Текст книги "Запах маракуйи. Ты меня не найдешь (СИ)"

Автор книги: Татьяна Никольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

Глава 57. Катя

7 июня. Денису исполняется год. Мы отмечаем это в нашей бутовской крепости – торт со свечкой-единичкой, который он тут же пытается размазать по всему лицу и волосам, новые игрушки, воздушные шары. Лиза снимает всё на телефон, смеётся до слёз. Он уже уверенно топает, держась за мою руку, и произносит целый набор загадочных, но очень важных для него слов: «мама», «дай», «бах!», «ням-ням» и, после долгих тренировок Лизы, почти узнаваемое «тятя» – тётя.

Глядя на его счастливое, перепачканное кремом личико, я понимаю: ему мало этого. Ему нужен мир. Не наш уютный, запертый мирок с прогулками до лесопарка и обратно, а что-то большее. Первое, настоящее впечатление.

А мне, переживший недавний шок узнавания в парке, мне нужно увеличить расстояние хотя бы на время. Почувствовать себя в еще большей безопасности, стереть эту встречу из памяти, забить её новыми впечатлениями.

И я знаю, что это должно быть. Море.

Не то море, что я знала. Не бирюзовое, пахнущее олеандрами и роскошью, обрамлённое шикарными отелями Антальи. Нет. Настоящее море. Простое. Великое. Серое или синее – не важно. То, что шумит, дышит, меняет цвет и бесконечно. То, перед чем чувствуешь себя песчинкой и частью чего-то вечного одновременно.

Я начинаю планировать как операцию. Цель: побережье Чёрного моря. Не Сочи с его гламуром и толпами. Не Анапа с её шумом. Что-то тихое, забытое, советское. Место, куда не поедут те, чей мир вращается вокруг пафоса и денег.

Я нахожу его в глубинах интернета: пансионат «Волна». В двух часах езды от Сочи, в сторону Абхазии. Старое трёхэтажное здание 60-х годов, недавно отремонтированное, но без изысков. Фотографии показывают пустой галечный пляж, сосны, спускающиеся к воде, и террасу со старыми плетёными креслами. Тишина. Покой. Никаких «всё включено», аниматоров и баров с коктейлями. Идеально.

Я бронирую номер на вторую неделю июня, на самое начало сезона, когда ещё нет жары и толп. Беру самый простой, на первом этаже, с выходом в сад. Планирую маршрут: ночной поезд до Адлера (отдельное купе, чтобы не беспокоить других), потом такси до «Волны». Никаких следов в авиарегистрах. Минимум цифрового следа.

Лиза, когда я рассказываю ей, хмурится.

– Кать, ты уверена? Так далеко, одна с ребёнком…

– Он должен увидеть море, Лиза. Не на картинке. Вживую.

– А если… – она не договаривает, но я знаю, о чём она. О тени, которая может настигнуть нас где угодно.

– Там тихо, – говорю я твёрдо, больше убеждая себя. – Там нас никто не найдёт. Это не Анталья. Это – другая планета.

Я покупаю всё необходимое: новый дорожный горшок, складную коляску-трость, детский солнцезащитный крем и панамку на завязках. Упаковываю чемодан, проверяю список десять раз. Каждая деталь продумана. Это моя вылазка за пределы крепости. Первая за долгое время.

В день отъезда я кладу спящего Дениса в переноску, он даже не просыпается. Лиза везёт нас на вокзал, её лицо бледное от волнения.

– Ты позвонишь, как приедешь? Каждый день?

– Буду звонить каждый день, – обещаю я, целую её в щёку. – Не волнуйся. Всё будет хорошо.

Я поднимаюсь в вагон, нахожу своё купе. Укладываю Дениса на нижнюю полку, устраиваюсь рядом. Поезд трогается, Москва начинает уплывать за окном – сначала фасады, потом промзоны, потом дачи и леса.

Денис просыпается, садится, прижавшись ко мне, и смотрит в окно широко раскрытыми глазами. Для него это – новое чудо. Мир, который движется.

А я сижу, обняв его, и смотрю в ту же темноту.

– Всё будет хорошо, – шепчу я ему, чувствуя, как его маленькое, тёплое сердце бьётся в унисон с моим. – Мы едем к морю. Это подарок тебе. Только тебе.

И пытаюсь убедить себя, что этот подарок облегчит мою боль. Боль, смешанную с тоской к тому, кого я недавно видела совсем рядом...

Глава 58. Дамир

Дениз входит в мой кабинет без стука. Это её почерк – прямолинейный, не терпящий возражений. Я поднимаю взгляд от контракта, который не могу прочесть уже час – буквы сливаются в серую массу.

Она останавливается посреди комнаты, оглядывается. Взгляд её скользит по стеллажам с архитектурными макетами, по чёрной доске с застывшими графиками. Он останавливается на мне.

– Боже, Демир, – говорит она тихо. – Ты выглядишь как смерть.

Я пытаюсь натянуть на лицо подобие улыбки, но мышцы не слушаются. Она права. Я не спал нормально с того дня в парке. Образ не отпускает. Женщина в белом. Коляска. Исчезновение. Он встроился в меня, как вирус, отравляя всё.

– Работа, – отмахиваюсь я, отодвигая от себя папку. – Что привело? Нежданный аудит фонда?

– Ты привёл, – говорит она, подходя ближе к столу. Она не садится. Стоит, как обвинитель. – Я смотрю на тебя и вижу эффективную, мрачную машину. Ты дышишь цифрами, ешь отчёты, спишь с калькулятором под подушкой. Где ты, брат? Где человек, который когда-то смеялся так, что стекла звенели? Который мог сорваться в горы на рассвете просто потому, что захотел?

– Он вырос, – хрипло говорю я. – Он понял, что смех и горы – роскошь. Мир строится на других вещах.

– На каких? На этих? – она резким жестом указывает на всю комнату, на символы моего успеха. – Ты выиграл, Демир! Ты вырвался! У тебя своё дело, свой отель, своя жизнь! Почему ты живёшь в ней, как в камере смертника, отсчитывая дни?

Её слова бьют точно в цель. В ту самую пустоту, которую я сам не могу ничем заполнить. Гнев, старый и знакомый, начинает шевелиться где-то на дне.

– Что ты хочешь услышать, Дениз? Что я счастлив? Я не счастлив. Я – функционален. И это больше, чем у многих.

– Это – ничто! – её голос повышается, в нём слышны слёзы ярости и боли. – Ты выиграл войну с отцом и проиграл сам себе! Ты уничтожил своего внутреннего тюремщика и сам сел на его место! Посмотри на себя!

Она подходит вплотную к столу, упирается в него ладонями.

– И не начинай про неё. Не смей. – Она видит, как я напрягся. – Я знаю, что ты ищешь. Ты ищешь её до сих пор. Но ответь мне честно, брат, глядя мне в глаза: ты ищешь её для любви? Чтобы сказать, как ты скучал? Чтобы попросить прощения?

Я не могу ответить. Потому что не знаю. Любовь… это слово кажется теперь таким же абстрактным и далёким, как те самые горы.

– Ты ищешь её как доказательство, – выдыхает она, и в её голосе звучит горькая, беспощадная правда. – Как живой трофей. Чтобы подтвердить себе, что твой бунт, твоя боль, всё это дерьмо, через которое ты прошёл, было не зря. Что ты смог. Даже её вернуть. Это не любовь, Демир. Это – мания. Это продолжение войны другими средствами. Пока ты не поймёшь разницу – ты её не найдёшь. А если найдёшь… – она делает паузу, и её глаза становятся тёмными, почти чёрными от серьёзности, – …ты разрушишь. Окончательно. И её. И себя. И всё, к чему прикасается это твоё… желание обладания.

Она говорит то, что я сам боялся себе признать. Но слышать это из её уст – всё равно что сорвать с раны последнюю корку. Больно. Унизительно. И… освобождающе.

– Что же мне делать? – слышу я свой собственный, сломанный голос. Я не планировал это говорить. – Забыть? Как?

– Не забыть. Осознать, – говорит она мягче. Она обходит стол и садится на его край рядом со мной. Берет мою руку в свои. Её ладони тёплые. – Тебе нужно остановиться. Выдохнуть. Услышать что-то кроме биржевых сводок и шепота своих демонов.

– И что, по-твоему, я должен услышать?

– Море, – говорит она просто. – Тебе нужно услышать море, брат.

Я смотрю на неё, не понимая.

– Я не в курортном настроении, Дениз.

– Я не спрашиваю. Я заявляю. Я уже всё организовала. – В её тоне снова звучит непоколебимая решимость. – Через три дня мы летим в Сочи. Не в пятизвёздочный ад с конференц-залами. В тихий, старый пансионат. «Волна». Никакого интернета. Никаких звонков. Только ты, я, воздух и море. На неделю.

Это уже не просьба. Это – интервенция. Сестра, видящая, что брат тонет, протягивает жёсткую руку помощи. И я понимаю, что у меня нет сил сопротивляться. Потому что она права. Я зашёл в тупик. Я уничтожаю себя этой погоней за призраком, который, возможно, и существует лишь в моей измученной голове.

– «Волна», – повторяю я. Глупое, простое название.

– Да. Там тихо. Там можно подумать. Или не думать вовсе. Просто быть.

Я закрываю глаза. Образ из парка – последний, самый яркий – всплывает перед глазами. Может, это и правда был мираж. Может, моему мозгу просто нужно отключиться. Сбросить напряжение. И тогда эти видения прекратятся.

– Хорошо, – говорю я, не открывая глаз. – Хорошо. Поехали.

Через три дня я, как послушный автомат, следую за ней в аэропорт, в самолёт, в такси, которое увозит нас из шумного Адлера по извилистой дороге вдоль берега. Я молчу всю дорогу. Дениз не давит. Она просто есть.

«Волна» возникает неожиданно – трёхэтажное белое здание советской постройки, утопающее в зелени сосен и эвкалиптов. Никакого пафоса. Никаких лимузинов у входа. Тишина. И сквозь неё – далёкий, низкий, непрерывный гул. Море.

Нас поселяют в смежные номера на втором этаже. Мой – простой, почти аскетичный. Деревянная мебель, белые стены, балкон с видом не на море, а на сад. Но его запах, солёный и влажный, проникает повсюду.

Первые два дня я просто сплю. Вырубаюсь как убитый, просыпаюсь только для того, чтобы поесть что-то простое в столовой пансионата и снова рухнуть в кровать. Организм сдаётся, наконец получив разрешение на капитуляцию.

На третий день я выхожу на балкон. Утро. Воздух чист и прохладен. И я слышу его – не просто шум. А голос. Глубокий, размеренный, древний. Прибой. Он не требует ничего. Не судит. Он просто есть. Он был здесь до меня и будет после.

Я стою так, может, час. И впервые за много месяцев в голове не крутятся цифры, не мелькает её образ, не звучат голоса отца или партнёров. Есть только этот рокот. И тишина внутри, которая наступает после долгой, изматывающей бури.

Дениз находит меня там. Молча ставит рядом чашку с крепким кофе. Мы стоим плечом к плечу, смотрим в зелень сада, слушаем море.

Она силой выдернула меня из петли, в которую я сам затягивал шею. И привезла к тому, что больше любого из нас. К вечному. К простому.

Возможно, она права. Возможно, мне нужно было не найти её, а потерять самого себя – того старого, одержимого, слепого. И начать слушать. Не сводки. А море. И, может быть, тогда я услышу и что-то ещё. Что-то, что скажет мне, что делать дальше.

Я делаю глоток кофе. Он горький, настоящий.

– Спасибо, сестрёнка, – говорю я тихо.

Она просто кладёт свою руку поверх моей на перила балкона. И молчит.

Интервенция, кажется, началась.

Глава 59. Катя

Дорога от Адлера занимает меньше часа, но кажется, что мы пересекли несколько климатических зон. Из влажной, субтропической духоты Сочи выезжаем в более прохладный, почти горный воздух. Сосны становятся выше, небо – яснее, а в открытые окна такси уже врывается не запах шашлыка, а чистый, солёный бриз с примесью хвои.

«Волна» появляется за поворотом. Непритязательное трёхэтажное здание белого цвета, похожее на огромный куб сахара, поставленный среди зелени. Никаких стеклянных фасадов, фонтанов или швейцаров. Только вывеска с потрескавшейся голубой волной и звонок у деревянной двери. Идеально.

Администратор – женщина лет пятидесяти в вязаной кофте – встречает нас без лишней суеты. Проверяет бронь, кивает.

– У вас номер на первом этаже с видом на море. Из коридора есть выход в сад. Как раз для мамочки с малышом, – говорит она, выдавая ключи на брелоке в виде якоря. Никаких электронных карт. Простой ключ. Моё сердце, сжатое в комок за всю дорогу, делает первый, неуверенный вздох облегчения.

Номер небольшой, скромный. Две односпальные кровати, шкаф, столик, телевизор с толстым экраном. Но всё безукоризненно чисто. На столе – букетик полевых цветов в простой стеклянной банке. И главное – широкое окно, а за ним… за ним оно.

Море.

Не ярко-голубое, как на открытках. Сегодня оно цвета стали, с серебристыми бликами под еще низким июньским солнцем. Широкое, мощное, бесконечное. Оно не бурлит, а тяжело, размеренно дышит, накатывая на гальку низким, бархатным гулом. Этот звук мгновенно наполняет комнату, вытесняя из неё остатки дорожного напряжения.

Денис, которого я выпускаю из переноски, замирает на полу, уцепившись за мою ногу. Он смотрит в окно, его глаза становятся огромными. Он тянет ручку.

– Мо… – пытается он сказать. Потом просто тычет пальцем и издаёт восторженный, немой звук: «А-а-а!»

– Да, сынок, море, – говорю я, поднимаю его на руки и подношу к окну. – Видишь? Это оно.

Мы стоим так, может, десять минут, просто смотрим. Он показывает на пролетающую чайку, на мачту рыбацкой лодки вдали. В его теле нет ни капли страха, только жадное, всепоглощающее любопытство. И глядя на него, я чувствую, как и во мне что-то оттаивает. Каменная скорлупа трескается.

Распаковываюсь быстро. Вешаю наши вещи в шкаф, расставляю детские принадлежности на тумбочке. Это уже ритуал, знакомый и успокаивающий. Здесь, в этой простоте, он ощущается не как часть осады, а как часть жизни. Нормальной жизни.

Потом мы идём гулять. Не на пляж сразу – я берегу его от прохладного ветра. Мы идём по территории пансионата. Она утопает в старом, запущенном саду: разросшиеся олеандры, кривые сосны, заросли дикого винограда. Дорожки посыпаны мелкой галькой. Денис топает по ним, то и дело приседая, чтобы поднять какую-нибудь необычную шишку или камешек.

Мы почти одни. Встречаем пару пенсионеров, мирно читающих на лавочке, и женщину с девочкой лет пяти, которая кормит хлебом наглых воробьёв. Никто не смотрит на нас с излишним интересом. Мы – просто мама с ребёнком. Одна из многих. Это ощущение – быть невидимой, обычной – настолько непривычно и сладко, что у меня к горлу подкатывает комок. Я дышу полной грудью, и воздух пахнет свободой.

Возвращаемся в номер. Денис, нагулявшись, засыпает почти мгновенно, убаюканный мерным шумом прибоя. Я накрываю его лёгким одеялом, сажусь на свою кровать и набираю Лизу.

Она поднимает трубку после первого гудка.

– Кать? Ты на месте? Всё хорошо?

– Всё прекрасно, Лиз. Мы тут.

– Какое оно? Море? – в её голосе слышится такая тоска и такое участие, что мне хочется её обнять.

– Серое, большое, шумное. И… спокойное. Очень спокойное.

– А Денис?

– В восторге. Спит сейчас, приложив ухо к шуму, наверное. – Я рассказываю ей про номер, про сад, про пенсионеров. Говорю тихо, чтобы не разбудить сына, и каждое слово, произнесённое вслух, делает это место ещё более реальным, ещё более нашим.

– Слушай, а там… спокойно? – она понижает голос, и я знаю, о чём она.

– Пусто, – отвечаю я честно. – И тихо. Такая тишина, будто весь остальной мир остался за поворотом горы. Мы в безопасности, Лиза. Я чувствую.

Мы болтаем ещё минут десять. Она рассказывает про работу, про соседку, которая снова заливала её сверху, про свои планы на выходные. Обычный, бытовой, милый трёп. Связь с домом. С той жизнью, которая ждёт нас обратно и которая теперь кажется не крепостью, а просто… домом.

Отключаю телефон. Лежу на кровати, слушаю дыхание сына и непрерывный, древний рокот волн. Мысль, которая приходит в голову, настолько проста и ясна, что в неё даже не нужно верить – это факт: «Мы в безопасности».

Здесь. Сейчас. На краю этой бескрайней, равнодушной и прекрасной воды. Никто нас не ищет. Никто не знает, где мы. Мы можем просто быть. Я могу просто быть мамой, которая показывает сыну море. Без оглядки. Без страха.

Я закрываю глаза. За два года я впервые позволяю мышцам спины полностью расслабиться, плечам – опуститься, дыханию – стать глубоким и ровным. Шум моря обволакивает, как тёплое одеяло. Он не заглушает страхи – он просто делает их маленькими и неважными перед лицом этой вечности.

Денис во сне что-то бормочет и переворачивается на другой бок. Я улыбаюсь, не открывая глаз.

Всё хорошо. Мы приехали. Мы дома. Хотя бы на эту неделю.

Глава 60. Дамир

Пансионат «Волна» угнетает своей простотой. Нет консьержа, который шепотом сообщает последние биржевые сводки. Нет будильника, встроенного в прикроватную панель. Даже Wi-Fi здесь – капризный призрак, появляющийся только в холле. В моём номере пахнет старым деревом, чистым бельём и слегка сыроватым воздухом с моря. Тишина не просто отсутствие звука. Она – материальна. Она давит на барабанные перепонки после многолетнего гула мегаполиса.

Я чувствую себя не в своей тарелке. Как дикое животное, загнанное в слишком чистую, стерильную клетку. Мой разум, отточенный на решении сложных задач, беспомощно буксует. Ему нечего анализировать, нечего контролировать. Только сосны за окном, бесконечный рокот и собственная, неприкаянная пустота.

Дениз, кажется, наслаждается моим дискомфортом. Она видит, как я нервно похожу по комнате, бесцельно листаю единственную потрёпанную книгу в тумбочке (сборник рыболовных советов 1982 года), пялюсь в пустой телевизор.

– Завтра на рассвете сходим на пляж, – заявляет она вечером, заглядывая в мой номер. Она уже в пижаме, с чашкой травяного чая.

– На рассвете? Зачем? Здесь и днём никого нет.

– Именно за этим. Чтобы никого не было. Чтобы ты, наконец, перестал быть Дамиром Рудиным, владельцем отеля «Узник». Чтобы ты просто… был. Подышал. Послушал.

Я ворчу что-то невнятное про сон и холод, но сопротивляться нет сил. Её интервенция тотальна. Я сдаюсь.

Утро наступает синее и холодное. Я натягиваю свитер, выхожу в коридор. Дениз уже ждёт, закутанная в огромный палантин. Она молча кивает, и мы выходим через тихий холл на улицу.

Воздух обжигающе свеж. Он пахнет йодом, мокрыми водорослями и чем-то первозданным, чего нет в городе. Небо на востоке только начинает светлеть, окрашиваясь в перламутровые, сиреневые тона. Мы спускаемся по каменной лестнице, ведущей прямо к пляжу. Галька хрустит под ногами.

Пляж пуст. Совершенно. Только длинная полоса серой гальки, тёмная, почти чёрная вода и небо, постепенно разгорающееся. Шум прибоя здесь громче, основательнее. Он заполняет собой всё пространство, становясь единственным звуком во вселенной.

Дениз останавливается у самой кромки воды, зябко поёживается.

– Ветер холодный. Я тут окоченею в своём палантине. Схожу за курткой, ладно? – говорит она, стуча зубами. – Не вздумай сбежать от меня за это время, – смеется она.

Я киваю и делаю несколько неуверенных шагов по мокрому, плотному песку у самой воды. Холодная влага просачивается через тонкую подошву кроссовок. Я замираю, глядя на пенную полосу, которая набегает и отступает, набегает и отступает. Ритмично. Гипнотически.

И вдруг – накатывает. Чувство. Острое, щемящее, физическое ожидание. Как будто я стою не на пустом пляже, а на пороге чего-то огромного, что вот-вот должно случиться. Сердце сжимается странной, сладковатой болью. В горле перехватывает. Это не страх. Это… предвкушение. Древнее, как сам инстинкт. Как будто все нити моей запутанной, бессмысленной жизни вдруг натянулись и указывают сюда, на эту точку в пространстве и времени.

Я поднимаю взгляд от воды. Смотрю вдоль берега. Налево – пляж уходит в туманную дымку рассвета, к скалам. Направо…

Направо, метров за пятьдесят, где галька сменяется крупными валунами, стоит человек.

Женщина.

Она стоит спиной ко мне, смотрит на море. На ней лёгкая, светлая ветровка. Светлые волосы, небрежно собранные, выбиваются из-под капюшона. И у неё… у неё сбоку маленькая, компактная коляска.

Время останавливается. Шум моря превращается в оглушительный гул в ушах. Я не дышу. Это – не мираж. Это не игра рассветного света. Это слишком подробно. Слишком реально. Каждая деталь – угол плеча, изгиб спины, даже манера чуть склонить голову набок – бьёт в мозг, как удар током.

Катя.

Всё, что Дениз говорила, все её намёки, её странная тревога, её настойчивое желание привезти меня именно сюда, в эту глушь… Всё это сходится в одну, ослепительную, невозможную точку.

Она здесь. На том же самом пустом пляже. В то же самое утро.

Я делаю шаг. Галька хрустит под ногой. Она, будто почувствовав вибрацию или просто инстинктивно, медленно оборачивается.

Рассветное солнце, вырвавшееся из-за горизонта, бьёт ей в лицо. Я вижу его черты, которые помню до каждой мелочи. Бледное от холода и потрясения. Глаза, широко раскрытые. В них нет ужаса из парка. Там – ошеломление. Столкновение с невозможным. Со сбывшимся кошмаром. Или… сбывшейся тайной.

Наши взгляды встречаются. Никто из нас не двигается. Шум прибоя, крики кружащихся над водой чаек, все внешние звуки становятся далёким фоном. Только стук сердца.

Она смотрит. И в её взгляде я читаю всё: и панику, и вызов, и ту самую, невыносимую правду, которую она так тщательно скрывала.

Шок – это не эмоция. Это физическое состояние. Воздух вышиблен из лёгких. Звук прибоя превращается в глухой, давящий гул в ушах. Мозг отказывается складывать картинку. Катя. Здесь. На пустом пляже. В полутора тысячах километрах от Москвы.

Я стою, парализованный. И в этой оглушительной тишине, наступившей после крушения всех моих представлений, рождается только один, простой и страшный вопрос: что теперь?

Я делаю еще несколько шагов по направлению к ней, не сводя глаз с её ошарашенного лица.

Взгляд соскальзывает вниз, к маленькой, компактной коляске рядом с ней. К тёмному силуэту внутри.

Вот она – причина её стремительного исчезновения, этой титанической операции по стиранию себя.

Ребёнок.

Мы стоим, не двигаясь. Вечность, уместившаяся в несколько ударов сердца. Ветер свистит между нами, единственный свидетель этого немого столкновения миров.

Догадка уже пустила корни, отравляя всё внутри ледяным ядом невероятной, запретной надежды и одновременно – всесокрушающего ужаса.

Тишину ломает тонкий, сонный, недовольный звук. Писк. Кряхтение.

Звук действует на меня, как удар электрошокера. Я вздрагиваю всем телом и делаю неуверенный шаг вперёд к коляске. Кажется, что земля под ногами перестала быть твердью.

Вижу сбитый набок плед. Тёмные, пушистые волосики на макушке, сморщенный от сна кулачок, выбившийся наружу.

Ребенок открывает глаза. Сонные, тёмные, ещё мутные. Он смотрит прямо на меня. Моргает. И не плачет. Смотрит с серьёзным, изучающим любопытством.

Я замираю. Всё моё существо, вся моя воля, весь мой жёсткий, контролируемый мир сужаются до этой точки. До этого маленького лица. До этих глаз, в которых я с ужасающей, неопровержимой ясностью вижу… себя. Тень тех же бровей, того же разреза глаз, того же, чёрт возьми, упрямого подбородка.

Тишина разрывается полным крушением всех барьеров, всех иллюзий, всех игр. Правда, жестокая и прекрасная, встаёт между нами, дышащая и живая.

Я поднимаю взгляд на Катю. Я даже не пытаюсь увидеть там ответ. Я его УЖЕ ЗНАЮ.

– Нет… – вырывается у меня хриплый шёпот, обращённый не к ней, а ко вселенной, устроившей эту чудовищную шутку.