифры пляшут перед глазами. Вместо них я вижу Катю. Как она вздрогнула от моего прикосновения. Как её глаза, полные ненависти и страха, вдруг потемнели, когда наши взгляды встретились после этого. В этом взгляде была правда, которую она от себя скрывает. Правда, которая сводит с ума.

И вижу Дениз. Как она смотрела на Максима. Это не взгляд фанатки популярного рок-музыканта. Так смотрят на… другую жизнь. Это опасно. Для неё. Для всего хрупкого баланса, который я выстраиваю здесь, между волей отца и её свободой.

Вибрация телефона на столе рвёт тишину, как сигнал тревоги. На экране –одно слово: ОТЕЦ.

Внутри всё сжимается в знакомый ком. Он никогда не звонит просто так. И уж тем более не в рабочее утро понедельника, когда знает, что я на объекте. Значит, дело либо катастрофически плохое, либо… личное.

Я делаю глоток холодной воды и принимаю вызов.

– Алло, отец.

– Демир. – Его голос, низкий, произносит моё настоящее имя, как всегда, заставляя меня внутренне съёжиться. Но сегодня в нём нет привычной строгости. Есть… непривычная напряжённая оживлённость. – Ты в Анталье?

– Да. Закончил плановый аудит. Готовлю отчёт, – отвечаю я, намеренно вводя деловой тон.

– Отчёт привезешь. Лично. В конце недели. В пятницу здесь будет семейный ужин.

Это не просьба. Это директива. Но формулировка…

– Я планировал вернуться в Москву в четверг, – осторожно замечаю я. – Есть срочные контракты…

– Москва подождет, – он отрезает, и в его голосе пробивается сталь. – Это не только для отчета. Есть дело. Важное для будущего семьи. Очень важное. Его нельзя обсуждать по телефону.

«Важное для будущего семьи». Фраза ударяет в висок, как молоток. У меня в голове мгновенно всплывают обрывки разговоров, намёки, которые отец бросал в последние полгода. «Ты не молодеешь, Демир». «Группе нужна стабильность». «Наследник должен воспитываться в традициях».

– Отец, если это о том, о чём я думаю… – начинаю я, пытаясь подавить вспышку гнева.

– Думай, что хочешь, – перебивает он, и теперь в его тоне слышится странная, почти торжествующая нотка. Как у рыбака, который чувствует, что добыча на крючке. – Приезжай. И будь готов к серьёзному разговору. Твой костюм от Zegna уже здесь, в гардеробе. Ты его надевал на встречу с министром.

Он бьёт точно в цель. Напоминая, что даже моя одежда для важных событий – его выбор. Его контроль распространяется на ткань и швы.

– Я… подумаю над своим графиком, – выдавливаю я, ненавидя слабость в собственном голосе.

– Не думай. Приезжай. Ждем. – И он кладёт трубку.

Я сижу, уставившись в потухший экран телефона. В ушах гудит. «Будущее семьи». Костюм от Zegna. Всё сходится в одну отвратительную, ясную картину.

Они нашли мне невесту.

Не «они». Он. Кая Озкан. Он нашёл «идеальную партию». Наверняка дочь какого-нибудь старого друга, делового партнёра, чтобы скрепить союз семьями. Молодую, воспитанную, покорную турчанку из «хорошей семьи», которая будет сидеть дома, рожать наследников и не задавать лишних вопросов. Которая не будет пахнуть маракуйей и смотреть на тебя вызовом голубых глаз.

Чувство фрустрации, глухое и яростное, накатывает волной. Давит на грудную клетку, не давая дышать. Это уже не про бизнес. Не про отчёты и дисциплину. Это вторжение в последний оплот. В то, что должно принадлежать только мне. Моё тело. Моё право выбирать, кого касаться, кого хотеть. Они хотят поставить под контроль даже это. Превратить интимность в сделку, страсть – в династический расчёт.

Я вскакиваю с кресла, с силой швыряя телефон на диван. Он отскакивает на пол с глухим стуком. Мне мало. Я хочу разбить что-нибудь. Выпустить эту ярость, что клокочет внутри, грозя разорвать меня на части. Я – не марионетка! Я не позволю…

Дверь в кабинет тихо открывается. На пороге – Дениз. Она одета в лёгкий халат, в руках – чашка кофе. Её взгляд скользит по мне, по телефону на полу, и в её глазах я читаю не страх, а… понимание. И какую-то хитрющую, печальную усмешку.

– Разговор с папой? – спрашивает она тихо, входя и закрывая дверь.

– А тебе откуда известно? – мой голос звучит хрипло.

– Он мне позвонил десять минут назад. Сказал «подготовить брата к хорошим новостям». – Она ставит чашку передо мной и садится на край стола, нарушая все правила дистанции, которые я сам же установил. – Братик… ты же уже догадался, да?

Я молчу, сжав кулаки. Смотрю в окно, но не вижу ни моря, ни неба.

– Это Сельма Ялчин, – выдыхает Дениз, и в её голосе странная смесь: жалость, досада и какое-то озорство. – Дочь того самого Ялчина, со сталелитейными заводами. Ты её видел, наверное, на фото. Красивая. Умная. Окончила Сорбонну. Идеальная партия, как говорит папа.

Каждый её удар – точный, как удар кинжала. «Идеальная партия». Слово «партия» вызывает у меня тошноту. Я – акция. Она – акция. Слияние.

– Ну в самом деле, Демир, – продолжает Дениз, и её тон становится нарочито легкомысленным, будто она пытается сбить накал. – Тебе же тридцать семь! Папа хочет внуков, а Demir Group – стабильного наследника. Всё логично. По-семейному.

– Заткнись, Дениз, – рычу я, оборачиваясь к ней. – Ты не понимаешь…

– Понимаю! – она вдруг вспыхивает, спрыгивая со стола. – Я прекрасно понимаю! Понимаю, что это унизительно. Что это как на рынке скота. Но это наша реальность! Ты же знаешь отца. Для него это – высшая забота. Устроить будущее сына. Обеспечить продолжение рода.

– Мое будущее – это не его собственность! – взрываюсь я. – Моя жизнь! Моё… – я запинаюсь, и в голове, вопреки всему, всплывает образ. Не Сельмы Ялчин из Сорбонны. А другое лицо. Бледное, с упрямым подбородком и глазами цвета северного неба, в которых живёт вызов. Катя.

И в этот момент мысль о ней – не просто о влечении, не об азарте охоты. Она становится актом неповиновения. Символом всего, что не вписывается в отцовские планы. Она – ветер, запах маракуйи, дерзость, неподконтрольная страсть. Всё, что отрицает холодный расчёт «идеальной партии».

– Твоё что? – пристально смотрит на меня Дениз, и в её взгляде проскальзывает догадка. – Твоё право выбирать? Как у меня, да? – Она кивает в сторону сада, где был тот разговор с Максимом.

Это попадание в самую точку. Я чувствую, как ловушка, расставленная отцом, захлопывается с оглушительным, металлическим лязгом. С одной стороны – его железная воля, долг, «будущее семьи». С другой – моё бунтарское, ни на что не годное желание быть хозяином самому себе. И где-то между ними – Катя, как живое воплощение этого желания. И Дениз, наблюдающая за всем этим с печальной улыбкой сестры, которая уже поняла, чем всё закончится.

– Убирайся, – говорю я тихо, беззвучно.

– Демир…

– УБИРАЙСЯ!

Она вздрагивает, её лицо становится безразличным, закрытым. Она разворачивается и уходит, тихо прикрыв дверь.

Я остаюсь один. Ярость сменяется леденящей, беспомощной ясностью. Отец выдвинул ультиматум. Не словами. Самим фактом «важного разговора» и готового костюма в гардеробе. Я могу проигнорировать его, улететь в Москву. Но это будет открытым мятежом. Со всеми вытекающими: с заморозкой полномочий, с давлением на российский офис, с очередными упрёками в незрелости.

А могу поехать. И оказаться лицом к лицу с собственной судьбой, сшитой на чужой мерке.

Я поднимаю телефон с пола. Экран цел. Я открываю папку с отчётами из «Demir Palace». Нахожу файл с еженедельным обзором. Ищу её фамилию. Сокольская. Краткий отчёт управляющего: «Проявила инициативу, предложила ряд корректировок в экскурсионную программу для русских гостей. Работает в тесном контакте с Дениз-ханым».

Я смотрю на эти строчки, и они кажутся глотком свежего воздуха в затхлой, предопределённой камере, куда меня пытаются загнать.

Отец хочет контроля? Хочет играть в династические браки?

Что ж. У меня есть своя фигура на доске. Невеста из сталелитейной династии – это громко, скучно и предсказуемо.

А стажёрка из русской провинции, которая пахнет тропиками и смотрит на тебя, как на врага, – это тихо, опасно и совершенно непредсказуемо.

И впервые за долгое время я чувствую не ярость, а холодную, решительную волю. Я поеду в Стамбул. Но я не поеду один.

Я набираю номер Альберта.

– Измените мои планы. Мой вылет в Стамбул в пятницу утром. И добавьте в список сопровождающих: Дениз Озкан. И… Екатерину Сокольскую. Формально – для презентации её наработок по молодёжному проекту руководству группы. Подготовьте для неё соответствующий меморандум.

– Понял, Дамир-бей, – голос Альберта бесстрастен, но я знаю, какие вопросы крутятся у него в голове. Зачем? Зачем везти стажёрку на семейный ужин, пахнущий смотринами?

– И, Альберт, – добавляю я, глядя в окно, где начинается новый день, такой же прекрасный и безразличный ко всем нашим человеческим драмам. – Найдите лучший бутик в Анталье. Нужно подобрать для Сокольской соответствующее случаю платье. Скромное, но безупречное. Счёт, как всегда, отправьте мне.

Я кладу трубку. Ловушка захлопнулась? Возможно. Но если уж играть в династии, то играть до конца. И ввести в игру своего самого непредсказуемого, самого раздражающего и самого… желанного козыря.

Пусть отец видит, с кем на самом деле работает его наследник. Пусть видит будущее, которое я себе выбираю. Даже если это будущее – всего лишь дерзкая, упрямая иллюзия по имени Катя.

Глава 23. Катя

Солнце в Анталье слишком яркое, слишком жизнерадостное. Оно льётся через окно нашего общего рабочего пространства в библиотеке отеля, где мы с Дениз разбираем черновики её проекта. Лучи играют на страницах, выхватывая цифры и графики, но до моего мозга они не доходят. Внутри – сплошная, липкая тьма, в которой крутятся всего два слова.

Невеста Дамира.

Они вонзились в меня сегодня утром, когда Дениз, сияющая и взволнованная, влетела ко мне в комнату с чашками капучино.

«Кать, ты не представляешь! – воскликнула она, ещё с порога. – У нас в семье грандиозные новости! Папа наконец-то нашёл Дамиру идеальную пару!»

Я помню, как застыла с полотенцем в руках. Как мир накренился, а звук её голоса стал отдалённым, будто из-под воды.

«Что?»

«Да! Сельма Ялчин. Дочь отцовского партнёра. Она потрясающая! Умная, красивая, окончила Сорбонну, говорит на четырёх языках… Наконец-то брат остепенится! Папа хочет внуков, а группе – ну, ты понимаешь, стабильности».

Она говорила, а я стояла и чувствовала, как по лицу растекается маска приличия. Я улыбалась. Кивала. Говорила что-то вроде «как интересно» и «поздравляю». Автоматом. Пока внутри всё горело и крошилось.

Невеста.

Сейчас, за рабочим столом, стыд от той утренней слабости жжёт сильнее солнца. Какая я дура. Наивная, провинциальная дура. Я строила в голове целые сценарии противостояния, игры, борьбы воли. Видела в этой погоне что-то личное, пусть и извращённое. А для него… для него это было просто развлечение. Азартная охота на диковинку. Пока серьёзные люди решали его серьёзную судьбу.

Я для него – дерзкая стажёрка. «Запах маракуйи», экзотический, дешёвый аромат, который можно смыть, чтобы нанести что-то более дорогое, утончённое, подобающее его статусу. А Сельма Ялчин – это статус. Семья. Традиции. Династия.

Пропасть между нами вдруг стала не просто географической или социальной. Она стала онтологической. Мы с разных планет. Я – случайный метеорит, врезавшийся в его упорядоченную орбиту. Она – спутник, созданный для гармоничного вращения в его системе.

– Катя, ты меня слушаешь?

Я вздрагиваю. Дениз смотрит на меня с беспокойством, её карандаш замер над эскизом лобби зоны.

– Да, да, конечно. Ты говорила про интерактивные экраны.

– Я говорила про бюджет на эти экраны, – поправляет она мягко. – Ты вся в себе. Утро было… тяжёлым? После вчерашнего ужина?

Она думает, это из-за Дамира, из-за его давления. Она даже не подозревает, насколько глубоко она меня ранила своими «радостными» новостями. И я не могу ей этого сказать. Никогда. Это унизительно до слёз.

– Просто много мыслей, – отмахиваюсь я, снова утыкаясь в бумаги. – И проект, и… вообще.

– Знаешь, – Дениз откладывает карандаш и облокачивается на стол, её лицо становится серьёзным. – Не принимай близко к сердцу всё это с Сельмой. Да, это важно для семьи. Но… брат у нас сложный. Он не из тех, кого можно просто женить по расчёту.

Она пытается утешить. И делает только хуже. Потому что её слова дарят какую-то дикую, ни на чём не основанную надежду. А я тут же сама себе её выбиваю. Конечно, он сложный. Поэтому и играет со мной в кошки-мышки. Но когда дело доходит до выбора между «сложным» и «правильным», выбор мужчины в его положении предопределён. Особенно под давлением отца-скалы.

– Это же блестящая партия, как ты говорила, – произношу я, и голос звучит ровно, почти бесстрастно. – Образованная, красивая, из подходящей семьи. Логично. Разумно.

Дениз вздыхает.

– Да, логично. Иногда мне кажется, в нашей семье слишком много логики и слишком мало… жизни. Как в этом отеле. Всё безупречно, но пахнет не людьми, а деньгами и дезинфекцией.

Её слова – ключ. Тот самый, который мне нужен, чтобы перестать думать о своей дурацкой, разбитой гордости и начать действовать. По плану.

– А ты бы хотела, чтобы твоя жизнь пахла чем-то другим? – спрашиваю я тихо, поднимая на неё глаза.

Она замирает. Потом смотрит в окно, на сверкающее море.

– Иногда. Очень. Но у нас с братом… разные способы бунтовать. Он уходит в работу, в контроль. А я… хочу создавать что-то живое. Даже если это будет маленький, нишевый проект. Чтобы люди чувствовали себя здесь гостями, а не постояльцами.

– Ты права, – говорю я твёрдо. И это уже не игра. Это искреннее убеждение, ставшее оружием. – Ты имеешь на это право. Ты не обязана просто следовать правилам, которые установили другие. Даже если эти другие – твоя семья. Даже если это не «логично».

Дениз смотрит на меня, и в её глазах вспыхивает что-то родное, узнаваемое – потребность в поддержке, в одобрении.

– Ты так думаешь? Дамир считает меня наивной. Отец… отец просто не понимает, зачем это нужно.

– Потому что они смотрят на мир с высоты своих пентхаусов и отчётов, – говорю я, и в голосе прорывается та самая дерзость, которую я пыталась в себе задавить. – А мы – с земли. Или, в твоём случае, с уровня, где люди на самом деле живут, а не существуют по графику. Твой проект – это и есть жизнь. И никто не имеет права его обесценивать. Ни отец. Ни… Дамир.

Я произнесла его имя. И сердце ёкнуло, предательски и больно. Но я продолжаю смотреть Дениз прямо в глаза. Это мой план. Поддерживать её. Укреплять её независимость. Каждый её шаг к самостоятельности – это шаг к ослаблению его тотального контроля. И если в процессе мне удастся помочь ей избежать участи «логичной партии» в будущем… что ж.

– Спасибо, Катя, – Дениз улыбается, и её улыбка снова становится живой, озорной. – Знаешь, а ты иногда говоришь почти так же жёстко, как Дамир. Только… с другой стороны.

Это сравнение обжигает, как кислота. Я не хочу быть на него похожей. Я хочу быть его противоположностью. Его антитезой.

– Это не жёсткость. Это уважение к тебе, – поправляю я. – И к твоему выбору. В проекте. И во всём остальном, – говорю я, имея в виду Максима.

Я возвращаюсь к цифрам, пытаюсь вникнуть в колонки бюджета. Но мысли снова ускользают. К нему. К той сцене в саду, где он с такой животной яростью защищал Дениз от Максима. Он готов растерзать любого, кто посягнёт на его сестру. Но сам при этом летит в Стамбул на смотрины, организованные отцом. Где же его ярость там? Где его защита собственного выбора?

Ответ приходит сам, горький и очевидный. Потому что Дениз – это он в миниатюре. Его часть, которую он любит. А он сам… он сам не уверен, имеет ли право на что-то, кроме долга.

Мне вдруг становится его жалко. И эта жалость злит ещё сильнее. Я не хочу его жалеть! Я хочу его ненавидеть. Забыть. Навсегда стереть из памяти вкус его поцелуя и эту унизительную, всепоглощающую ревность, которая точит меня изнутри при мысли о Сельме Ялчин.

Я должна окончательно вычеркнуть его из своих мыслей как личность. Он – функция. Руководитель. Препятствие. Источник проблем. Всё, что угодно, но не мужчина, который заставляет сердце биться чаще.

Но моё тело… моё предательское тело не слушается. Оно помнит тепло его пальцев на запястье. Помнит тяжесть его взгляда. Горячие руки на моём теле и губы…

Нет, Катя. Тормози!

– Дениз, – говорю я, и голос мой звучит жёстче, чем я планировала. – Давай посчитаем, сколько мы можем сэкономить, если сделаем не покупные арт-объекты, а найдём местных молодых художников для коллаборации. Это будет дешевле и аутентичнее. По-настоящему.

Она смотрит на меня, слегка удивлённая резкостью, но затем её глаза загораются энтузиазмом.

– Блестящая идея! Давай!

И мы погружаемся в работу. В цифры. В планы. В будущее, которое мы можем построить здесь и сейчас. Я вцепляюсь в неё, как утопающий в соломинку. Работа – моё спасение. Мой щит. Мой способ доказать, что я – не временное развлечение. Я – сила. Пусть маленькая, пусть пока только на бумаге. Но сила.

А по поводу Дамира Рудина и его блестящей партии… Скоро он уедет в Стамбул. И, возможно, больше не вернется. К этому нужно быть готовой. Сердце сжимается в протесте, но разум уже диктует новый, безжалостный план: пережить. Переболеть. И двигаться дальше. Одна.