Текст книги "Запах маракуйи. Ты меня не найдешь (СИ)"

Автор книги: Татьяна Никольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

Глава 61. Катя

Рассвет – наше время. Денис ещё спит, убаюканный монотонным рокотом, а я уже не могу лежать. Я одеваюсь бесшумно, заворачиваю сонного сына в плед и аккуратно перекладываю в коляску. Он даже не просыпается, только чмокает губами.

Я выкатываю коляску через наш выход в сад и иду к морю. Утро холодное, сизое, воздух колкий и чистый. На пляже ни души. Я иду вправо, вдоль кромки воды, подальше от пансионата, к тому месту, где галька сменяется крупными, тёмными валунами.

Останавливаюсь. Ставлю коляску на тормоз. Денис посапывает под пледом. Я стою, засунув руки в карманы ветровки, и просто смотрю. Смотрю на эту бесконечную, серо-стальную ширь. Ветер треплет мои волосы, выбившиеся из-под капюшона, и несёт с собой запах соли и свободы.

В голове, под аккомпанемент прибоя, – итоги двух лет. Они не льются потоком, а стоят, как четкие, тяжёлые вехи. Боль от борьбы. Гордость за каждый отвоёванный сантиметр самостоятельности. Усталость, въевшаяся в кости. И любовь – безумная, светлая, к тому, кто спит рядом. Эта любовь – причина и оправдание всего.

А где-то в самой глубине, под всеми этими слоями, – тихий, зарубцевавшийся шрам. От имени «Дамир». От той невозможной связи, которую мы так и не смогли ни разорвать, ни спасти. Эта глава закрыта. Навсегда. Закопана здесь, у моря, под шум волн, который должен смыть последние следы.

Я вдыхаю полной грудью, солёный воздух обжигает лёгкие. «Всё позади, – пытаюсь убедить себя. –Мы у моря. Мы свободны. Он где-то далеко, в другом мире, которого для нас не существует».

И в этот самый момент, когда иллюзия почти достигает совершенства, я чувствую чужое присутствие. Изменение в тишине. Ощущение взгляда, прикованного к моей спине. Тяжёлого, неотрывного.

Кровь стучит в висках. По спине пробегает волна дрожи. Это не паранойя. Это – знание. Древнее, животное.

Я замираю. Я слышу только бешеный стук собственного сердца.

Медленно, преодолевая сопротивление каждого мускула, я сжимаю руки в карманах. Мой взгляд на секунду падает на коляску. На спящего Дениса. Инстинкт кричит: схватить, бежать. Но ноги – ватные. Потому что бежать уже поздно.

Я делаю едва заметное движение плечом, как будто поправляя капюшон. На самом деле я набираю воздух, готовясь обернуться. Готовясь увидеть то, от чего пряталась два года.

И только тогда, уже собравшись с силами, я слышу хруст гальки. Один чёткий шаг. Этот звук – последняя капля.

Я поворачиваюсь.

Медленно. Плавно. Как во сне.

Рассветное солнце, вырвавшееся из-за горизонта, бьёт мне прямо в лицо, ослепляя. Я щурюсь. И вижу единственного человека на пустынном пляже, который, замерев, пристально смотрит на меня.

Дамир.

Ветер дует между нами, гоняя клочья тумана и песчаную пыль с гальки. Шум прибоя – единственный звук, заполняющий напряжённую тишину нашего столкновения.

Никто из нас не двигается. Не говорит. Не дышит, кажется.

Он делает несколько нерешительных шагов в нашу сторону. Я замираю, инстинктивно хватаясь за коляску.

Паника – это белый шум в голове, перекрывающий всё. Он нашел. Он здесь. Всё, чего я боялась два года, всё, от чего строила стены и придумывала легенды, материализовалось в тысячи километрах от Москвы.

Он подходит ближе. Его взгляд скользит с моего лица вниз. На коляску. На маленький силуэт под пледом. Задерживается там. Замирает.

Инстинкт сильнее страха. Я делаю полшага в сторону, вставая между ним и коляской, прикрывая спящего Дениса. Жест матери, защищающей детёныша от хищника. Даже если хищник замер в оцепенении.

Я смотрю на него. А он смотрит на Дениса. На его лице шок и… вычисление.

Его взгляд сканирует Дениса с какой-то чудовищной, хирургической внимательностью, и я вижу, как в его глазах щёлкают невидимые шестерёнки. Календарь. Даты. Возможности. Невозможное.

Его рука держится за ручку коляски, и я вижу, как белеют его костяшки. Это единственное, что выдаёт силу удара. Он цепляется за металл, как за единственную твердыню в рушащемся мире.

И всё, что я строила два года – стены из лжи, рвы из молчания, крепость из страха – рассыпается в прах за эти десять секунд. Мы не в безопасности. Мы никогда не были в безопасности. Мы просто прятались. А он… он нашёл. Случайно? Ирония судьбы острее любого ножа.

Глава 62. Катя

Сзади раздаются быстрые шаги. Я не оборачиваюсь. Я не могу оторвать глаз от Дамира. Но периферией зрения вижу, как к нам приближается кто-то ещё. Яркое пятно в синей толстовке.

Дениз.

Она подбегает, её лицо искажено не удивлением, а настоящим ужасом. Она смотрит на меня, потом на Дамира, потом – снова на меня. Её глаза широко раскрыты.

И во мне просыпается ярость. Горячая, слепая, предательская. Это она. Это она привезла его сюда. Она знала, где мы, и привела его прямо к нам. Моя подруга. Тётя моего сына. Предательница.

Я поворачиваю к ней лицо. Мой взгляд – это обвинение. Кинжал. Немой крик: «Ты рассказала? Ты привела его сюда?!»

Дениз видит это. Она видит мою ярость. Не отводя глаз, она отчаянно качает головой. Нет. Нет-нет-нет.

– Катя, нет, – её голос срывается, хриплый от ветра и волнения. – Я не знала. Клянусь тебе. Я не знала, что ты здесь. Мы приехали… он… я просто хотела, чтобы он отдохнул. Это случайность!

Она говорит это так искренне, с таким отчаянием, что моя ярость даёт трещину. Она не лжёт. Она не могла бы так лгать. Это действительно… судьба. Или проклятие. Одно из двух.

Дениз переводит взгляд на брата. Он всё ещё не смотрит на нас. Он смотрит на Дениса, который, проснувшись, испуганно хлопает глазками, слыша чужие голоса.

– Демир… – тихо говорит она, делая шаг ближе к нему, будто пытаясь защитить меня и коляску от возможной его реакции.

Дамир поднимает голову и переводит взгляд на сестру. В нём нет вопроса, только окончательная ясность. Он кивает. Коротко. Как будто ставит точку в каком-то внутреннем диалоге.

Потом его глаза снова находят мои.

Тишина становится невыносимой. Её разрывает только шум прибоя да тихое похныкивание Дениса, который окончательно проснулся и теперь выражает законное недовольство происходящим.

Дениз, кажется, первая приходит в себя. Она наклоняется к коляске, её движения вдруг становятся удивительно мягкими и точными.

– Пойдём, малыш, – говорит она Денису тихим, напевающим голосом, который я никогда от неё не слышала. – Тётя Дениз покажет тебе ракушки. Большие такие. Пойдём?

Она расстёгивает ремни, легко, почти профессионально вынимает моего сына из коляски и прижимает к себе. Денис, удивлённый, перестаёт хныкать и смотрит на неё большими глазами.

Я инстинктивно тянусь к ребенку, но Дениз еще крепче прижимает его к себе.

– Катя, вам надо поговорить. Наедине.

Она поворачивается к нам спиной и медленно уходит по кромке воды, начиная что-то шептать моему сыну.

Она оставляет нас одних. На этом пустом пляже. С этой правдой, которая висит между нами тяжёлым, невидимым камнем.

Я остаюсь с ним. В двух метрах. Без сына как щита. Со всей своей болью, своей ложью, своим страхом.

Он делает шаг вперёд. Его лицо больше не в тени. Я вижу всё: глубокие морщины у глаз, которых раньше не было, серый оттенок кожи, ту самую пустоту в глубине взгляда, о которой говорила Дениз. И в этой пустоте сейчас плещется что-то новое. Что-то сломленное и страшное.

Он открывает рот. Закрывает. Снова открывает.

И первый звук, который он издаёт, обращённый ко мне, – сдавленный, разбитый шёпот, в котором слышен обвал всего его мира.

– Сколько?

Одно слово. Не «чей?». Он уже знает. Он спрашивает «сколько?». Сколько месяцев, недель, дней он пропустил. Сколько времени его сын жил в мире, где его не было.

Я задыхаюсь. Горло сжато. Я смотрю на этого человека – врага, любовника, призрак, отца моего ребёнка – и понимаю, что прямо сейчас должна решить всё.

Я делаю глубокий вдох и я начинаю говорить.

Глава 63. Дамир

Её голос. Он звучит хрипло, срывается на первом же слове. «Год. Ему один годик».

Год. Цифра впивается в мозг, цепляется за калькулятор, который не выключался даже здесь, на краю света. Год назад… Плюс еще девять месяцев. Сентябрь. Нет, конец августа. Тот самый момент. Последняя точка соприкосновения перед вечной разлукой. Выходит, она знала почти сразу. И ничего не сказала. Не могла сказать. Не стала.

Логика. Она работает даже сейчас, через шок, выдавая холодные, неопровержимые выводы. Она скрывала беременность. Потом скрывала роды. Потом – целый год жизни моего сына. Строила целые системы обороны. Легенды. Краснодар. Больная мать. Работа удалённо. Всё – чтобы оградить его. От меня.

Ярость поднимается по пищеводу, горьким, едким комом. Она не направлена на неё. Она – на самого себя. На того идиота, каким я был два года назад. На того монстра, каким я выглядел в её глазах. Ярость на то, что своими руками создал мир, в котором женщина, носящая моего ребёнка, сочла единственным спасением полное исчезновение. И ярость на эти два стертых из жизни года.

Я смотрю на неё. Она стоит, сжавшись, руки опущены вдоль тела, но пальцы сжаты в кулаки. Она не плачет. Она смотрит на меня с тем же выражением, что и тогда, в парке – с вызовом и смертельным страхом. Но сейчас за этим страхом видна страшная усталость. Усталость от этой войны, которую она вела одна.

Я открываю рот. Хочу сказать: «Как ты могла?» Но слова не выходят. Потому что я знаю, как. Потому что я дал ей все причины. Я сам научил её бояться. Я сам загнал её в угол, из которого был только один выход – бежать и замуровываться.

– Почему? – вырывается вместо этого. Вопрос не про факты. Про решение. Про ту самую грань, после которой она предпочла одиночество и страх любой возможности связаться со мной.

Она вздрагивает, будто я плюнул ей в лицо. Её губы белеют.

– Почему? – повторяет она, и в её голосе появляется лезвие. Тонкое, вибрирующее от сдерживаемых эмоций. – Ты серьёзно спрашиваешь? Вспомни, Дамир. Вспомни, с чего всё началось. Ты купил меня. Ты преследовал. Ты играл со мной в свои игры, где я была то трофеем, то развлечением. А потом… потом стало слишком сложно. Слишком больно. И когда я увидела эти две полоски, я поняла одно: я не отдам своего ребёнка в этот твой мир контроля, сделок и игр. Я не позволю ему стать разменной монетой в твоих битвах с отцом. Или… или в битве за меня.

Она говорит ровно, без истерики. Каждое слово – как удар молотком. Она права. На все сто. Я не могу ей ничего возразить. Я могу только стоять и принимать.

– Я бы… – начинаю я, но голос садится. Я кашляю, пытаясь вытолкнуть хоть что-то вменяемое. – Я бы не стал…

– Не стал бы что? – она перебивает, и в её глазах вспыхивает тот самый, знакомый огонь. Огонь неповиновения, который сводил меня с ума тогда и который сейчас вызывает… что? Уважение. Чёрт возьми, уважение. – Ты не знаешь, что стал бы делать. Ты тогда не был человеком, с которым можно договариваться о ребёнке. Ты был силой. Угрозой. И единственный способ защититься от силы – это убежать и спрятаться.

Тишина снова нависает между нами, но теперь она другая. Не шоковая, а тяжёлая, наполненная невысказанной болью с обеих сторон. Ветер стихает. Море по-прежнему шумит, но его гул отступает на второй план.

Я отвожу взгляд. Смотрю туда, куда ушла Дениз с… с ним. Я не могу назвать его по имени. Ещё не могу.

– Как… как его зовут? – спрашиваю я, и слышу, как голос стал тише, почти беззвучным.

Она не отвечает сразу. Я чувствую её взгляд на себе, изучающий, оценивающий.

– Денис, – наконец говорит она. Коротко. Чётко.

Денис. В честь Дениз. Не в честь меня. Конечно. Удар, но ожидаемый. Ещё одно подтверждение, как глубоко я был вычеркнут.

– Он… здоровый? – спрашиваю я следующее, что приходит в голову. Глупый, бытовой, жалкий вопрос. Но мне нужно за что-то ухватиться. За любую деталь.

– Совершенно, – её ответ сух. Потом, после паузы, добавляет: – Ходит с десяти месяцев. Говорит «мама», «дай» и «бах». Любит кидать на пол всё, что плохо лежит.

Небольшая, живая подробность. Она раскалывает лёд внутри меня. Что-то вроде судороги под рёбрами. Представить это. Маленького человека, который ходит, говорит, швыряет вещи. И я ничего об этом не знал.

Шок сменяется чем-то другим. Глухой, всепоглощающей тяжестью. Грузом фактов, которые теперь навсегда часть меня. У меня есть сын. Ему целый год! Он живёт с матерью, которая меня боится и ненавидит. Я пропустил всё.

– Что теперь? – слышу я её голос. Она задаёт тот самый вопрос, который вертится у меня в голове. Но в её интонации – не вызов, а… усталое ожидание. Как будто она спрашивает у судьи приговор.

Я поднимаю на неё взгляд.

– Что ты хочешь услышать? – спрашиваю я честно. Потому что сам не знаю.

– Правду, – говорит она просто. – Что ты будешь делать с этим знанием, Дамир? Собираешься заявить права? Отсудить? Купить нас, наконец? Или… – она делает паузу, и в её глазах мелькает что-то неуверенное, почти уязвимое, – …или ты можешь просто… уйти. Снова. И оставить нас в покое. Как будто ничего не видел.

Последние слова она произносит почти шёпотом. Это не надежда. Это – последний, отчаянный план побега. Из этой новой реальности обратно в старую, страшную, но привычную.

Я смотрю на неё. На эту сильную, измученную, красивую женщину, которую я когда-то хотел приручить и сломал. Которая ответила на мою силу своей силой. Которая родила и вырастила моего сына в одиночку, потому что я не оставил ей другого выбора.

И понимаю, что любой мой следующий шаг, любое слово, любое проявление силы – будет лишь повторением прошлого. Подтверждением её правоты.

Я отворачиваюсь, смотрю на море. На эту вечную, равнодушную стихию, перед лицом которой все наши амбиции, игры и страхи – пыль.

– Я не знаю, что буду делать, – говорю я в сторону моря, голос мой глухой. – Но я не уйду. Не сейчас. Не… не увидев его. Не поговорив. – Я оборачиваюсь к ней. – Я не требую. Я прошу. Один час. Один разговор. С тобой. А потом… потом решим.

Это не стратегия. Это – капитуляция. Признание, что контроль утрачен навсегда. Что отныне все решения будут приниматься не мной в одностороннем порядке.

Она молчит долго. Смотрит на меня, и я вижу, как в её глазах идёт та же самая, мучительная внутренняя борьба. Доверить или нет. Дать шанс или захлопнуть дверь навсегда.

Наконец, она медленно, едва заметно кивает.

– Один час, – говорит она. – Только поговорить. И потом… мы решим. Вместе.

Глава 64. Дамир

Тишина в номере давит на барабанные перепонки, гудит в ушах навязчивым шумом. Я стою посредине, не в силах пошевелиться. Руки висят плетьми, в пальцах – пустота и лёгкая дрожь, которую я не могу унять.

В глазах стоит одно и то же изображение, выжженное на сетчатке: песок, ослепительное солнце, и… он. Малыш. С темными волосиками. И с моими глазами. Точная, живая копия. Сын.

Денис.

Слово отдаётся в груди глухим, болезненным ударом. Год. Целый год его жизни прошёл мимо меня. Первый крик, первая улыбка, первый зуб, первый шаг – всё это случилось где-то там, в параллельной вселенной, куда мне не было доступа. Не потому что дверь была заперта. Потому что я был слишком слеп, чтобы её увидеть.

В горле стоит ком. Вместо слёз по жилам растекается старая, знакомая отрава – ярость. Густая, чёрная, бессильная. Она ищет выход, упирается в рёбра, требует назвать виноватого. Но виноват только я. Это знание прожигает душу насквозь, оставляя после себя пепелище.

Но пепел ещё горяч. И ему нужно куда-то деться.

Дениз.

Моя сестра. Моя кровь. Она знала.

Мысль вонзается в мозг, как раскалённая спица. Она знала. И молчала. Смотрела мне в глаза, говорила о делах, о жизни – и хранила тайну, способную перевернуть всё.

Предательство. Не злое, не корыстное. От этого – ещё горше.

Ноги сами несут меня по коридору. Я не думаю, куда иду. Тело ведёт меня к её номеру. Кулак опускается на дверь не стуком, а глухим ударом, от которого дребезжит рамка.

Дверь открывается почти мгновенно. Дениз стоит на пороге. Бледная. Под глазами тени. Но подбородок поднят, взгляд прямой. Она ждала этого разговора.

Я вхожу, заставляя её отступить на шаг. Дверь захлопывается.

– Ты знала, – мой голос звучит чужим, плоским, лишённым всякой высоты. – И молчала.

Я не кричу. Во мне кричит всё остальное.

Она не отводит глаз.

– Да.

– С какого момента? – выдавливаю я.

– С апреля. Когда прилетала в Москву. Я увидела его и… поняла. Она мне тогда всё рассказала. И взяла с меня клятву молчать.

– Она – твой друг, а я – твой брат! – мой голос срывается, ударяясь о стены номера. – Где твоя верность семье?!

– Моя верность – людям, а не фамилиям! – парирует Дениз, делая шаг вперёд. В ней говорит та самая, стальная решимость, которую я когда-то в ней воспитал. – Я выбирала не между тобой и ею. Я выбирала между твоим правом знать и её правом жить. На свободе. Без страха. И я выбрала жизнь, Дамир. Потому что видела, во что ты её превращаешь! Ты сам загнал её в угол, ты сам сделал её такой – затравленной, недоверчивой, готовой бежать на край света. И ты требуешь, чтобы я, видя это, предала её? Ради чего? Ради твоего спокойствия?

– Твой племянник, – сиплю я, и слово «племянник» режет язык, – родился почти год назад. Ты знала о ребенке. И ни слова.

– Я узнала о беременности, когда у Кати был уже седьмой месяц, Дамир. Она скрывалась ото всех. От меня в том числе. А в день родов позвонила, но не сказала, кто отец. Я могла только строить предположения. По срокам.

Её спокойствие, эта мертвенная уверенность в своей правоте, выводит меня из себя.

– Догадывалась? – мой голос набирает металла. – О чём, позволь спросить, можно было догадываться? Ты видела нас в Анталье! Ты видела, во что это превратилось!

– Я видела войну! – её голос впервые повышается, в нём прорывается боль. – Я видела, как двое взрослых, умных людей играют в кошки-мышки! Как ты её преследуешь, а она изворачивается! Я видела противостояние, Дамир, а не роман! Как я могла предположить, что между вами… что это могло закончиться ребёнком? Ты сам никогда не говорил со мной о ней! Ни слова о чувствах!

Её слова бьют прицельно, снимая слой за слоем мою показную ярость. Она права. Я никогда не говорил о чувствах. Потому что боялся их признать. Назвать одержимость любовью было слабостью. Контроль казался силой.

– Когда она исчезла, – продолжаю я, уже тише. – Из Москвы. Ты не представляешь… Альберт не мог найти ни одной зацепки. Ни одной. Как в воду канула. Это меня сломало, Дениз. Окончательно. Я сходил с ума от догадок.

Я вижу, как в её глазах мелькает что-то похожее на жалость. Это невыносимо.

– Она сбежала не с кем-то, брат. Она сбежала, чтобы родить твоего сына в безопасности. Чтобы он не стал разменной монетой в вашей войне. Чтобы ты не попытался… отобрать его, считая своей законной собственностью.

«Отобрать». Слово падает между нами, как обвинительный приговор.

Я отшатываюсь, спина упирается в стену. Холод штукатурки просачивается сквозь рубашку.

– Я бы не…

– А она могла в этом быть уверена? – перебивает Дениз. Её голос снова становится твёрдым. – Посмотри на себя! Посмотри на всё, что было! Твои слежки, твой контроль, твоё желание всё держать в руках! Ты был для неё не мужчиной, а угрозой. Стихийным бедствием. И когда она оказалась в самом уязвимом положении, её единственным желанием было защитить ребёнка. Даже от его отца. И я… я дала слово помочь ей в этом. Потому что это было правильно.

Правильно. В этом слове – вся бездна моего падения. Даже моя собственная сестра, моя кровь, сочла «правильным» защищать женщину и ребёнка от меня.

Ярость уходит окончательно. Её сменяет тошнотворная пустота. Стыд. Такого стыда я ещё не знал. Он тяжелее любого гнева.

– Она до сих пор боится меня? – спрашиваю я, глядя в пол.

Дениз вздыхает. Звук усталый, бесконечно усталый.

– Не так, как раньше. Она стала сильнее. Но страх… он никуда не делся. Он притаился. Она видит тебя и вспоминает не человека, а ту силу, что едва не сломала её. Ты должен это понимать.

Я киваю. Понимаю. Теперь понимаю слишком многое.

– Что я должен делать? – вопрос вырывается сам собой, голос, лишённый всякой уверенности, звучит почти по-детски, голо.

Дениз подходит ближе, но не касается меня.

– Не знаю. Но охота, Дамир… она должна закончиться. Сегодня. Сейчас. Ты видел его. Это твой сын. Ты можешь или стать отцом, которого он заслуживает, или… или тем призраком из прошлого, который будет пугать его мать. Выбор за тобой.

Выбор. У меня никогда не было выбора. Я всегда брал то, что хотел. А здесь… здесь нужно не брать. Нужно заслужить. Просить. Ждать.

Это новое. Это страшно.

– Я не могу простить тебя сейчас, – говорю я честно, поднимая на неё глаза. – Понимаю твои причины. Но простить – не могу.

Она медленно кивает.

– Я и не прошу. Я сделала то, что считала нужным. Теперь твоя очередь.

Я отталкиваюсь от стены. Ноги слушаются с трудом. Я иду к выходу, чувствуя, как за спиной остаётся не просто сестра, а последний свидетель моей старой жизни. Свидетелей больше не будет.

– Дамир.

Я останавливаюсь у двери, не оборачиваясь.

– Он удивительный, – говорит Дениз, и в её голосе прорывается что-то тёплое, настоящее. – Очень похож на тебя. Упрямый. И на неё – свет внутри. У тебя есть шанс. Не проспи его снова.

Я не отвечаю. Просто выхожу, тихо прикрыв дверь.

В пустом коридоре я останавливаюсь, прислоняюсь лбом к прохладному стеклу окна. За ним – море, тёмное и бесконечное. Как и моё одиночество, в котором я сам себя запер.

Охотник умер. Здесь, на этом самом месте. Его убило не раскаяние, а простая, беспощадная правда, которую выложила перед ним собственная сестра.

Остался только Демир Озкан. Отец, который не знает, как быть отцом. Мужчина, который должен научиться не брать, а давать. Не контролировать, а доверять.

Я выпрямляюсь. В груди вместо ярости – холодная, трезвая решимость. Первая в жизни – не завоевать, а отстроить заново. Кирпичик за кирпичиком. Даже если на это уйдут годы.

Я возвращаюсь в свой номер. Завтра будет новый день. Первый день долгой дороги назад. К ним.