Текст книги "Запах маракуйи. Ты меня не найдешь (СИ)"

Автор книги: Татьяна Никольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

Глава 65. Катя

Тишина после взрыва – самая оглушающая. Она не давит, а обволакивает, как густой, тягучий мёд. Я сижу на краю кровати, спиной к спящему Денису, и слушаю это беззвучие. В ушах больше не гудит адреналин. Его шторм прошёл, оставив после себя странную, почти хирургическую ясность.

Всё кончено. Большая Тайна. Мой козырь, моя стена, моё оружие – разлетелось в пыль от одного его взгляда. От того, как его лицо, за секунду до того – каменное от изумления, обвалилось, превратившись в маску абсолютного, первобытного шока. Я видела, как треснула та самая броня, в которую он заковал себя годы назад. Видела беспомощность. Видела боль.

И теперь… ничего. Ни страха, который годами сидел в желудке холодным камнем. Ни желания немедленно схватить сына и бежать в ночь. Есть только тяжёлая, костная усталость и эта странная, чистая пустота, в которой можно, наконец, подумать. Не как загнанный зверь, а как человек. Как мать.

Тайна раскрыта. Больше не надо врать.

Я встаю, подхожу к маленькому письменному столику у окна. За ним – чёрный квадрат ночного моря, усыпанный редкими, дрожащими огнями. Включаю настольную лампу. Жёлтый свет выхватывает из тьмы стопку салфеток, ручку от гостиницы.

Я беру салфетку. Она тонкая, почти прозрачная. Хорошо.

Мне нужны границы. Не ультиматум, выдвинутый с позиции слабости. Архитектурный план новой реальности. Та, в которой мы будем существовать втроём. Если это вообще возможно.

Ручка в моих пальцах кажется невероятно тяжёлой. Я делаю первый штрих, чертя по центру условную линию.

1. Безопасность Дениса.

Пишу печатными буквами, твёрдо. Это альфа и омега. Он имеет право на отца. И на обеспечение. Мой отказ от денег был бы глупой, болезненной бравадой, за которую в итоге заплатит сын. Но деньги – только отдельный, неприкосновенный счёт. Прозрачные отчёты. Никаких наличных, никаких «подарков», которые позже можно будет вменить в обязанность. Это не подкуп. Это законное право моего ребёнка. И моя защита от ощущения, что я что-то продаю.

2. Моё пространство.

Никаких внезапных визитов. Никаких звонков среди ночи. Никаких «случайных» встреч у подъезда. График. Чёткий, ясный, утверждённый мной. Сначала – раз в неделю. Только в моём присутствии. На нейтральной территории. Мы не семья. Мы – две стороны, заключившие временное перемирие. И я – хранитель ключей от ворот.

3. Этапы.

Я не могу просто отдать ему сына на руки. Не после всего. Ему нужно пройти путь. От молчаливого наблюдения – к коротким встречам. От встреч – к прогулкам. Месяцы. Право на большее нужно заслужить. Не деньгами. Не подарками. Поступками. Постоянством. Надёжностью. Теми вещами, в которых он раньше был так непостоянен.

Я откладываю ручку и смотрю на получившийся чертёж. Он выглядит холодным, почти жестоким. Как инструкция по общению с опасным, но необходимым элементом экосистемы. Им он и будет. Пока не докажет обратное.

А что он почувствовал там, на пляже? Что сейчас делает? Ломает что-нибудь в своём номере? Строит планы по захвату и удержанию? Или… или он тоже сидит в тишине, сломленный, как выглядел в тот последний миг, когда Дениз увела Дениса?

Неважно. Не моя забота. Моя забота – этот план и спящий ребёнок.

Но план – это теория. А завтра – практика.

Идея приходит сама собой, рождаясь из той самой пустой ясности. Я дам ему один день. Не как отцу, претендующему на права. А как… человеку. Который хочет быть рядом с моим сыном. Я буду наблюдать. Я буду смотреть ему в глаза. Искать в них то, что было раньше: холодный расчёт, одержимость, жажду обладания. Или… или что-то иное. Что-то, что мелькнуло сегодня, когда он смотрел на Дениса, как на чудо.

Это мой главный тест. Самый важный.

Я беру телефон. Он тёплый в руке. Набираю Лизу. Она отвечает после первого гудка, я знаю. Ждёт.

– Кать? Что случилось? – её голос сдавленный, полный тревоги. Она знает, что вечерний звонок – не к добру.

– Лизань. Всё в порядке. Денис спит. Просто… случилось то, чего я боялась. Он знает.

На той стороне – резкий вдох, почти шипение.

– Боже… Катя… Где ты? Сейчас выезжаю, мы…

– Лиза, стой. Никуда не надо ехать. Я не в панике. Я… спокойна. Удивительно спокойна. Война окончена.

– Что значит окочена? Ты что, сдаёшься? – в её голосе немедленно вспыхивает защитная агрессия. Моя Лиза. Моя львица.

– Нет. – Я чувствую, как уголки губ поднимаются сами собой. – Война – это когда враги. Когда ты прячешься, бежишь, строишь козни. А теперь… теперь надо строить мир. Хрупкий, неудобный, но мир.

Она молчит, переваривая. Я слышу, как она закуривает.

– Объясни. Понятными словами.

Я объясняю. Про пляж. Про его лицо. Про свой план на салфетке. Говорю про день завтра.

– Ты с ума сошла! Один на один? Он же…

– Он не сделает ничего при мне, – перебиваю я уверенно. Это знание живёт где-то в костях. – Он сейчас… не опасен. Сломлен. Я в этом почти уверена. И мне нужно это увидеть. Мне нужно понять, с кем я имею дело теперь.

– А если ошибёшься? – её вопрос не назойливый, а серьёзный. Деловой.

– Тогда у меня есть план «Б». И ты о нём знаешь. Но я не ошибусь, Лиза. Я его видела. Охотник в нём умер сегодня. По крайней мере, я хочу в это верить.

Она снова молчит, затягивается.

– Ладно. Значит, так. Ты позвонишь мне завтра не позже шести вечера. Если не позвонишь – я начинаю действовать. И не спорь. Это моё условие мира.

Я снова улыбаюсь. На глазах – предательская влага. Вот она – моя настоящая семья.

– Договорились. В шесть вечера. Спокойной ночи, подруга.

– Держись там, героиня. Спокойной.

Кладу трубку. Тишина снова вступает в свои права, но теперь она не пугает. Она – пауза между действиями.

Я поворачиваюсь к кроватке. Денис спит, закинув ручку за голову, его губы беззвучно шевелятся. Он видел сегодня нового человека. Большого, смуглого, с глазами, как у него. Он не испугался. Заинтересовался. Потом устал и забыл.

«Я» – мысленно спрашиваю я его призрак, который, кажется, до сих пор витает в этом номере. Завтра, возможно, я получу ответ. Не на словах. В глазах. В жестах. В том, как он будет дышать рядом с ним.

А что я чувствую сейчас, когда страх, мой верный спутник столько лет, наконец отступает, оставляя после себя выжженную равнину?

Я жду. Жду, когда на смену пустоте придёт что-то ещё. Злость? Да, она где-то есть, тлеет – за весь тот ужас, через который он меня провёл. Но она далека и приглушена. Жалость? Нет. Не к нему. Никогда.

Что-то другое. Что-то щемящее и знакомое. Острый интерес. Желание разгадать. Присутствие другого сильного, сложного человека рядом, которое – я вынуждена признать – никогда не делало мою жизнь скучной. Опасной – да. Болезненной – ещё как. Но не скучной.

И где-то очень глубоко, под всеми слоями защиты, под страхом и гневом, шевелится что-то тёплое. Почти нежное. Воспоминание не об охотнике, а о том мужчине, который сказал «Останься» в нашу последнюю ночь в Анталье. О том, чьё прикосновение сводило с ума, а тихий голос в темноте заставлял забыть обо всём на свете.

Я резко трясу головой, отгоняя призраков. Не сейчас. Это ловушка. Сентиментальность – роскошь, которую я не могу себе позволить. Пока.

Я встаю, подхожу к окну. Где-то в этом же корпусе, вероятно, на том же этаже, он. Не спит. Думает. Строит свои планы. Какие?

Завтра. Завтра мы увидим.

Я возвращаюсь к столику, беру ещё одну салфетку. Пишу крупными буквами, подчёркиваю:

«ЗАВТРА. 10:00. ПЛЯЖ. ТОЛЬКО Я, ОН, ДЕНИС. НИКАКИХ ПОДАРКОВ. ОДИН ДЕНЬ.»

Это мой вызов. И моя первая, осторожная протянутая рука. Не к нему – к той будущей реальности, где мой сын сможет сказать слово «папа», не оглядываясь на меня в страхе.

Я аккуратно складываю обе салфетки и кладу их в косметичку, рядом с паспортом. Мой план. Мой щит.

Ложусь рядом с Денисом, прислушиваюсь к его ровному дыханию. Сердце бьётся спокойно, ритмично. Страха нет. Есть усталость, огромная ответственность и… азарт. Да, чёрт возьми, азарт. Как перед сложнейшим проектом, от которого зависит всё.

Я закрываю глаза. Завтра будет трудный день. Первый день мира.

Глава 66. Дамир и Катя

Дамир

Я прихожу за полчаса. Назначено на десять. В девять тридцать я уже стою на том же месте, где вчера мир перевернулся. Галька под ногами уже тёплая, мокрая полоска песка у воды искрится золотом, когда откатывает волна. Солнце, не такое ослепительное, как вчера днём, прячется за лёгкой дымкой облаков. Море лениво лижет берег. Тишина.

Я пришёл первым не из пунктуальности. Из необходимости освоить территорию, на которой сегодня буду сдавать самый важный в жизни экзамен. На котором уже заведомо провалился.

Я старался выглядеть обычным. Простые шорты, серая футболка из хлопка, которую купил вчера в местном магазине, и та же ветровка, в которой я был вчера. Никаких дорогих часов. Никакого намёка на статус. Я пытался побриться, но рука дрогнула, и лезвие оставило у рта мелкую царапину. Она саднит. Хорошо. Боль напоминает, что я здесь не на переговорах. Я – проситель.

В кармане – только ключи и телефон, выключенный наглухо.

Я вижу их издалека. Она ведёт Дениса за руку. Малыш идёт, неуверенно переваливаясь, в широкополой панамке. У меня сжимается горло. Я делаю шаг навстречу, потом останавливаюсь. Нельзя показывать торопливость. Нельзя пугать.

Они подходят. Катя в простом сарафане, волосы собраны в беспорядочный пучок. Солнечные очки скрывают её глаза. Лицо – непроницаемое.

– Привет, – говорю я. Голос звучит хрипло. Я сглатываю.

– Привет, – отвечает она. Коротко. Деловито.

Мы стоим, смотря друг на друга через невидимый, но ощутимый барьер. Неловкость висит в воздухе, напряженная, но не враждебная.

Денис смотрит на меня большими, знакомыми глазами. Не испуганно. С интересом. Потом тянет маму за руку к воде.

Я не знаю, что делать. Что говорить. Все мои сценарии, которые я строил ночью, рассыпаются в прах. Какой-то дурак в моей голове предлагает обсудить погоду или спросить, хорошо ли они позавтракали.

Вместо этого я медленно опускаюсь на корточки. Чтобы быть с ним на одном уровне.

– Привет, Денис, – говорю я тихо, почти шёпотом.

Он не отвечает. Задумчиво смотрит на меня, потом тычет пальчиком в мою футболку.

– Ма-ма, – говорит он уверенно, поворачиваясь к Кате, а потом указывает на меня.

– Я Дамир. – Улыбка даётся непривычно, мышцы лица затекли.

Он вдруг нагибается, достаёт из пластмассового ведёрка ярко-красный совок и суёт его мне в руку. Действие настолько решительное и бесцеремонное, что я замираю, глядя на игрушку в своей ладони.

– Копай, – говорит Катя с другой стороны барьера. Её голос нейтральный, без интонаций. Констатация факта.

Я смотрю на совок, потом на Дениса. Он уже тычет пальцем в песок, протянувшийся вдоль кромки воды через весь пляж, ожидая.

И я начинаю копать. Просто так. Без цели. Я насыпаю кучу песка. Он тут же её с восторгом размазывает. Я рою яму. Он пытается в неё залезть. Я леплю бесформенный ком – заготовку для кулича. Он хлопает по нему ладошкой, и всё рассыпается. И смеётся. Звонко, заразительно.

Я смеюсь в ответ. Сначала тихо, неуверенно. Потом громче. Это смех облегчения. Смех от того, что не надо быть умным, расчётливым, сильным. Надо просто копать песок. И смеяться вместе с этим маленьким, светлым человечком, который сейчас – весь мой мир.

Я забываю, что она наблюдает. Забываю о вчерашнем разговоре с Дениз, о своём позоре, о своих планах. Есть только песок, солнце, его тёплые, липкие ручонки на моей руке и этот чистый, простой восторг от разрушения песочной башни.

Катя

Я наблюдаю. Как учёный за редким, опасным и непредсказуемым видом.

Он пришёл первым. Я заметила его силуэт как только мы вышли из отеля. Стоит неподвижно, как столб, вколоченный в песок. Футболка – простая, чуть помятая. Лицо… постаревшее. Не в смысле морщин, а в смысле отсутствия той стальной маски самодовольства и контроля. Он выглядит… обычным. Уставшим мужчиной с небритой щетиной и царапиной у рта. Это обезоруживает сильнее, чем если бы он явился в своём обычном Armarni.

Мы мучительно молчим. Тишина висит между нами тяжёлым, невыносимым занавесом. Я была готова к гневу, к требованиям, к попытке взять верх. К чему угодно, но не к этой потерянной, детской беспомощности.

Он опускается на корточки перед Денисом. Простой, но невероятный жест.

– Привет, Денис, – говорит таким тихим, хриплым голосом, словно боится спугнуть.

Денис, мой великий миротворец, суёт ему в руку совок. И всё завертелось.

Дамир замирает, глядя на игрушку, будто никогда не видел такой диковины. «Надо помочь», – думаю я.

– Копай.

Он послушно начинает копать. И… играть. Не как взрослый, снисходительно развлекающий ребёнка. А как мальчишка, который сам получает от этого дикое удовольствие. Его смех… я не слышала такого никогда. Лёгкий, беззлобный, настоящий. Он лепит куличики, а Денис с восторгом их рушит, и Дамир смеётся, будто это лучшая игра на свете.

Я вижу, как он ловит Дениса у самой кромки воды, когда тот слишком смело бежит к волне. Хватает его под мышки, поднимает высоко в воздух. Денис визжит от восторга. Дамир осторожно, как что-то хрупкое, опускает его на песок.

Наши взгляды встречаются над головой Дениса, который усердно закапывает его ногу в песок. В его глазах я вижу изумление. Благодарность. И тихую, почти молящую просьбу: «Дай мне ещё немного этого времени. Дай мне ещё шанс».

Он не строил планов. Он просто был. Существовал здесь и сейчас, в этом песке, под этим солнцем, с моим ребёнком. Он не пытался меня впечатлить. Не оглядывался на меня за одобрением. Он был полностью поглощён моментом. И в этом было что-то… щемяще искреннее.

И в моей груди, сквозь слой аналитического интереса и остаточного недоверия, пробивается что-то тёплое. Что-то давно забытое, что заставляло меня смотреть на него не как на врага, а как на… загадку. Как на силу, которую страшно и интересно подпускать близко.

Дамир

Час пролетает незаметно. Потом ещё один. Я существую в каком-то временном пузыре, где есть только песок, вода и его смех. Я уже весь в песке, он у меня в волосах, за шиворотом. Мне плевать.

Внезапно Денис зевает. Большой, детский зев. Его энергия, казавшаяся неиссякаемой, мгновенно сдувается. Он плетётся к Кате, которая сидела всё это время на полотенце в тени, и взбирается к ней на колени. Пристраивается, сосёт кулачок, и через пару минут его дыхание становится ровным и глубоким. Он спит.

Тишина снова накрывает нас, но теперь она другая. Насыщенная. Наполненная только что отзвучавшим смехом и шумом прибоя.

Я остаюсь сидеть на гальке в нескольких шагах от них. Не смею подойти ближе. Просто смотрю. На её руку, нежно обнимающую его спинку. На его ресницы, лежащие на щеках.

Мне холодно. Ветер с моря стал резче. Я беру ветровку, которую положил недалеко, когда солнце стало припекать. Встаю, стараясь не издавать ни звука, и делаю два осторожных шага.

– Можно? – тихо спрашиваю я, показывая на ветровку.

Катя кивает. Один раз. Коротко.

Я медленно, очень медленно накидываю ветровку на спящего Дениса, укрывая его плечики. Мои пальцы, огромные и неуклюжие рядом с его хрупкостью, случайно задевают её обнажённое предплечье.

Искра.

Не метафорическая. Настоящая, острая, почти болезненная вспышка тока, которая пробегает от точки касания по всему моему телу. Я вздрагиваю и отдергиваю руку, как от огня. Она тоже едва заметно дёргается.

Наши глаза встречаются. Она смотрит на меня широко открытыми, синими, как это море, глазами. В них нет страха. Есть шок. Точно такой же, как у меня.

– Прости, – выдыхаю я. Голос срывается.

Она не отвечает. Просто медленно, очень медленно кивает. Не в ответ на извинение. Как будто констатирует факт. Факт этого касания. Факт этой искры, которая, кажется, до сих пор висит в воздухе между нами.

Она опускает взгляд на Дениса, поправляет ветровку.

Я отступаю назад. Сердце колотится где-то в горле. Это был не просто жест. Это была вся наша история – страсть, боль, невыносимая близость и такая же невыносимая отдалённость – упакованная в одно мимолётное, случайное прикосновение.

Она это почувствовала. Я знаю.

Катя

Его пальцы коснулись моей кожи. Всего на долю секунды. Шершавые, тёплые от солнца.

И всё тело вздрогнуло, отозвавшись на прикосновение дикой, животной памятью. Памятью о других его прикосновениях. Грубых и нежных. Требующих и дающих. Прикосновениях, от которых плавился разум, и кричала каждая клеточка моего тела.

Я вижу, как он отшатнулся, словно обжёгся. Его глаза – тёмные, расширенные – полны того же изумлённого ужаса, что и мои. «Прости», – говорит он. Но мы оба знаем, что извиняться не за что. Это не было намеренно. Это было… неизбежно. Как закон физики.

Я киваю. Не знаю зачем. Просто чтобы что-то сделать. Чтобы разорвать этот вибрирующий, наэлектризованный взгляд.

Он отходит, садится на гальку и отворачивается к морю. Его спина напряжена, плечи подняты.

А я сижу, чувствуя, как место, которого он коснулся, пылает. Как по всему телу бегут мурашки. И где-то глубоко внутри, в самой сердцевине, которую я так тщательно запирала все эти месяцы, просыпается и потягивается что-то древнее, дикое и безумно знакомое. Желание.

Не к охотнику. К этому мужчине в простой футболке, с песком в волосах и детским смехом, ещё не угасшим на его губах. К его неловкой заботе. К его уязвимости.

Это страшнее любой его угрозы. Потому что против угрозы у меня есть план. А против этого щемящего, забытого чувства… у меня нет защиты.

Я крепче прижимаю к себе спящего Дениса, укрытого его ветровкой, которая пахнет морем, ветром и… им. И понимаю, что мой аккуратный архитектурный план только что дал первую, глубокую трещину. От одного случайного прикосновения.

Глава 67. Катя

Ритм. Это слово стало моим новым якорем. Ритм, а не хаос. График, а не неожиданность. Каждую субботу, в десять утра, у входа в парк «Бутовский». Как по контракту, который никто не подписывал, но обе стороны соблюдают свято.

Я прихожу за пять минут. Он уже там. Стоит, прислонившись к фонарному столбу, в простых джинсах и футболке, сшитой из мягкого, поношенного хлопка. Никаких дорогих кроссоверов, припаркованных напоказ. Он приезжает на такси или, как я однажды заметила, на метро. Это сознательное унижение своей былой помпезности. Он учится быть… обычным. Для нас.

– Привет, – говорит он каждый раз, и в этом слове нет больше ни хрипоты первого дня, ни панической неуверенности. Есть просто констатация факта нашей встречи. Тёплый, низкий баритон, от которого по спине пробегают мурашки. Я борюсь с этой реакцией каждый раз.

– Привет, – бросаю я в ответ и отпускаю руку Дениса.

Мой сын – главный церемониймейстер нашего нового ритуала. Он издаёт радостный вопль – «Да-да!» – и бежит к нему, пошатываясь, как маленький медвежонок. Дамир не хватает его на руки сразу. Он ждет, пока Денис сам подбежит и обхватит его ногу. Потом медленно, давая мне время протестовать (я никогда не протестую), опускается, чтобы быть с ним на одном уровне. Их приветствие – это целый спектакль из похлопываний по плечу, смешков и понятных только им двоим звуков.

Он не дарит игрушек. Никаких плюшевых монстров или навороченных машинок, которые кричат о цене. В первую субботу он принёс воздушного змея. Простого, бумажного, в виде дракона. Мы провели полчаса, пытаясь заставить его взлететь в почти безветренном московском небе. В итоге змей больше падал, чем летел, но Денис хохотал до слёз, гоняясь за ползущим по траве бумажным хвостом, а Дамир бежал рядом, сбрасывая с себя последние следы важного босса «Узника», и становился просто большим мальчишкой с потными висками и сияющими глазами.

На прошлой неделе были мыльные пузыри. Огромные, переливающиеся всеми цветами сферы, которые он выдувал из специальной палочки с резервуаром. Денис прыгал, пытаясь лопнуть их, а пузыри, издеваясь, уносились выше. Дамир смотрел то на него, то на эти хрупкие шары, и на его лице было странное, задумчивое выражение. Позже, когда Денис устал, он сказал, глядя куда-то вдаль: «Они красивые, но живут секунду. Как и многое в жизни». Он не смотрел на меня, когда говорил это. Но я поняла, о чём он. И от этого в горле встал ком.

Сегодня просто прогулка. Июльский зной висит над парком тяжёлым одеялом. Денис в своей неизменной белой панамке, которая вечно съезжает ему на лоб. Мы идём по аллее, он между нами, держит нас за руки и пытается поднять ноги, чтобы повиснуть. Его смех – наш общий саундтрек.

– Стой, – говорит Дамир внезапно и останавливается. Денис тут же плюхается на попу, но не плачет – смотрит с интересом.

Дамир опускается перед ним на одно колено. Панамка действительно съехала набок, почти закрывая глаз.

– Давай поправим, а то солнце в глаз будет бить, – его голос тихий, предназначенный только для сына.

Он тянет руки. Его пальцы – длинные, с чёткими суставами – осторожно берутся за поля панамки. Он поправляет её, стараясь не дернуть, его взгляд сосредоточен на этом простом действии. И в этот момент он оказывается так близко.

Слишком близко.

Я чувствую исходящее от него тепло. Не просто тепло летнего дня – глубокое, животное тепло его тела. И запах. О, боже, запах. Свежий, дорогой парфюм, в котором угадываются ноты цитруса и сандала, – его привычный шифр. Но под ним, сквозь него, пробивается что-то другое. Чистое, почти грубое. Запах кожи, слегка вспотевшей от ходьбы. Запах ветра, который, кажется, он принёс с собой даже в этот душный парк. И что-то ещё. Глубокое, тёмное, сугубо мужское. Его. Неотфильтрованное, лишённое всех масок. Примитивный, узнаваемый на уровне инстинкта аромат самца, который почему-то не вызывает отторжения, а наоборот – втягивает, как наркотик.

Запах, от которого у меня перехватывает дыхание. Ноги становятся ватными, в животе ёкает, а между бёдрами пробегает предательская, тёплая волна. Это мгновенное, всепоглощающее физическое воздействие. Тело реагирует раньше, чем мозг успевает выставить заслон.

Я резко отшатываюсь назад, будто меня толкнули.

– Жарко, – выдыхаю я, и мой голос звучит хрипло, ненатурально. – Пойдём в тень.

Я уже поворачиваюсь и делаю несколько шагов к скамейке, не глядя, последовал ли он. Сердце колотится как сумасшедшее, ударяя в рёбра. Я сажусь, закрываю глаза на секунду, делая глубокий, дрожащий вдох. Предательское тело. Глупое, неразумное тело, которое забыло всю боль, весь страх, и помнит только то, как этот запах сводил его с ума в новогоднюю ночь здесь, в Москве и последнюю ночь в номере Антальи.

Весь остаток прогулки я провожу в ловушке собственных ощущений. Он несёт Дениса на плечах, и мальчишка хохочет, вцепившись в его волосы. А я иду сзади и чувствую этот запах. Он висит в воздухе, смешиваясь с запахом нагретой хвои и асфальта. Он преследует меня. Когда мы пьём воду из бутылок, когда он вытирает сок с подбородка Дениса салфеткой, когда его рукав случайно касается моей руки, когда мы прощаемся у выхода из парка.

– Спасибо, – говорит он, как всегда. Его глаза встречаются с моими. В них нет охотничьего блеска. Есть усталость, тихое счастье от проведённого дня и… что-то ещё. Что-то тёплое, что смотрит прямо на меня и, кажется, тоже чувствует это электрическое напряжение в воздухе. Он чувствует мою панику. Он знает.

– До следующей субботы, – бормочу я и почти бегу к остановке, не оборачиваясь.

Весь вечер запах не отпускает. Он в моих волосах, на коже, на одежде. Я принимаю душ, долгий, почти обжигающий, но когда закрываю глаза, то снова чувствую его тепло рядом, вижу сосредоточенные складки у его глаз, когда он поправлял панамку.

Ночь. Денис давно спит. Лиза в своей комнате смотрит сериал. Я лежу в своей постели в кромешной темноте, уставившись в потолок. Тело не слушается. Оно не хочет спать. Оно напряжено, как струна, и каждая клетка помнит. Помнит вес его тела, жесткость его пальцев, вкус его кожи. Физиологическая память – самая коварная. Её не удалишь, как файл. Она живёт в мышцах, в нервных окончаниях, в самой крови.

Моя рука, будто помимо моей воли, поднимается. Пальцы касаются того места на внутренней стороне предплечья. Там, где его шершавая кожа коснулась меня тогда, на пляже. Там, где пробежала та самая искра. Я вожу подушечками пальцев по нежной коже, и она вспоминает. Вспоминает так ярко, что по всему телу снова пробегает дрожь.

Я злюсь. Злюсь на свою слабость. На это предательское влечение, которое, как я надеялась, было похоронено под тоннами гнева и страха. Я строила стены, возводила баррикады, прописывала правила. А оказалось, что он может разрушить все мои укрепления, просто оказавшись рядом. Без единого слова. Без угрозы. Просто своим существованием. Своим запахом. Своей новой, незнакомой и оттого ещё более опасной… человечностью.

Желание не умерло. Оно не «вернулось». Оно просто спало. Замороженное льдом моего страха перед ним-охотником. Но охотник ушёл. Остался этот мужчина с песком в волосах и тихой грустью в глазах. И страх перед ним тает, как июльский лёд в стакане с лимонадом. Обнажая под собой то, что было всегда: дикое, неконтролируемое, стыдное и сладкое притяжение.

Я переворачиваюсь на бок, прижимаю горящую щёку к прохладной подушке и сжимаю кулаки. Нет. Нельзя. Это ловушка. Это самый изощрённый способ сломать мою защиту. Если я поддамся этому, если позволю этому физическому голоду взять верх над разумом, я потеряю всё. Всю свою власть. Всю свою больно выстраданную независимость.

Но где-то в глубине, тихий, наглый голос шепчет: а что, если это не ловушка? Что если это… продолжение? На новом уровне. Где нет игры в кошки-мышки. Где есть просто мужчина и женщина, связанные ребёнком и сложной, болезненной историей, в которой вопреки всему всё ещё тлеет огонь.

Я зажмуриваюсь, пытаясь прогнать этот голос. Бесполезно. Запах всё ещё здесь. Воспоминание о тепле его тела – тоже.

Завтра будет новый день. Я вернусь к своим планам, к своей работе, к своему чёткому расписанию. Но я знаю, что следующая суббота наступит неизбежно. И я уже сейчас, в тишине ночи, боюсь и жду её одновременно. Потому что теперь я знаю правду о себе.

Я всё ещё хочу его.