Текст книги "Запах маракуйи. Ты меня не найдешь (СИ)"

Автор книги: Татьяна Никольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

Глава 15. Катя

Самолётное шасси с глухим стуком касается полосы аэропорта Антальи. Этот звук – не просто посадка. Это щелчок замка, отпирающего дверь в новую жизнь. Я прижимаюсь лбом к прохладному иллюминатору. За стеклом – не Москва с её свинцовым небом, а ослепительная, почти агрессивная синева и ярко-зелёные пальмы. Воздух, даже через кондиционер салона, кажется гуще, насыщенней.

«Demir Palace» встречает не как отель, а как отдельное государство. Белоснежная громада в мавританском стиле тонет в буйной зелени, а за ней простирается полоса бирюзовой воды, лениво лижущей золотой песок. Лобби выше и просторнее, чем весь мой московский институт. Под ногами – сверкающий мрамор, в воздухе – густой аромат жасмина и сандала от гигантских свечей. Тихая, ненавязчивая музыка создаёт ощущение вечной, безупречной субботы.

Меня встречает куратор стажёров, Айше – женщина с тёплыми глазами, но железной выправкой. Она проводит краткий инструктаж, вручает бейдж, план на первую неделю и произносит фразу, которая становится лейтмотивом этих дней: «Здесь всё для гостя. Вы – часть механизма, который должен работать бесшумно. Ваша задача – быть невидимым и незаменимым одновременно».

Первые дни проходят в состоянии лёгкого ступора. Это восторг, смешанный с паникой. Я учу лабиринты служебных коридоров, запоминаю сотни имён из отдела бронирования, осваиваю систему, в которой можно заказать для гостя всё – от вертолёта до редкой орхидеи в номер за три часа. Масштаб ошеломляет. Я чувствую себя не песчинкой, а атомом в идеально отлаженном термоядерном реакторе роскоши. Моя концепция «идеального дня» кажется детским лепетом перед этим монолитом.

Но я глотаю слюну, поджимаю хвост и учусь. Впитываю всё, как губка. Работаю до седьмого пота, оттачивая английский и вгрызаясь в турецкий. Стыд и страх Москвы медленно, по миллиметру, отступают под напором новой реальности. Здесь, в этом царстве порядка, нет места призракам. Здесь есть только жар солнца, солёный бриз и моя новая, строгая цель – выжить и научиться.

На третий день, когда я пытаюсь разобраться в сложной заявке на организацию свадьбы, в учебный кабинет заглядывает девушка. Она молода, на ней не корпоративный костюм, а лёгкое льняное платье, а чёрные волосы собраны в небрежный, но стильный пучок. Она выглядит так, будто только что сошла с палубы яхты.

– Извините, – говорит она по-турецки. Её голос низкий, приятный. – Я ищу стажёра из России. Екатерину Сокольскую.

Я поднимаю руку, как школьница.

– Это я.

– Я Дениз, – она улыбается, и её лицо преображается, становится открытым и живым. – Мне передали ваш проект для конкурса. «Идеальный день».

У меня ёкает сердце. Передали? Кто?

– Он… он, наверное, кажется очень наивным на фоне всего этого, – смущённо бормочу я, кивая в сторону окна, за которым сияет бассейн размером с озеро.

Дениз смеется. Звонко, без тени высокомерия.

– Напротив! Он как глоток свежего воздуха. Вся эта, – она обводит рукой роскошный интерьер, – «безупречная роскошь». Она утомляет. Люди, особенно молодые, уже сыты по горло инстаграмным глянцем. Они хотят подлинности. А вы это уловили. Капитан Мехмет, кухня в семье Джемилей, звёзды с астрономом-энтузиастом… – её глаза горят. – Это потрясающе! Это то, что я сама пытаюсь продвинуть здесь, внутри этой каменной глыбы! Мой отец считает, что я занимаюсь ерундой, но…

Она замолкает, словно ловя себя на слишком откровенной фразе. Но мостик между нами уже перекинут. Мгновенно. Я вижу единомышленника. Такого же чужака в этом мире вылизанного совершенства, ищущего в нём щели для чего-то настоящего.

– Я как раз работаю над молодежным маршрутом по Старому городу, – продолжает Дениз, понижая голос, будто делится секретом. – Хочу убрать скучных гидов с флажками и сделать квест. С цифровым гидом, с историями не про султанов, а про торговцев, поэтов, влюблённых. Чтобы почувствовали не музей, а живой город. Мне нужна помощь. Тот, кто мыслит не шаблонами. Вы… не хотите попробовать? Это будет вне вашей основной программы. Но я могу договориться.

Хотеть? Я чуть не подпрыгиваю от восторга. Это в тысячу раз лучше, чем разносить полотенца у бассейна. Это настоящая работа. Творческая. Та, ради которой я всё это затеяла.

– Да! – выдыхаю я, забыв о субординации. – Конечно, хочу! Это звучит гениально!

Дениз снова улыбается, и в её глазах я вижу ответную радость – радость от того, что её поняли.

– Отлично! Вот мои контакты. Завтра, после ваших обязательных занятий, встречаемся в моём офисе. Я покажу вам наброски.

Она уходит, оставив после себя ощущение чуда. Луч света, пробившийся сквозь высокие, строгие своды корпоративной системы. Впервые за долгие месяцы я чувствую не просто облегчение, а чистый, неразбавленный восторг. Я нахожу здесь не просто работу. Я нахожу союзника.

Вечером я сижу на балконе своей скромной, но чистой комнаты в корпусе для персонала и смотрю на звёзды над тёмным морем. Я думаю не о Москве. И не о нём. Я думаю о маршрутах, о сценариях квеста, о том, как оживить историю. Я поглощена работой. Счастлива и целеустремлённа.

Призрак Москвы, тот холодный, стыдливый призрак, тает с каждым лучом этого яркого, беспощадного солнца. Он растворяется в солёном воздухе, в жарком мраморе, в звуках прибоя и в азарте нового, захватывающего проекта.

Я ложусь спать с улыбкой на лице. Здесь, в этой «чужой роскоши», я нащупываю свою собственную, прочную почву. И имя ей – не «Demir Palace». Имя ей – «возможность». Возможность расти, творить и, наконец, забыть.

Глава 16. Дамир

Первый отчёт из «Demir Palace» лежит передо мной на экране, холодный и безликий, как и всё, что исходит от Фарука. Но за этими строчками – она.

Я пролистываю страницы. Общие сведения по группе стажёров. Адаптация, успеваемость, замечания. Её фамилия выделяется не данными, а их отсутствием. В графе «сложности» – прочерк. В графе «рекомендации наставника» – сухое, но впечатляющее: «Высокая обучаемость, отличные языковые навыки, проявила инициативу».

Инициативу. Интересно, в чём именно.

Я перехожу к приложению – детализированному журналу активности. И здесь мой взгляд спотыкается, а потом прилипает к одной строке. Снова и снова.

«16:30. Встреча стажёра Е. Сокольской с Дениз-ханым в офисе на 3-м этаже. Продолжительность: 1 час 15 минут. Тема: обсуждение проекта «Молодёжный маршрут». Предоставлен доступ к архивным материалам по истории Калеичи.»

Дениз.

Этот факт врезается в сознание с неожиданной острой силой. Я откидываюсь в кресле, стискивая пальцы. Моя сестра. Со своим тонким, почти болезненным чутьём на людей и своим упрямым, тихим бунтом против всего, что пахнет корпоративной пылью. Она что-то нашла в этой девушке. Не просто стажёрку. А что-то, что заставило её пригласить в свой личный кабинет и говорить больше часа.

Раздражение поднимается во мне, тёплой и едкой волной. Она вписывается. Легко. Свободно. Не робкая провинциалка в царстве роскоши, а… соратница. Нашла общий язык с Дениз, что удаётся единицам. У неё получается. Без меня. Вопреки мне. Она строит свою маленькую крепость на моей же территории, и первой, кто протянул ей руку, оказалась моя сестра.

Я встаю, подхожу к окну. Москва вечерняя, в огнях, но за стеклом – тишина моего кабинета. Я должен был предвидеть это. Дениз ищет единомышленников везде, как голодный щенок ищет кость. А эта… Сокольская со своим проектом об «аутентичности» – идеальная находка.

Раздражение медленно, с усилием, начинает трансформироваться. В тактику. Это не провал. Это новая переменная в уравнении. Её связь с Дениз – не угроза, а… дополнительный рычаг. Искушение. Если она чувствует себя с Дениз в безопасности, если ей кажется, что у неё появился покровитель в этом мире, она расслабится. Опустит щит. А я буду ждать.

Я возвращаюсь к столу, беру телефон. Набираю прямой номер Фарука. Тот берёт трубку почти мгновенно.

– Демир-бей. Слушаю вас.

– Фарук. По поводу стажёра Сокольской, – мой голос звучит ровно, я выдавливаю из него все следы личной заинтересованности. – Я видел, что она привлечена к проекту Дениз-ханым.

– Да, это так. По личной инициативе Дениз-ханым. Мы не вмешивались.

– И правильно. Проекты Дениз-ханым имеют для нас значение, – вкладываю в голос одобрение. – Обеспечьте им всё необходимое. Полный доступ к архивам, к контактам в городе, если нужно – транспорт. Любые ресурсы. Пусть чувствуют… поддержку. И свободу действий.

На том конце провода – лёгкая, почти неощутимая пауза. Фарук анализирует. Поддержка творческих порывов дочери владельца – это одно. Но такие широкие полномочия для стажёра-иностранки…

– Понятно, Демир-бей, – наконец говорит он. Голос бесстрастный. – Всё будет организовано. Нужно ли информировать Дениз-ханым о вашем интересе?

– Нет, – отрезаю я слишком быстро, потом смягчаю. – Не стоит её отвлекать. Просто создайте благоприятные условия. Незаметно.

– Как скажете.

Я кладу трубку. Мысль работает, выстраивая новую конфигурацию. Пусть у неё будет это чувство – ложное, но такое сладкое – что её ценят. Что её идеи находят отклик. Что она особенная. Пусть погрузится в эту игру с головой. Чем выше она взлетит на этих крыльях, тем больнее будет падение, когда она поймёт, кто на самом деле держит ниточки.

Но другая мысль, тёмная и неудобная, пробивается сквозь расчёт. А что, если она и правда особенная? Не как женщина. Как специалист. Если Дениз, с её болезненной проницательностью, не ошиблась? Что если её «идеальный день» – не детский лепет, а та самая щель в броне усталого глянца, которую я сам ищу для перезагрузки бренда?

Я с силой трясу головой, отгоняя эту слабость. Нет. Это всё осложняет. Мне нужно от неё не профессиональное признание. Мне нужно… Мне нужно сломать эту стену. Доказать, что за всей этой дерзостью и умом скрывается та же девчонка, которая сбежала от меня на рассвете. Всё остальное – помеха.

Я открываю ящик стола, где лежит брелок. Беру его в руки. Холодный металл самолётика кажется теперь не трофеем, а символом её мнимой свободы. Она летит. Пока. Но я уже приготовил воздушную яму.

Мой внутренний конфликт обостряется с каждой минутой. Я раздражён её успехом. Восхищён её хваткой. Разъярён её независимостью. И одержим желанием снова её видеть. Не на экране в отчёте. Вживую. Чтобы снова почувствовать тот запах, который пробился сквозь стерильный воздух «Башни». Чтобы увидеть, не дрогнут ли её глаза сейчас, когда за её спиной стоит вся мощь «Demir Group», поданная ей на блюдечке с моей же руки.

Я смотрю на календарь. До моего визита ещё три недели. Три недели, в течение которых она будет чувствовать себя важной и комфортной. Три недели, в течение которых я буду получать отчёты и ждать.

Я кладу брелок обратно. Игра усложнилась. Но от этого азарт только растёт. Теперь на кону не просто удовлетворение мужского тщеславия. На кону – проверка. Кто она? Талантливый стратег, которого заметила даже Дениз? Или просто удачливая авантюристка, попавшая в струю?

Я намерен это выяснить. Лично. А пока… пусть наслаждается солнцем и иллюзией свободы. Чем ярче свет, тем чётче видна тень. И я эту тень отбрасываю. Прямо на неё.

Глава 17. Катя

День похож на взбесившийся калейдоскоп. Папки из архивов «Demir Palace» в моих руках пахнут старыми чертежами и пылью, а в голове роем носятся идеи для Дениз. Мы придумываем не просто квест, а целую легенду – историю пропавшей невесты старого торговца шелком, спрятавшей своё приданое где-то в лабиринтах Калеичи. Нужно увязать всё: загадки, точки на карте, отрывки из писем, местные легенды. Я бегаю между библиотекой, офисом Дениз и своей комнатой, чувствуя себя не стажёром, а соавтором, со-творцом чего-то живого и настоящего. Эта работа – мой щит, мой панцирь и моя отдушина. Она выжигает всё лишнее, оставляя только чистый азарт.

Я опаздываю. Дениз ждёт у себя с новыми картами, а я всё ещё в главном корпусе. Сжимаю папки и бросаюсь к служебным лифтам. Здесь, в этой части отеля, пахнет дорогими коврами, тишиной и властью. Лифты здесь отдельные, тихие, как сама роскошь.

Нажимаю кнопку. Мысли скачут: «Нужно проверить расписание ночных сторожей в старом квартале, договориться с владельцем той самой кофейни, перевести ещё один отрывок…»

Двери лифта разъезжаются с беззвучным шипением.

И время останавливается.

Всё – звуки, запахи, бег мыслей – стихает, обрывается, как обрезанная нить.

Он стоит в лифте. Один. Вернее, почти один – чуть позади замер, как тень, мужчина в очках с портфелем. Но я его не вижу. Я вижу только его.

Он в лёгком бежевом пиджаке, накинутом на плечи, под ним – простая темная футболка. На нем нет галстука, воротник расстегнут. Он выглядит… не так. Не как в «Башне». Не как в новогоднем полумраке. Он выглядит как дома. Расслабленно-властно. Он только что вышел из лифта пентхауса, и в его позе читается абсолютная, врожденная принадлежность этому месту. Это его территория. Буквально.

Наши взгляды сталкиваются. Физически. Я чувствую удар в солнечное сплетение. Воздух вырывается из легких.

Это он. Без тени сомнения. Те же черты, но загорелые, отточенные солнцем и… удовлетворением. Он не удивлён. Ни капли. В его глазах – ледяное, хищное узнавание. И торжество. Глубокое, безмолвное торжество охотника, который не просто выследил добычу, а загнал её в заранее приготовленную, позолоченную клетку. Он смотрит на меня, и в этом взгляде – вся та ночь, тот хват на запястье, все унизительные недели страха. И теперь – вот он. Здесь. И он знает.

Я замираю. Веки отказываются моргать. Сердце не бьется – оно замерло комом льда где-то в горле. Папки кажутся невыносимо тяжелыми.

Он медленно, намеренно медленно, переводит взгляд с моего лица на мой бейдж. Надпись «STAJYER / TRAINEE – E. SOKOLSKAYA» кажется сейчас кричаще яркой, позорным клеймом.

Он поворачивает голову на пол-оборота к человеку в очкам. Голос низкий, спокойный, деловитый. И абсолютно чужой. Он говорит по-турецки.

Мой мозг, перегруженный неделями зубрёжки, со скрипом, как старый механизм, переводит обрывки. Не всё. Но ключевое – схватывает. Меня ударяет током.

«…bu stajyer hakkında…» (об этой стажёрке)…

«…raporlara girmeyen…» (что не вошло в отчёты)…

«Her şeyi. Bul.» (Всё. Найди.)

Her şeyi. Bul.

Всё. Найди.

Эти два слова врезаются в сознание с чудовищной ясностью. Это не случайность. Это не «ой, кто это». Он даёт распоряжение узнать обо мне всё. Он меня вычислил. Он знает, кто я. И он здесь. Не в Москве. Здесь, в Анталье. В его отеле. И это… это было спланировано.

Тот новогодний ужас, но теперь в тысячу раз сильнее, обволакивает меня с головы до ног. Он не просто нашел меня. Он загнал сюда. Мой конкурс, моя победа, моя стажировка… Это не удача. Это ловушка. И я, как дура, радостная дура, сама в неё вбежала, ослеплённая солнцем и надеждой.

Я не могу стоять. Не могу дышать рядом с ним. Инстинкт кричит одно: БЕГИ.

Я делаю резкий, неловкий шаг назад, спотыкаясь о собственную ногу. Папки съезжают, одна падает на мраморный пол с глухим шлепком. Я не нагибаюсь. Не могу. Я отрываю взгляд от его лица, от этой маски холодного торжества, и разворачиваюсь.

Я не бегу. Ноги тяжелые, как из свинца. Но я иду. Быстро, не зная куда, лишь бы подальше от этого лифта, от этого взгляда, от этого страшного понимания, что разбивает мою новую, хрупкую реальность вдребезги.

Я не слышу за спиной ничего. Ни шагов, ни оклика. Только гулкая тишина. Он не пошёл за мной. Ему и не нужно. Капкан сделан, территория помечена. Охота теперь будет вестись на его условиях. И в его владениях.

Я влетаю в первый попавшийся служебный коридор, прислоняюсь к холодной стене и закрываю глаза. Дышу ртом, коротко, прерывисто. В ушах стучит: «Her şeyi. Bul. Her şeyi. Bul».

Всё кончено. Моё солнечное забвение, моя иллюзия безопасности, мой побег – всё это было миражом. Он был здесь всё время. Нависал над этим местом, как тень. И сейчас он материализовался.

Я открываю глаза и смотрю на свои дрожащие руки. Папки для Дениз нет. Я оставила её на полу у его ног. Маленькое, жалкое свидетельство моего поражения.

Но где-то глубоко, под толщей страха и шока, шевелится что-то другое. Не паника. Ярость. Глухая, чёрная ярость. Он думает, что загнал меня в угол? Он думает, я сейчас сломаюсь и побегу, как тогда, на рассвете?

Я выпрямляюсь. Отряхиваю несуществующую пыль с униформы. Мое сердце всё ещё колотится, но уже не только от страха. От адреналина. От вызова.

Охота продолжается. Да. Но теперь я знаю имя охотника. И поле боя. Пусть думает, что я загнана. Пусть.

Я делаю глубокий вдох и иду дальше по коридору. На встречу к Дениз. Она ждёт. У меня есть работа. И теперь у меня есть причина бороться не за мечту, а за само своё право стоять здесь, на этой земле, не согнувшись.

Он хочет знать обо мне всё? Что ж. Пусть узнает. Но он ошибся в главном. Я не та девушка, которая убежала из его квартиры. Я уже другая. И я это докажу!

Глава 18. Дамир

Тишина в лифте после её побега заполняет пространство гулом в ушах и сладким, едва уловимым шлейфом маракуйи. Я стою и дышу этим воздухом, пока дверь не пытается закрыться, натыкаясь на мою ногу.

Подбежавший Фарук что-то лепечет, извиняется, я слышу это сквозь вату. Я опускаю взгляд. На полу, у самой стены, лежит синяя картонная папка. Плоская, неброская. Она выронила её, когда дернулась.

Предлог.

Идеальный, лежащий у моих ног, подарок судьбы.

Вся ярость от потери контроля, все раздражение от её стремительного исчезновения мгновенно кристаллизуются в холодный, отточенный план. Охота продолжается. Но правила диктует теперь не она своим бегством. Диктую я.

Я наклоняюсь, поднимаю папку. Она легкая. Внутри, скорее всего, какие-нибудь распечатки по стажировке, черновики. Мелочь. Но теперь это – ключ.

– Альберт, – мой голос звучит спокойно, ровно. В нём нет и тени той бури, что только что бушевала внутри. Я вижу, как мой помощник мгновенно мобилизуется, отбрасывая растерянность. – Свяжись со службой размещения персонала. Найдите, в каком корпусе проживает стажёр Сокольская. Передай, что господин Рудин велел ей прийти за утерянными в служебном лифте документами. И что я хочу увидеть её у себя через час. Для… разъяснения правил поведения в рабочих зонах отеля. Недопустимая небрежность.

Альберт кивает, его пальцы уже летают над экраном планшета. Он не задаёт лишних вопросов. Он знает, что любое «почему» сейчас будет лишним. Он – инструмент. Идеально откалиброванный.

– В пентхаусе, босс?

– Разумеется, – я бросаю последний взгляд на коридор, где она растворилась. – Пусть поднимется. И проследи, чтобы её проводили. Без возможности «заблудиться».

Фарук, бледный, пытается что-то сказать, вероятно, взять вину на себя. Я останавливаю его жестом. Он мне неинтересен. Весь мой фокус теперь сужен до одной точки: она, в моих апартаментах, лишённая возможности сбежать. Припертая к стенке формальной причиной. Она не сможет отказаться. Отказ от встречи с руководством по служебному вопросу – прямая дорога к досрочному завершению её драгоценной стажировки. Она это поймёт. Она умная.

По пути на приватный этаж я не смотрю на Альберта. Я смотрю на папку в своих руках. Синий картон. Немного потертый по краям. Пахнет бумагой и… да, едва-едва, её шампунем. Я кладу её на консоль в прихожей пентхауса, на самое видное место. Символ.

– Отмени всё на ближайшие два часа, – говорю я, снимая пиджак. – И принеси мне отчёт по текущим операциям в Анталье. Тот, что с пометками.

Пока Альберт выполняет поручения, я подхожу к панорамному окну. Вид на море, на бесконечную голубизну, обычно умиротворяет. Сейчас он кажется полем боя. Я расставляю силы в уме. Она будет напугана. Она будет пытаться защищаться сарказмом или ледяным молчанием. Она будет ненавидеть каждую секунду здесь. Мне нужна её реакция. Нужно увидеть страх в этих голубых глазах, который она так яро прячет за дерзостью. Нужно доказать и ей, и самому себе, что я контролирую ситуацию. Всегда.

Альберт возвращается с планшетом и распечатками. Я сажусь в кресло, делаю вид, что изучаю цифры. На самом деле я слушаю. Жду звонка от службы безопасности, что она вошла в лифт. Жду тихого стука в дверь.

Час тянется мучительно. Я проверяю время. Она, конечно, будет тянуть до последнего. Собираться с духом. Придумывать линии защиты. Милая попытка.

Наконец, тихий сигнал на домофоне. Альберт смотрит на меня. Я киваю.

Она входит. Не в униформе. В простом летнем платье, того же синего оттенка, что и её папка. Наверное, единственное приличное, что у неё есть. Волосы собраны в небрежный пучок, с которого выбиваются непослушные светлые кудри. Она бледнее обычного. Но подбородок задран. Взгляд направлен куда-то в точку над моим плечом. Стоит на пороге, как солдат перед расстрелом, но солдат, который решил не опускать глаза.

– Войдите, Екатерина, – говорю я, не вставая. Голос нейтральный, деловой. – Закройте дверь.

Она выполняет. Делает два шага внутрь и останавливается, оглядывая комнату быстрым, оценивающим взглядом. Не восхищение. Констатация факта. «Да, богато. И что?»

– Вы хотели меня видеть, господин Рудин, – говорит она. В голосе – сталь. Дерзкая, прекрасная сталь.

– Ваша папка, – я указываю на неё взглядом. – Вы оставили её в лифте. В зоне, куда доступ стажёрам ограничен без сопровождения.

Она переводит взгляд на папку, потом обратно на меня. Глаза сужаются.

– Я спешила. Это была случайность. Больше не повторится.

– «Спешила», – повторяю я, встаю и медленно подхожу к консоли. Беру папку в руки. – Знаете, в нашем бизнесе случайности часто обходятся дорого. Уроненный ключ-карта, документ, оставленный на виду у гостя… Это – небрежность. А небрежности я не терплю.

Я делаю шаг к ней. Она не отступает, но я вижу, как напрягаются мышцы её шеи, как сжимаются кулаки по швам.

– Я принесла извинения, – говорит она, глотая. – Папка не содержала конфиденциальной информации. Только мои черновики.

– Это не имеет значения, – мой голос становится тише, интимнее, опаснее. Я уже в двух шагах от неё. – Имеет значение факт. Факт вашего неподобающего поведения. Бег по коридорам. Потеря имущества. – Я протягиваю ей папку. – Возьмите.

Она колеблется долю секунды, затем резко протягивает руку. Её пальцы касаются картона. В этот момент я не отпускаю папку. Наша встреча становится точкой физического контакта. Она дергает, я держу. Её взгляд, наконец, встречается с моим. В нём – вспышка чистой, неподдельной ярости.

– Вы делаете это специально, – шипит она.

– Делаю что? – моя улыбка холодная. – Возвращаю вам ваши вещи и провожу профилактическую беседу?

– Вы играете! Вы с самого начала…

– С самого начала что? – я перебиваю её, наконец, отпуская папку. Она чуть не падает, сделав шаг назад от неожиданности. – Вы решили, что можете сыграть со мной в свои игры? Устроиться сюда? Сблизиться с моей сестрой?

Её глаза расширяются. Она не ожидала, что я знаю про Дениз, знаю так много.

– Это не игра, – говорит она, и голос её дрожит. – Это моя работа. Моя стажировка.

– И прекрасная стажировка, – соглашаюсь я, делая ещё шаг. Теперь между нами меньше метра. Я вижу, как вздымается грудь под тонкой тканью платья. Чувствую исходящее от неё тепло, слышу её учащённое дыхание и… запах маракуйи. Проклятье! Опять этот запах, который сводит меня с ума. – Благодаря моей рекомендации.

Это попадание в цель. Она бледнеет ещё больше. «Как же ты не догадалась, глупая?» – кричит её потрясённый взгляд.

– Зачем? – вырывается у неё шёпотом.

Вопрос не о стажировке. Вопрос обо всём. О новогодней ночи. О переводе. Об этой погоне.

– Потому что ты сбежала, – отвечаю я, и впервые за этот разговор позволяю голосу сорваться в низкий, животный регистр. Всё притворство, весь деловой лоск спадают в одно мгновение. – Никто от меня не убегает. Никогда.

Я вижу, как по её лицу пробегает волна страха. Но вместе со страхом – и вызов. Она откидывает голову.

– Я не ваша собственность.

– Нет? – это уже не разговор. Это ритуал. Я закрываю последнюю дистанцию. Моя рука поднимается. Мои пальцы касаются её щеки. Кожа горячая, бархатистая. Она замирает, словно поражённая током. – А чья же?

Она пытается отстраниться, но её спина уже упирается в стену. Лифта рядом нет. Пути к отступлению отрезаны. В её глазах мелькает паника дикого зверя в клетке. И я наклоняюсь.

Поцелуй – это не вопрос. Это утверждение. Захват. Наказание и напоминание. Это жёстко, властно, без права на отказ. Я жду, что она будет биться, кусаться, отталкивать.

Но происходит нечто иное.

Сначала её губы неподвижны, холодны. А потом… потом в них просыпается ответ. Сначала робкий, потом всё более яростный. Её руки, сжимавшие папку, разжимаются. Папка с глухим стуком падает на пол. Её пальцы впиваются в ткань моего рукава, не отталкивая, а цепляясь. В её ответном поцелуе – вся накопленная за эти месяцы ярость, стыд, отчаяние и та самая животная страсть, которую она так яро в себе подавляла.

Это длится мгновение. Вечность.

Именно этого я и хотел. И именно этого я испугался.

Она вырывается первая. Отталкивает меня, не силой, а внезапной, леденящей слабостью, которая разливается по её лицу вслед за осознанием. На её губах, припухших от моего поцелуя, играет отражение комнатного света. В её глазах – ужас. Не передо мной. Перед собой. Перед той частью себя, которая только что мне ответила.

– Нет, – выдыхает она. Это даже не слово. Это стон.

И прежде чем я успеваю среагировать, схватить её, удержать – она разворачивается, хватает с пола папку и выбегает. Дверь за ней захлопывается.

Я остаюсь стоять посреди гостиной. Губы горят. В ушах – стук собственной крови. Я провожу языком по нижней губе, будто пытаясь уловить остатки её вкуса – маракуйя и гнев.

Контроль? Какой ещё контроль?

Она только что доказала, что самый страшный враг моего контроля – это она сама. И моя собственная, неутолимая потребность в этой молодой женщине.

Но игра не окончена. Она только началась по-настоящему. И теперь у меня есть неоспоримое доказательство: её ответ. Он принадлежит мне. Как и она. Рано или поздно.

Я подхожу к бару. Рука слегка дрожит, когда я наливаю воды. Предлог был найден. Реакция получена. Но результат… результат оказался взрывоопасным и совершенно непредсказуемым.

И, чёрт побери, мне это нравится.