Текст книги "Запах маракуйи. Ты меня не найдешь (СИ)"

Автор книги: Татьяна Никольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

Глава 43. Дамир

Ноябрь в Москве – это не серая муть, как в октябре, и не белая стерильность января. Это грязная, холодная, тоскливая проза. Снег, выпавший неделю назад, теперь лежит по обочинам чёрными, обледенелыми бордюрами. Воздух воняет бензином и влажной шерстью прохожих в мокрых дублёнках. Именно в такое утро раздаётся звонок.

Я сижу в кабинете, пытаюсь вникнуть в отчёт по логистике стройматериалов для «Дома Актёра». Цифры пляшут перед глазами, не складываясь в картину. Внутри всё ещё та же пустота, но уже не острая, а притупленная, привычная. Как ноющая боль в давно сломанной кости, к которой ты уже научился приспосабливаться.

Вибрирует не рабочий, а личный телефон. На экране – имя: Дениз.

Что-то ёкает в груди. Не ожидание. Скорее – раздражение, смешанное с усталой нежностью. Сестра – единственный мост в тот мир, который я сам сжёг. И каждый раз, когда она звонит, я чувствую себя одновременно виноватым и благодарным.

– Алло, сестрёнка.

– Демир! Привет! – её голос звенит, как стеклянный колокольчик, слишком ярко для этого ноябрьского утра. За ним слышен далёкий гул – может, ветер с Босфора, может, шум офиса в Стамбуле. – Ты не занят? Не помешаю?

– Нет, не занят. Что случилось? – я стараюсь, чтобы в голосе не прозвучало усталое «опять что-то».

– Случилось то, о чём мы говорили! Пилотный запуск «Demir Next» в Анталье! Папа дал добро на тестовый период. Три месяца. Это же победа!

«Demir Next». Её проект. Молодёжные хостелы с культурным уклоном. То, во что отец никогда бы не вложил лиру, если бы не её бесконечный энтузиазм и мои, как теперь выясняется, последние рекомендации в качестве сына и наследника. Ирония в том, что проект, который я когда-то продвигал, теперь стартует без меня. А я здесь, в этом кабинете, с другим проектом, и должен радоваться за неё.

– Это отлично, Дениз. Поздравляю. Ты этого заслуживаешь.

– Спасибо! – в её голосе слышен искренний восторг. Потом пауза. Более неловкая. – А… как у тебя? Альберт сказал, ты выиграл большой тендер. Поздравляю и тебя.

«Альберт сказал». Значит, они общаются. Он ей докладывает. Или она выспрашивает. Мне должно быть неприятно. Но мне всё равно.

– Спасибо. Всё идёт.

Ещё одна пауза. Более тяжёлая. Я чувствую, как она копошится на том конце провода, подбирает слова.

– Демир… я тут пыталась связаться с Катей. – Она произносит имя осторожно, как сапёр нащупывает мину.

Всё внутри меня мгновенно сжимается. Пустота наполняется напряженным вниманием.

– И?

– Она не отвечает. Я звонила на её российский номер – он отключен. Писала в WhatsApp – сообщения не доходят. Я даже пыталась найти её в этом… LinkedIn. Там она есть, но в сети не появлялась больше месяца.

Отключенный номер. Недоступные сообщения. Мёртвая тишина в профессиональных сетях. Факты, которые Альберт в своём последнем отчёте обтекаемо назвал «минимальной цифровой активностью». Но для Дениз, которая знает Катю лично, это уже тревожный звоночек.

– Может, сменила номер, – говорю я голосом, лишённым всякой интонации. – У неё новая жизнь. Новые приоритеты. Возможно, не хочет вспоминать о Турции.

Я произношу это и сам себе не верю. Катя не такая. Она не сбегает от друзей. Особенно от Дениз, которая была для неё единственным другом в том мире. Если она оборвала контакт – на то есть причина. Серьёзная.

– Не думаю, – Дениз звучит озадаченно. – Мы же нормально расстались. Она сказала, что будет на связи. Что-то не то, Демир. Мне… мне нехорошо от этого.

И вот оно. Тонкая трещина в моём ледяном спокойствии. Не «мне интересно», а «мне нехорошо». У Дениз – чутьё. И если её что-то беспокоит…

– Что именно тебя беспокоит? – спрашиваю я, и мой голос становится чуть жёстче.

– Не знаю. Просто чувство. Ты… ты ничего не знаешь? Альберт не следит?

Вопрос прямой. Сейчас я должен солгать. Сказать, что нет. Что я уважаю её частную жизнь. Но ложь не сходит с языка. Вместо этого я говорю:

– Альберт докладывает, что она работает. Живёт в том же месте. Всё в порядке.

– Работает где? – тут же ловит она.

– В «Hospitality Solutions». Ты же знаешь.

– А адрес? Тот же, с подругой?

– Да.

Я слышу, как она задумчиво выдыхает.

– Странно. Ладно… Может, и правда просто закрутилась. Новая работа, карьера… – но в её голосе нет уверенности. – Слушай, а ты не мог бы… дать мне контакт её отдела? Рабочую почту или телефон общий? Я бы попробовала через коллег. Вдруг у неё просто проблемы с личным телефоном.

Мозг мгновенно анализирует риски. Дениз позвонит, спросит. Катя ответит или не ответит. Если ответит – всё в порядке. Если нет – тревога Дениз возрастёт. Но если я откажу – это вызовет ещё больше подозрений. Лучше пусть убедится сама, что всё «нормально».

– Хорошо. Пришлю тебе контакты её отдела через Альберта.

– Спасибо! – в её голосе снова появляется облегчение. – И, Демир…

– Да?

– Береги себя, хорошо? Москва – она холодная. И не только по погоде.

Она отключается. Я сижу, сжав телефон в руке, и смотрю в ноябрьское окно. На подоконнике стоит чашка остывшего кофе. Я не помню, когда его налил. За стёклами Москва варится в своём ноябрьском бульоне из грязи и сумерек. Где-то там она.

Слова Дениз «мне нехорошо» врезаются в тишину кабинета, как осколок. Это сбой.

Мой мир, каким он был последние два месяца, держался на двух столпах: моя новая, трудная свобода и – где-то на параллельной ветке – её жизнь, которая текла по понятным, отслеживаемым каналам. Работа. Дом. Стабильность. Я не вмешивался. Я даже гордился этой выдержкой, этой новой для себя зрелостью. Но в глубине души я знал, где она. Это знание было моим тайным рычагом, последней кнопкой контроля, до которой я не дотрагивался, но которая была в моём распоряжении. Просто знать – уже было властью.

Теперь этой кнопки нет. Её отключили. Вырвали с мясом.

Отключённый номер. Молчание. Это не её почерк. Если бы хотела оборвать связи с прошлым, сказала бы Дениз прямо. Это что-то другое. Что-то, что вышло за рамки моих расчётов, моих сценариев, моих представлений о том, как должна развиваться её жизнь без меня.

Беспокойство поднимается по пищеводу горьким комом. Что, если с ней что-то случилось? Что, если те «угрозы», которых, по заверению Альберта, не было, просто оказались умнее его слежки? Мой отец… нет, он сделал своё дело, вышвырнув меня. Другие враги? Её собственная безрассудность? Москва – не курортный город.

Я приказываю Альберту проверить, но понимаю – это слабое утешение. Если она сама решила исчезнуть, она найдёт способ.

Пустота в груди вдруг наполняется не чувством потери, а чувством лишения. Меня лишили даже этой иллюзии контроля, даже этой хрупкой уверенности в том, что картина мира, пусть и болезненная, – цельная. Теперь в ней зияет дыра. Чёрная, немая. И оттуда доносится только эхо слов Дениз: «Мне нехорошо».

Я больше не охотник. Я – человек, который только что осознал, что его стратегическая карта реальности устарела. И самое страшное, что его беспокоит теперь не где она, а что с ней. И то, что он, при всём своём могуществе, может этого не узнать. Потому что она – единственная сила, которую он так и не смог подчинить. И теперь эта сила может быть в беде, а он – бессилен.

И от этой мысли, от этой беспомощности, становится по-настоящему страшно.

Глава 44. Катя

Рабочий телефон заливается безличной, служебной трелью. Я вздрагиваю, отрываясь от экрана с таблицами. На дисплее – незнакомый номер с турецким кодом. Сердце делает один тяжёлый удар где-то в районе горла.

Я знаю, кто это. Знаю с того самого дня, когда Лиза и я, дрожа от холода и адреналина, подписывали договор аренды на новую квартиру в Бутово. Я ждала этого звонка. Боялась его. И в каком-то извращённом уголке души – надеялась.

Беру трубку, делаю профессиональный, нейтральный голос.

– Екатерина Сокольская, отдел стратегического развития.

– Катя! Наконец-то! Это Дениз!

Её голос – как луч янтарного, тёплого света, ворвавшийся в серый московский полдень за окном офиса. От него сразу щемит под рёбрами. Но я не могу дать этому чувству ни единого шанса.

– Дениз! Привет! Как слышно? – говорю я, стараясь вложить в голос удивление и радость. Получается неестественно бодро.

– Отлично слышно! Кать, я так за тебя переживала! Почему ты не берёшь трубку? Твой номер не работает!

Вопрос, которого я ждала. Я тренировала ответ перед зеркалом в новой, ещё пахнущей ремонтом ванной.

– Ой, представляешь, украли телефон! В метро. Со всеми контактами, сим-картой… Это жесть. Я ещё не разобралась с восстановлением, всё некогда, – лью воду, слегка сдвигая акцент с «не хочу говорить» на «городская жуть». – А как ты нашла этот номер?

– Демир дал, – просто говорит она, и от этого «дал» у меня перехватывает дыхание. Значит, он всё ещё имеет доступ. Значит, он проверил. Контроль. Всегда контроль. – Я ему сказала, что беспокоюсь, раз ты пропала. Он передал контакты твоего отдела.

Он «передал». Не позвонил сам. Не ворвался с вопросами. Передал контакты сестре. Это… ново. Это не в его стиле. Или это новый стиль? Я гоню прочь эти мысли.

– Какой молодец, – бормочу я. – Спасибо. А как ты? Как проект?

– Запускаем! Представляешь? Папа дал добро на пилот! – её голос снова звенит от счастья, и мне хочется плакать. От этой простой, нормальной радости за дело. От того, что кто-то где-то живёт моей прошлой, другой жизнью.

– Дениз, это фантастика! Я так за тебя рада! – и это правда. Единственная неправда в этом разговоре – это я сама.

– Спасибо! Но знаешь… – её голос резко становится серьёзнее, тише. – Не всё так гладко. С Демиром.

Я замираю. Пальцы непроизвольно сжимают трубку. «Не всё так гладко» – это может означать что угодно. От «он в депрессии» до «он женился на Сельме». Я не знаю, на что надеюсь. И ненавижу себя за эту надежду.

– Что с ним?

– После того как он отказался от брака… Отец просто взорвался. Это было не просто смещение с поста, Кать. Это было… отречение. Его вычеркнули. Финансово, административно, даже морально.

Слова падают на меня тяжёлыми камнями. Я представляю это. Его гордую, непреклонную спину перед Каей Озканом. Его «нет». Цену, которую он заплатил за свою свободу. Но в этой свободе был и мой побег.

– Боже… – выдыхаю я, и в этом возгласе – неподдельный ужас. Не за него, а за масштаб катастрофы, которую он на себя обрушил.

– Он сейчас в Москве. Начинает всё с нуля. Свою компанию. Альберт с ним. Он… он не говорит, но я знаю, ему тяжело. Очень.

Гордость. Вот что я чувствую сейчас. Он сделал это. Он действительно взорвал мост в свой прошлый, удобный, роскошный мир. Не для красивых жестов. А потому что не мог иначе. В этом была его правда, такая же жёсткая и неудобная, как моя. Моё уважение к нему, то самое, что начало прорастать в Стамбуле сквозь трещины в ненависти, теперь пускает глубокие, крепкие корни. И рядом с ним, в той же почве, шевелится другая, запретная поросль – тоска. Не по тому тирану, что преследовал меня. А по тому сильному, упрямому, сломанному и всё же не сдавшемуся человеку, чьё семя сейчас растёт внутри меня.

– Он молодец, – говорю я тихо, и голос предательски дрожит. Надеюсь, она не услышала. – По-настоящему молодец.

– Да, – соглашается Дениз. – Но он одинок, Кать. И я… я буду в Москве через пару месяцев. По делам фонда. Мы должны встретиться! Обязательно! Я не приму отказа!

И вот она – ловушка. Хитрая, красивая, пахнущая дружбой и искренней заботой. Я не могу отказать, не вызвав ещё больше подозрений. Но встреча… На мне уже та одежда, что скрывает. Через два месяца будет ещё очевиднее. Мне придётся врать ей в глаза. Придётся придумывать историю про случайную связь, про бывшего парня, про что угодно, лишь бы не назвать имя её брата. Предавать нашу дружбу ещё раз, уже осознанно.

– Конечно, встретимся! – слышу свой собственный, слишком оживлённый голос. – Как приедешь – сразу пиши! Соскучилась!

– Катя, – Дениз делает многозначительную паузу. – Ты не дала мне свой новый номер телефона. Куда мне писать? На электронную почту?

Ну да. Она права. Не дать номер выглядит как-то… совсем не по-дружески.

– Дениз… – я собираюсь духом. – Я скину тебе свой новый номер. Но у меня к тебе одна большая просьба.

– Да, Кать? – с готовностью отвечает она.

– Ни за что не давай этот номер своему брату!

В трубке молчание. И молчание, похоже, удивленное.

– Хорошо, – наконец, отвечает Дениз. – Кать, я не знаю, что там между вами, и не буду лезть в ваши дела. Но я тебе обещаю, что твой номер никто не узнает, если ты этого не хочешь. По крайней мере, через меня.

– Спасибо, Дениз! – искренне говорю я.

Мы болтаем ещё пару минут о пустяках. Я снова лгу про работу, про Москву, про жизнь. Каждое слово – игла под ногтем. Когда мы прощаемся, я чувствую себя опустошённой.

Вешаю трубку и на мгновение закрываю глаза, прижав ладони к лицу. Потом опускаю руки и смотрю вниз. На мой живот, который уже выдает себя под облегающим свитером, если присмотреться. Небольшой неоспоримый холмик. Моя невидимая битва становится всё более видимой.

Час спустя я стою в кабинете у своего руководителя, Ольги Витальевны. Умной, резкой женщины лет сорока пяти, которая ценит только результат.

– Ольга Витальевна, у меня к вам трудная просьба.

Она смотрит на меня поверх очков.

– Я слушаю, Екатерина.

– Моя мать в Краснодаре. Ей срочно требуется операция и длительный уход. Близких там нет. Мне нужно уехать. Надолго. Но я хочу и могу продолжать работу удалённо. Вести свои проекты, отчёты, созвоны. Я даю слово – эффективность не упадёт.

Я говорю это твёрдо, глядя ей прямо в глаза. Не умоляю. Констатирую факт и предлагаю решение. Она изучает меня. Её взгляд скользит по моему лицу, по фигуре. Я вижу момент, когда он задерживается на животе. Я не отвожу глаз. Пусть думает, что хочет. Легенда про мать – чище и благороднее. И даёт мне больше времени.

– Надолго – это на сколько? – спрашивает она.

– На несколько месяцев. Возможно, до конца года, – говорю я, имея в виду совсем другой срок.

Она вздыхает, откидывается в кресле.

– Вы – один из самых ценных новых специалистов, Екатерина. Ваша работа на «азиатском» направлении безупречна. – Она делает паузу. – Удалённо… это риск. Но учитывая обстоятельства и вашу репутацию – я согласна. На испытательный срок. Месяц. Покажем результат – продолжим.

Облегчение накатывает такой волной, что я едва не теряю равновесие. Киваю, благодаря.

– И, Екатерина, – останавливает она меня на пороге. – Берегите себя. И… того, кого нужно беречь. Всё будет хорошо.

Она поворачивается к монитору, давая понять, что разговор окончен. Я выхожу. Она поняла. И закрыла на это глаза. Ещё одна союзница в моей тихой войне. Купленная не деньгами, а профессиональной репутацией.

Через неделю мы с Лизой загружаем последние коробки в нанятую «Газель». Наша новая крепость – панельная пятиэтажка на самой окраине, у кромки леса. Из окна видно не другие дома, а верхушки голых ноябрьских деревьев. Воздух пахнет хвоей и печным дымом, а не бензином. Здесь тихо. Здесь нас никто не найдёт.

Я стою посреди пустой комнаты, положив руку на свой живот, уже не скрывая жеста.

– Вот и всё, Денис, – шепчу я. – Мы на передовой. Видишь эти стены? Это наши новые укрепления. А вон тот лес – наше поле для манёвров.

Внутри тишина. Но мне кажется, я чувствую едва уловимое, тёплое шевеление. Или это просто ветер за окном шуршит последними листьями.

Моя битва невидима для мира. Но для меня с каждым днём она становится всё реальнее. С каждым сантиметром растущего живота, с каждой новой ложью во спасение, с каждой волной немой гордости и тоски по человеку, о котором я должна забыть. Я укрепляю границы. Готовлю плацдарм. Война за нашу независимую жизнь только началась. И я не намерена проигрывать.

Глава 45. Дамир

Отчёт Альберта лежит на столе, открытый на третьей странице. Он отличается от предыдущих. Раньше это был сухой список фактов: вход-выход, рабочие задачи, публикации в профессиональном профиле. Теперь – это картина странного, едва уловимого затухания.

«За период с 15 декабря по 25 декабря, – написал Альберт своим бесстрастным языком, – наблюдается резкое сокращение активности Е.С. в системах совместной работы (количество комментариев, правок, участие в онлайн-совещаниях снизилось на 73%). При этом согласно отзывам руководителя отдела, качество и своевременность сдачи ключевых этапов проектов остаются на прежнем, высоком уровне. Последний логин в корпоративную сеть зафиксирован сегодня утром, 25 декабря, с IP-адреса в Краснодаре».

Я читаю и перечитываю. «Снизилось на 73%». «С IP-адреса в Краснодаре».

Тревога, которая поселилась во мне после звонка Дениз, сжимает желудок. Это не просто «пропала». Это – системный сбой. Катя не может работать, не погружаясь с головой. Это её стихия, её способ самоутверждения. Снижение активности на три четверти это всё равно, что у орла отрезать одно крыло. Он может ещё какое-то время планировать, но это уже не полёт. Это падение.

– Что ещё? – спрашиваю я, не отрывая глаз от строк.

– Вчера был опубликован квартальный отчёт «Hospitality Solutions» по азиатскому направлению, – говорит Альберт. Он стоит напротив, держа планшет наготове. – На пятой странице, в разделе благодарностей. Цитирую: «Отдельная благодарность Екатерине С. за выдающееся исполнение обязательств и профессионализм при работе в особых условиях».

Особые условия.

– Краснодар, – произношу я вслух. – Больная мать. Это её объяснение.

– Да, – кивает Альберт. – Мой контакт в отделе кадров подтвердил: оформлен перевод на удалённый режим работы по семейным обстоятельствам. С формулировкой «уход за тяжелобольным членом семьи».

Всё аккуратно. Всё логично. Всё прикрыто белыми, не вызывающими подозрений одеждами. Именно это и бесит. Это слишком аккуратно. Слишком похоже на отлично продуманный ход. На алиби.

Катя не сбежала бы просто так. Она дралась за эту работу. Она вписалась. Она добивалась признания. Бросить всё и укатить в Краснодар? Нет. Не верю. Даже ради матери. Она нашла бы другой способ. Привезла бы мать в Москву. Устроила в клинику. Но не свернула бы свой главный, только что начавшийся прорыв.

Значит, «Краснодар» и «больная мать» – дымовая завеса. Но зачем? От кого?

От меня.

Мысль приходит не как озарение, а как горькое, давно ожидаемое подтверждение. Она скрывается. Целенаправленно, тщательно, используя все свои профессиональные навыки для создания безупречной легенды. Она создаёт дистанцию. Стирает следы. Уходит в тень.

Раньше это вызвало бы во мне ярость. Вызов. Желание сломать её хитроумные построения одной мощной, грубой силой. Сейчас ярости нет. Есть что-то худшее: понимание того, насколько она меня боится. Насколько серьёзно воспринимает угрозу с моей стороны. Она не просто избегает встречи. Она проводит целую спецоперацию по собственному исчезновению. И эта операция безупречна.

– Нужно проверить Краснодар, – говорю я, и слышу, как голос стал глухим.

– Уже отдал распоряжение, – мгновенно отвечает Альберт. – Ненавязчиво. Через агентство по подбору персонала, которое якобы хочет сделать ей предложение о работе. Если она там – найдут.

Я подхожу к окну. За стёклами – ранние декабрьские сумерки. Москва зажигает огни, и каждый огонёк – это чья-то жизнь. Где-то среди этих миллионов огней горит её. Скрытая. Защищённая. От меня.

Беспокойство перерастает в тревогу, а тревога – в тяжёлое, давящее предчувствие. С ней что-то произошло. Что-то, что заставило её не просто сменить номер, а выстроить целую систему обороны. А, может, это что-то не связанное со мной? Что-то совсем другое? Болезнь? Несчастный случай? Давние враги отца, которые могли выйти на неё?

Каждая версия хуже предыдущей. И ни в одной из них у меня нет права вмешаться. Я – часть угрозы. Я – причина её бегства.

– Продолжайте мониторить цифровой след, – говорю я Альберту. – И… если в отчётах компании появятся ещё какие-то «особые условия» – сразу мне.

– Понял.

Он уходит. Я остаюсь один в темнеющем кабинете. Случайная улика – благодарность за работу «в особых условиях» – горит у меня в голове, как сигнальная ракета.

Раньше я хотел контролировать её, потому что она была моей добычей, моей игрушкой, моей страстью. Теперь я хочу знать, что с ней, потому что… потому что я ответственен. Потому что мои игры, мой прессинг, моя одержимость могли загнать её в угол, с которым она сейчас борется в одиночку. Потому что где-то там, в «особых условиях», может таиться опасность, от которой я, своим высокомерным невмешательством, её не уберёг.

Контроль больше не цель. Он стал проклятием. Признаком того, что я всё испортил настолько, что теперь даже право на беспокойство приходится выкрадывать из чужих корпоративных отчётов, как последнюю улику в деле, которое я сам же и завёл. И которое теперь, похоже, выходит из-под контроля окончательно.