Текст книги "Запах маракуйи. Ты меня не найдешь (СИ)"

Автор книги: Татьяна Никольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

Глава 19. Катя

Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках. Я бегу по коридору, пока не упираюсь в служебную лестницу. Только здесь, в бетонной коробке, пахнущей чистящим средством, я останавливаюсь, прислонившись лбом к прохладной стене.

Он здесь.

Он не просто где-то в Турции. Он здесь, в этом отеле. В моем отеле. Моем убежище, моей награде, моем новом начале. И он все знает. Этот взгляд в лифте был не вопросом. Это был приговор. «Я тебя нашел. Игра началась».

Приказ явиться в пентхаус – не приглашение. Это петля. Затянутая вокруг моей мечты с изящной, циничной точностью. Отказаться – значит подписать себе профессиональную смерть. «Несобранная, конфликтная, отказывается от общения с руководством». Моя безупречная анкета, мои усилия – все это рассыплется в прах из-за одного его каприза.

Значит, нужно идти.

Я поднимаюсь к себе в комнату. Она маленькая, но с видом на внутренний сад. Моя крепость. Я смотрю на разложенные на столе распечатки, на план проекта с Дениз, на открытый ноутбук. Все это настоящее. А он – призрак из кошмарного прошлого, которое я решила похоронить.

Нет. Он не призрак. Он слишком реален. Слишком… материален. Воспоминание о его руке на моем запястье в «Башне» прожигает кожу.

Я не надену униформу. Это будет выглядеть как полная капитуляция. Я выбираю простое синее платье, ткань чуть грубовата, но это моя броня. Я туго собираю волосы, но несколько упрямых кудряшек сразу выбиваются. Черт. Я смываю с лица следы дневной усталости, но не крашусь. Пусть видит меня такой – безоружной, но и без масок.

Ровно через час я стою у лифта, который ведет на приватные этажи. Со мной – сотрудник службы безопасности, молчаливый и непроницаемый. Конвоир. Меня не просто позвали. Меня доставили.

Дорога вверх занимает вечность.

Двери открываются прямо в прихожую пентхауса. Тишина. И роскошь, которая не кричит, а шепчет. Дорогие, приглушенные цвета, идеальные линии, воздух, пахнущий кожей и чем-то древесным. Запах власти. И денег.

Он сидит в кресле у окна, спиной к панораме моря, которое сейчас кажется бескрайним полем его владений. В руках у него планшет, он делает вид, что работает. Спектакль начинается.

– Войдите, Екатерина, – говорит он, не глядя. Голос ровный, деловой, ледяной. – Закройте дверь.

Я делаю два шага вперед и замираю, впиваясь взглядом в несуществующую точку за его плечом. Нужно собраться. Нужно быть сталью.

– Вы хотели меня видеть, господин Рудин.

Он поднимает глаза. Его взгляд скользит по мне, медленный, оценивающий. Не как мужчина смотрит на женщину. Как коллекционер на новое приобретение, в котором пытается обнаружить изъян.

– Ваша папка, – он указывает подбородком на консоль. – Вы оставили её в лифте. В зоне, куда доступ стажёрам ограничен без сопровождения.

Внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Он играет в начальника. Я должна играть в провинившуюся стажёрку.

– Я спешила. Это была случайность. Больше не повторится.

– «Спешила», – он повторяет моё слово, встаёт. Его движения плавные, хищные. Он подходит к папке, берёт её. – Знаете, в нашем бизнесе случайности часто обходятся дорого. Уроненный ключ-карта, документ, оставленный на виду у гостя… Это – небрежность. А небрежности я не терплю.

Он приближается. Я не отступаю, но каждая клетка моего тела кричит, чтобы я бежала. Я чувствую его запах. Дорогого парфюма и чего-то острого, мужского, опасного. Мой собственный подлый организм отзывается на этот запах дрожью, которую я с яростью пытаюсь подавить.

– Я принесла извинения, – голос хрипит. – Папка не содержала конфиденциальной информации. Только мои черновики.

– Это не имеет значения, – его голос опускается на полтона, становится приватным, проникающим под кожу. Он в двух шагах. – Имеет значение факт. Факт вашего неподобающего поведения. Бег по коридорам. Потеря имущества. – Он протягивает папку. – Возьмите.

Я протягиваю руку, мои пальцы хватаются за картон. Но он не отпускает. Мы держим папку с двух сторон. Глупая, унизительная борьба за кусок картона. Я дергаю. Он держит. И наши взгляды, наконец, сталкиваются впрямую.

В его глазах – не гнев. Азарт. Холодное, расчётливое удовольствие от игры. От моей загнанной позы.

– Вы делаете это специально, – вырывается у меня шипение. Я ненавижу, как дрожит мой голос.

– Делаю что? – уголок его рта подрагивает. – Возвращаю вам ваши вещи и провожу профилактическую беседу?

– Вы играете! Вы с самого начала…

– С самого начала что? – он перебивает, и его голос становится твёрдым, как сталь. Он отпускает папку так резко, что я чуть не падаю. – Вы решили, что можете сыграть со мной в свои игры? Устроиться сюда? Сблизиться с моей сестрой?

Удар ниже пояса. От неожиданности у меня перехватывает дыхание. Сестра? Как он…? Конечно, как он знает. Он знает всё. Я – открытая книга, которую он листает с презрительной усмешкой.

– Это не игра, – звучит слабо, глупо. – Это моя работа. Моя стажировка.

– И прекрасная стажировка, – соглашается он, делая последний, решающий шаг. Теперь он так близко, что я вижу мельчайшие прожилки в его радужках, тень ресниц. Чувствую тепло его тела. – Благодаря моей рекомендации.

Мир рушится окончательно. Не Ассоциация. Не удача. Не мой талант. Он. Он протянул руку в моё будущее и выдернул меня, как пешку, на свою доску. Всё, чего я добилась здесь, всё восхищение Дениз, весь восторг от работы – всё оказывается фальшивкой, частью его плана.

– Зачем? – шепчу я, и в этом одном слове – вся моя растерянность, боль и ярость за эти месяцы.

Его лицо меняется. Маска начальника спадает, обнажая что-то первобытное, неконтролируемое.

– Потому что ты сбежала, – его голос низкий, хриплый, это уже не голос Рудина-директора. Это голос того мужчины из той ночи. – Никто от меня не убегает. Никогда.

Его рука поднимается. Я жду пощечины, толчка. Но его пальцы касаются моей щеки. Прикосновение обжигающее, неожиданно нежное. Парализует. Вся моя сталь, все мои клятвы тают под этим прикосновением, как воск. Я не могу пошевелиться.

– Я не ваша собственность, – собираю я последние остатки мужества.

– Нет? – его шепот плетется по моей коже, как яд. – А чья же?

Задыхаюсь. Его лицо приближается. И в последний миг, перед тем как его губы касаются моих, во мне просыпается не страх. Гнев. Белый, всепоглощающий гнев на него, на себя, на эту несправедливость.

Поцелуй – это захват. Насилие. Наказание. Он жёсткий, властный, лишающий воли. Я должна оттолкнуть. Ударить. Укусить.

Но моё тело… моё предательское тело помнит. Помнит новогоднюю ночь, темноту, жар, его прикосновения. В глубине, под слоями стыда и ненависти, тлеет тот же огонь. И сейчас, от его поцелуя, он вспыхивает с ослепительной, постыдной силой.

Что-то во мне ломается. Сдавленный стон вырывается из моей груди. Мои губы, сначала сжатые в бессильной ярости, начинают отвечать. Неохотно, потом всё отчаяннее. Мои руки, сжимавшие папку, разжимаются. Я слышу, как она падает на пол. Мои пальцы впиваются в его рукав, не чтобы оттолкнуть, а чтобы… удержаться. Потому что земля уходит из-под ног. Потому что в этом поцелуе – вся наша извращённая, отравленная связь: ненависть, которая чувствуется как страсть, унижение, которое на вкус как сладость.

Это длится мгновение. Или целую жизнь.

Я прихожу в себя первой. От ощущения собственной слабости, от осознания того, что я только что сделала. Что оно во мне только что сделало.

Ужас, тошнотворный, с примесью безысходности, обрушивается на меня. Я отталкиваюсь от него не силой, а каким-то судорожным, животным рывком.

– Нет, – это стон, полный самоотвращения.

Я не вижу его лица. Не могу. Я наклоняюсь, хватаю с пола папку – этот проклятый символ всего – и бегу. К двери. К выходу. Из его логова. Из плена его запаха, его власти, из плена самой себя.

Я выскакиваю в лифт, тычу в кнопку своего этажа. Только когда двери смыкаются, я позволяю себе дрожать. Всё тело бьёт крупная дрожь. Губы горят. На них – вкус его губ и вкус моего позора.

Я проиграла. Снова. Самой себе.

Он знал. Он всегда знал, где моя слабость. И я только что подтвердила это ему.

Стажировка, мечта, карьера – всё это теперь висит на волоске. Не потому что он уволит. А потому что я сама, своим собственным телом, своим откликом, дала ему над собой власть, против которой мой разум бессилен.

Лифт останавливается. Я выбегаю в коридор своего корпуса, торопясь добраться до комнаты, до своей маленькой, ненадёжной крепости. Но я знаю – стены не спасут. Потому что самое страшное чудовище теперь не снаружи. Оно внутри меня. И оно отзывается на его прикосновения.

Глава 20. Дамир

Она снова убежала.

Стою посреди гостиной, и по жилам всё ещё разливается горячий адреналин, замешанный на ярости и триумфе. И на чём-то ещё. На чём-то, что заставляет мой пульс биться в висках тяжёлыми, глухими ударами.

Её ответный поцелуй.

Он не был поддакиванием, не был капитуляцией. Это был выстрел. Взрыв той самой дикой, неподконтрольной энергии, которую она так упорно в себе подавляет. Она ненавидела себя в этот момент. Я видел этот ужас в её глазах, прежде чем она сорвалась с места. Но факт остаётся фактом: её тело помнит. Оно признаёт моё. В нём живёт тот же голод.

И это одновременно и бесит, и опьяняет.

Она думает, что выиграла время, сбежав. Она ошибается. Она просто дала мне новую информацию к размышлению. Новый повод для следующего хода. Охота входит в самую интересную фазу: когда добыча начинает вести себя непредсказуемо.

Я подхожу к бару, наливаю виски. Пью залпом. Тепло растекается по груди, немного притупляя острые грани внутри, но не заглушая их полностью. Ничто не может заглушить этот вкус на моих губах – вкус её ярости и маракуйи.

Нужно сменить обстановку. Вывести её из состояния защищающейся мыши. Показать, что игра может вестись на разных полях. И мне в голову приходит идея. Идеальная по своей простоте и коварству.

Максим.

Мой старый друг, точнее, товарищ по бунтарской юности в Москве. Он сейчас в Анталье, у него тут пара концертов в рамках тура. Громкий, харизматичный, не обременённый излишними комплексами рок-музыкант и композитор, который добился всего сам, приехав в Москву откуда-то с юга. Как и она. Эта мысль почему-то режет.

Но Максим – идеальный элемент. Он разбавит токсичную концентрацию между мной и Катей. Создаст видимость неформальной, светской встречи. А главное – я смогу наблюдать за ней в новой роли. Не стажёрки, не жертвы преследования, а… женщины в обществе. Как она будет держаться? Будет ли пытаться использовать Максима как щит?

И Дениз. Моя умная, независимая сестра, которая уже слишком много времени проводит с Катей. Лучше держать их на виду. И пусть Максим, со своим обаянием барда-бунтаря, немного отвлечёт Дениз от её революционных идей в гостеприимстве. Направит её энергию в более безопасное, личное русло.

Я набираю номер Максима.

– Рудин! – в трубке раздаётся его хриплый, всегда слегка весёлый голос. – Султан Антальи снизошёл до смертного?

– Заткнись, Макс. Ты свободен завтра вечером?

– Для тебя – всегда. Хочешь билеты на концерт? В первой камере хранения полно девушек, представляю тебя их счастливым обладателем.

– Не нужны мне твои фанатки. Приезжай ужинать. Ко мне. Буду я, Дениз и… одна наша стажёрка, перспективная. Русская. Интересная девочка.

На другом конце провода повисает короткая, заинтересованная пауза.

– «Интересная девочка» от Дамира Рудина? Мировое событие. Я в шоке. Буду, конечно. Любопытно глянуть на ту, что смогла заинтересовать этакий монолит.

Я бросаю трубку, слегка раздражённый его тоном. Затем звонок в службу шефа-повара: ужин на четверых на приватной террасе моего пентхауса завтра в восемь. Лёгкие средиземноморские закуски, рыба, белое вино. Ничего тяжёлого, ничего обязывающего. Фон.

Потом звонок Дениз. Она поднимает трубку сразу, в её голосе – привычная тёплая насмешка.

– Братик! Альберт сказал, ты вернулся. Устроил тут, слышно, переполох среди стажёров.

Она знает. Конечно, знает. В этом отеле для неё нет секретов.

– Всё в рамках трудовой дисциплины, – сухо парирую я. – Случайный инцидент. Кстати, завтра ужин у меня. Будет Максим Вольский, помнишь, мой друг?

– Рок-звезда? – в голосе Дениз мгновенно просыпается любопытство. – Тот самый, чей саундрек к нашему совместному фильму с Россией стал хитом? И про которого ты говорил, что он из грязи в князи? Конечно, помню!

– Будет он. И ты. И… та самая стажёрка, Сокольская. Её идеи по молодёжному проекту тебе понравились, так что считай это неформальным мозговым штурмом. В расслабляющей обстановке.

Со стороны Дениз – лёгкое, едва уловимое замешательство. Она умна. Слишком умна, чтобы не почувствовать подвох.

– Дамир… это не слишком? После того, как ты её, по слухам, чуть не съел в лифте?

– Слухи преувеличены, – говорю я, и в голосе сама собой появляется сталь. – Она – перспективный кадр. И я хочу посмотреть, как она держится вне рабочих стен. Всё. Будешь?

– О да, – отвечает она после паузы, и в тоне снова появляется озорство. – Буду. Мне уже интересно.

Весь следующий день я провожу в разъездах и совещаниях, но на заднем плане сознания постоянно маячит вечер. Я ловлю себя на том, что отдаю Альберту странные указания: «Убедись, что на террасе нет сквозняка». «Скажи сомелье, чтобы подобрал что-то не слишком терпкое, фруктовое». Для кого эти заботы? Для Дениз? Для Максима? Нет.

К восьми я уже на террасе. Стол накрыт безупречно. Вид на заходящее солнце, окрашивающее море в золото и пурпур, должен впечатлять. Я проверяю себя в отражении стеклянной двери: тёмные брюки, лёгкая белая рубашка с расстёгнутым воротом, никаких пиджаков. Неформально. Контролируемо неформально.

Первыми приходят Дениз и Катя.

Дениз – в лёгком платье цвета шафрана, с распущенными волосами. Она выглядит оживлённой, её глаза блестят от любопытства. А рядом… Катя.

На ней простое платье синего цвета («Любимый цвет?» – мелькает в голове), которое оттеняет бледность её кожи и голубизну глаз. Волосы убраны, но непокорные кудри обрамляют лицо. Она избегает смотреть на меня напрямую, её взгляд скользит по террасе, по виду, по столу, цепляясь за что угодно, только бы не встретиться с моим. В её осанке – готовность к бою. Она напоминает загнанного, но не сломленного зверька, который решил, что будет драться до конца.

– Братик, какая красота! – Дениз тянется поцеловать меня в щеку. Катя стоит в полушаге, молча.

– Дениз. Екатерина, – киваю я им. – Проходите. Максим вот-вот должен быть.

Мы садимся. Возникает тягостная пауза. Катя изучает свою салфетку. Дениз, спасая ситуацию, начинает расспрашивать меня о делах в Москве. Я отвечаю односложно, наблюдая краем глаза, как Катя напряжена. Каждое движение её рук, каждый вздох. Она здесь, в моей ловушке, и знает об этом. И ненавидит это.

Появляется Максим.

– Приветствую гарем султана! – раздаётся его голос с порога. Его английский ужасен, но вполне понятен.

Он входит, как ураган: в потрёпанной кожаной куртке поверх чёрной футболки, в джинсах, его тёмные волосы слегка растрёпаны. Он несёт с собой запах дороги, сигарет и энергии, которая заполняет собой всё пространство.

– Максим, – встаю я, чтобы пожать ему руку. – Знакомься, моя сестра, Дениз.

Максим поворачивается к Дениз, и я вижу, как его насмешливое выражение меняется. Его взгляд, быстрый, оценивающий, задерживается на ней чуть дольше, чем того требует приличие. И в нём нет привычного ему похабного интереса. Есть искреннее, неподдельное восхищение.

– Дениз… – произносит он её имя, будто пробуя на вкус. – Честь имею. Твой брат много хорошего о тебе рассказывал. Хотя, учитывая, что это он, «хорошее» – понятие относительное.

Дениз смеётся, и в её смехе – лёгкий, музыкальный звон. Она протягивает ему руку, и он пожимает её, но его взгляд не отрывается от её лица.

А потом он поворачивается к Кате.

– А это, должно быть, та самая «интересная девочка», – говорит он по-русски, и его взгляд становится профессионально-заинтересованным. – Максим.

– Катя, – она поднимает на него глаза, и в них мелькает что-то вроде облегчения. Потому что он – не я. Потому что он говорит по-русски, и в его акценте – родные, южные нотки. – Сокольская.

– Землячка! – радостно восклицает Максим, и его лицо озаряется улыбкой. – Я слышал, ты в стажёрах тут? Катя из какого места?

И они начинают говорить на русском. О России, о Краснодаре, о том, как странно встретить кого-то оттуда среди всей этой турецкой роскоши. Катя постепенно оттаивает. Она даже улыбается, коротко, сдержанно. И я наблюдаю. Наблюдаю, как она разговаривает с другим мужчиной. С мужчиной, который знаменит, харизматичен и явно ей симпатизирует. И внутри закипает что-то тёмное и неприятное. Это не ревность. Это… раздражение. Нарушение моего плана. Она не должна так легко расслабляться. Она должна быть настороже.

Я перевожу взгляд на Дениз. Она тоже смотрит на Максима. И в её глазах – не просто вежливый интерес. Там живёт тот же огонь, что и в её разговорах о новых проектах: азарт, вызов, любопытство. Максим что-то говорит ей по-английски, откинув голову назад, и она смеётся, прикрыв рот рукой.

И тут это раздражение внутри меня удваивается, обретая чёткую форму. Нет. Это не входит в мои планы. Дениз не должна смотреть так на такого, как Максим. Вольного, непредсказуемого, живущего в автобусе и гостиничных номерах. Он – не её мир. Он – искра, которая может спалить всё.

Ужин продолжается. Катя, почувствовав, что не является центром моего внимания (потому что сейчас мое внимание приковано к Дениз и Максиму), немного расслабляется. Она даже вступает в разговор о туризме, о восприятии России здесь, в Турции. Она говорит умно, чётко. Максим слушает её, подперев голову рукой, и кивает.

– Здорово мыслишь, землячка, – говорит он. – У Рудина, выходит, не только красивые стажёрки, но и умные.

Его слова – как лёгкая пощёчина. «Красивые стажёрки». Он сводит всё к банальному. Унижает её ум, её амбиции до уровня внешности. Я вижу, как Катя слегка отстраняется, и её лицо снова становится закрытым.

– Катя не просто «стажёрка», – вдруг, резко, вступаю я в разговор. – Она разрабатывает проект для Дениз. И показывает выдающиеся результаты.

Все замолкают, смотрят на меня. Катя смотрит на меня с нескрываемым удивлением. Зачем я её защищаю? Сам не знаю. Может, просто чтобы поставить Максима на место. Чтобы напомнить всем, в чьей вотчине мы находимся. И кто здесь хозяин положения.

– О, прости, не хотел умалить, – легко отмахивается Максим, но его глаза становятся хитрыми. Он всё понял. Понял мою непрошеную ревность. И его это забавляет. – Тогда тем более почётно познакомиться, Катя.

Остаток ужина проходит в напряжённой, фальшиво-лёгкой беседе. Я наблюдаю. За Катей, которая, поймав мою защиту, теперь смотрит на меня с ещё большим подозрением. За Дениз, которая всё больше погружается в разговор с Максимом, забывая о еде. За Максимом, который уже забыл о Кате и смотрит на мою сестру так, как не должен смотреть ни один мужчина, не имеющий на неё прав.

Когда ужин заканчивается, и женщины уходят – Дениз с сияющими глазами, Катя с торопливым, облегчённым «спокойной ночи» – я остаюсь на террасе с Максимом.

Он наливает себе ещё вина, закуривает.

– Ну что, султан, – говорит он, выпуская струйку дыма. – «Интересная девочка» и правда интересная. А сестра у тебя – просто бомба. Умная бомба.

– Дениз не в твоём вкусе, Максим, – говорю я тихо, но так, чтобы каждое слово было отчеканено из льда.

Он медленно поворачивает голову ко мне, и в его глазах исчезает всякое веселье.

– Это что, предупреждение?

– Это констатация факта. Ты – проходящее увлечение. Она – моя сестра. И дочь Кая Озкана. Не делай из неё свою фанатку.

Он молчит секунду, потом усмехается, но в усмешке нет тепла.

– Понял. Ценный кадр – можно. Сестра – нельзя. Чёткие правила, как я и ожидал от тебя. Не переживай, Рудин. Я просто поболтал с красивой девушкой. – Он допивает вино и встаёт. – А насчёт твоей стажёрки… Будь осторожен. Такие, как она, не ломаются. Они… взрываются. И обжигают.

Он уходит. Я остаюсь один в темноте, на своей террасе, с видом на тёмное, бескрайнее море.

Игра усложнилась. Появилась новая переменная, которую я сам, по неосторожности, ввел в свою же игру, – Максим. И он уже успел всё расставить по своим местам: увидел моё раздражение, её страх, интерес Дениз.

Катя думает, что ужин был для неё испытанием. Она и не подозревает, что настоящее испытание только что началось. Для меня. Потому что я только что понял две вещи, которые не вписываются ни в какой план.

Первое: вид того, как другой мужчина смотрит на Катю с искренним интересом, вызывает во мне неконтролируемую, глупую ярость.

И второе: вид того, как Максим смотрит на Дениз, вызывает во мне первобытный, братский ужас.

Охотник сам попал в капкан собственных интриг. И капкан начинает захлопываться.