Текст книги "Запах маракуйи. Ты меня не найдешь (СИ)"

Автор книги: Татьяна Никольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Глава 50. Катя

Апрельское солнце обманчиво. Оно светит ярко, но тепло его призрачно, срезается пронизывающим ветерком с последними островками грязного снега. Я сижу на скамейке в самом дальнем уголке парка, в Бутово, куда не заглядывают даже местные мамы с колясками. Здесь только голые деревья, засохшая прошлогодняя трава и ощущение тотальной, прифронтовой тишины.

Мой живот уже не скрыть. Он округлый, тяжёлый, живой под толстым свитером и раскрытым весенним пальто. Я положила на него руки, будто защищая. Каждая минута ожидания – пытка.

Дениз идёт по аллее, высматривая меня. В ярко-синем пальто, с развевающимися на ветру тёмными волосами. Она выглядит как вспышка жизни, как кусочек того тёплого, солнечного мира, который я когда-то покинула. Мира, где пахнет морем, хвойной смолой и апельсинами.

Она видит меня. Её лицо озаряется улыбкой, и она машет рукой, ускоряя шаг. А потом её взгляд падает ниже. На мои руки. На выпуклость под ними. Улыбка застывает, сползает с лица, как маска. Она останавливается в двух метрах, и я вижу, как в её карих глазах происходит стремительная смена декораций: радость, недоумение, шок, расчёт, снова шок.

– Катя… – она произносит моё имя не как приветствие, а как вопрос ко вселенной.

– Привет, Дениз, – говорю я, и голос мой звучит удивительно спокойно. Гораздо спокойнее, чем я чувствую. – Садись.

Она медленно подходит, садится на край скамейки, не сводя с меня глаз. Её взгляд прилип к моему животу.

– Это… что… как? – она не может собрать слова в предложение.

– Я беременна, – констатирую я факт. Просто, без эмоций. Как будто сообщаю погоду. – Семь месяцев.

Она молчит, переваривая. Я вижу, как в её голове щёлкают шестерёнки. Календарь. Даты. Наша последняя встреча в Анталье. Её брат.

– Семь с… – она начинает и замолкает. Потом смотрит мне прямо в глаза. – Катя. Это…

Я знаю, что она хочет спросить. Я вижу этот вопрос на её губах: «Это Демира?»

– Это был мой бывший парень, – перебиваю я её, чётко, быстро, как заученную мантру. – Из Москвы. Мы встретились случайно, когда я вернулась. Одна ночь. Глупость. Ошибка. Он ничего не знает. И не должен знать.

Ложь выходит легко. Я репетировала её перед зеркалом, перед Лизой. Я вложила в неё все нужные детали: сожаление, досаду, желание забыть. Но, глядя в глаза Дениз, я понимаю – она не покупается. Она слишком умна. И слишком хорошо знает своего брата. И меня.

– Бывший парень, – повторяет она медленно, изучая моё лицо. – И ты… решила оставить ребёнка. Одна.

– Да. Это моё решение. Только моё.

– А почему… почему ты скрывалась? Почему говорила, что в Краснодаре? – её вопросы становятся всё острее, она уже не шокированная подруга, а следователь, который нащупал слабину в показаниях.

– Потому что не хотела вопросов. Сочувствия. Осуждающих взглядов. Я хотела спокойно всё обдумать и решить. А потом… уже решила. Так проще.

Дениз отводит взгляд, смотрит на голые ветви дерева перед нами. Её пальцы теребят прядь волос. Я знаю этот жест. Она нервничает. Не верит.

– Катя… – она начинает снова, тише. – Мы с тобой друзья. Ты можешь мне доверять. Если есть проблемы… если кто-то… – она не договаривает, но слово «Демир» висит в воздухе между нами.

Сердце сжимается от дикой, предательской надежды. Сказать ей. Вывалить всё. Прошлое, ненависть, боль, последнюю ночь, его «останься», свой страх, свою ярость, своё решение. Облегчиться хоть на грамм. Иметь рядом кого-то, кто знает всю правду. Кто мог бы понять.

Но тут мой сын, будто чувствуя смятение, сильно и чётко толкается изнутри. Рука сама ложится на то место, где была эта волна жизни. И этот простой, физический контакт возвращает меня в реальность.

Это не просто моя тайна. Это – его безопасность. Его будущее. Я не могу рисковать. Ни на йоту. Даже ради дружбы. Даже ради облегчения своей души.

– Никаких проблем, Дениз, – говорю я твёрдо, заставляя себя смотреть ей прямо в глаза. – Всё именно так, как я сказала. Случайность. Решение. И точка.

Она видит в моих глазах не упрямство, а сталь. И отступает. Но не сдаётся.

– Хорошо. Я верю тебе. – Она лжёт, и мы обе это знаем. – Но… что теперь? Ты одна в Москве? Где живёшь?

– У меня всё устроено. Есть жильё, работа. Всё в порядке.

Она кивает, но в её взгляде читается сестринская тревога, которую уже не скрыть.

– А он… твой бывший… если узнает?

– Он не узнает. И ты не скажешь. Ни ему. Никому. – Мои слова звучат не как просьба, а как приказ. Граница, проведённая мелом по асфальту. – Дениз, я прошу тебя. Дай мне слово. Что никто, и особенно Дамир, не узнает, что я в Москве и что я беременна. Это для меня вопрос… безопасности.

Я произношу последнее слово специально. Пусть думает, что я боюсь бывшего парня. Пусть. Лишь бы не копала глубже.

Дениз замирает. «Безопасность». Это сильное слово. Оно меняет ракурс. Из истории о стыде и независимости она превращается в историю о выживании. И в её глазах я вижу борьбу: верность брату против верности подруге, которая просит о помощи, прячась за словом «безопасность».

– Ты в опасности? – спрашивает она шёпотом.

– Я буду, если правда всплывёт. Дай слово, Дениз.

Она смотрит на мой живот, на моё напряжённое лицо, и что-то в ней сдаётся. Она видит не просто ложь. Она видит страх. Настоящий, глубокий. И решает, что пока что это важнее.

– Хорошо, – выдыхает она. – Я даю слово. Я ничего не скажу Демиру. Ни о том, что ты в Москве. Ни об… этом. – Она кивает на мой живот.

Облегчение, сладкое и горькое одновременно, затопляет меня. Я выиграла этот раунд. Укрепила границу. Но цена… цена – это её недоверие. Трещина в нашей дружбе, которую уже не залатать.

– Спасибо, – говорю я, и голос мой впервые за весь разговор дрогнул.

– Но, Катя, – она накрывает мою руку своей. Её ладонь тёплая. – Если тебе понадобится помощь. Любая. Ты позвонишь? Мне.

В её глазах я вижу не только обещание, но и предупреждение. Я покрываю тебя, но я настороже. Если это как-то связано с моим братом, я это узнаю.

Я киваю, не в силах ничего сказать.

Мы сидим молча ещё несколько минут, слушая, как ветер гуляет в ветвях. Два мира, два заклятых союзника, разделённые одной огромной, непроизнесённой правдой.

Перед уходом она обнимает меня осторожно, обходя живот, и целует в щёку.

– Береги себя, – говорит она. И добавляет так тихо, что я почти не расслышала: – И его.

Она уходит по аллее, её синее пальто мелькает между деревьями и исчезает. Я остаюсь одна. Солнце уже почти не греет. Я кладу обе руки на живот, где бьётся и переворачивается новая жизнь.

– Видишь, Денис? – шепчу я. – Вот так и воюют. Не криками и угрозами. А молчанием. И ложью во спасение. Прости меня. Когда-нибудь, может быть, я всё расскажу. Но не сегодня. Сегодня мы просто должны выжить.

Я встаю с тяжёлой скамейки и иду домой, к своей тихой крепости, чувствуя, как новая, невидимая, но очень прочная стена выросла между мной и прошлым. Стена из данного слова. И из неназванного имени.

Глава 51. Дамир

Ужин в ресторане с видом на Москву-реку – её идея. «Надо же отпраздновать мой приезд и твоё выживание, брат», – сказала она по телефону, и в её голосе прозвучала не терпящая возражений лёгкость, за которой она всегда прячет серьёзные намерения.

Она выглядит блестяще. Ярко, стильно, по-столичному. Но глаза выдают усталость, а в уголках губ – непривычная напряжённость. Мы говорим о её проекте «Demir Next». Она с жаром рассказывает о первых результатах, о проблемах с местными подрядчиками, о планах на расширение. Я слушаю, киваю, даю советы – автоматически, как хорошо отлаженная машина. Мой собственный проект, реконструкция «Дома Актёра», движется. Бюрократия, проблемы с фундаментом, завышенные сметы. Я делюсь этим сухим, деловым языком, за которым можно спрятать всё.

Этот танец длится до основного блюда. Пока официант не убирает тарелки с салатами. Мы – успешные бизнесмены, обсуждающие дела. Брат и сестра, нашедшие нейтральную территорию в мире цифр и контрактов.

Но когда остаёмся наедине с бокалами вина, Дениз делает первый, осторожный выпад.

– А как… лично? – спрашивает она, вращая ножку бокала. – Москва тебя не съела?

– Пока нет, – отшучиваюсь я. – Но она старается.

– Ты выглядишь уставшим, Демир.

– Все устали, сестрёнка. Это Москва.

Она смотрит на меня пристально, и под её взглядом я чувствую себя не братом, а объектом изучения.

– Ты всё ещё её ищешь? – вопрос выпадает внезапно, тихо, но с разрушительной прямотой.

Всё внутри замирает. Я беру бокал, делаю глоток. Вино кажется безвкусным.

– Нет, – отвечаю я. – Поиски… не увенчались успехом. Она не хочет, чтобы её нашли.

– А если бы нашли? – не отступает Дениз. Её тон лёгкий, любопытный, но в нём – стальная жилка. – Что бы ты сделал?

Это уже не вопрос. Это – ловушка. Проверка.

– Ничего, – говорю я, и удивляюсь, насколько это правда. – Убедился бы, что с ней всё в порядке. И… оставил бы в покое.

Дениз медленно кивает, как будто сверяет мой ответ с чем-то заранее известным. Её молчание становится многозначительным.

– Странно, – произносит она, наконец, глядя куда-то мимо меня, в ночную панораму города. – Она всегда производила впечатление очень сильной. Независимой. Не думала, что она… может так просто испариться.

В её словах нет осуждения. Есть… недоумение. Смешанное с чем-то ещё. С тревогой? С знанием?

– Люди меняются, – бормочу я банальность, чувствуя, как нарастает раздражение. Не на неё. На себя. На эту беспомощность. – Особенно когда у них есть причины.

– Причины, – повторяет она за мной, и её взгляд возвращается ко мне, острый, сканирующий. – Ты думаешь, у неё появились… серьёзные причины скрываться?

– Не знаю, Дениз, – отвечаю я. – Я перестал строить догадки. Это ведёт в никуда.

Она отступает, делает глоток вина. Но напряжение не спадает. Она что-то знает. Или подозревает. И эти странные, осторожные расспросы – не праздное любопытство. Это зондирование почвы. Она проверяет меня. На что? На опасность? На осведомлённость? На раскаяние?

– Прости, – говорит она вдруг, и её лицо смягчается, становится искренним. – Не хотела бередить. Просто… я с ней дружила. Мне тоже не по себе от этой тишины.

И в этот момент я вижу ясно. В её глазах – не просто беспокойство подруги. Там есть знание. Какое-то особенное, тяжёлое знание, которое она носит в себе и не может выдать. Оно заставляет её задавать эти вопросы, смотреть на меня с этой смесью жалости и настороженности.

Она видела её. Или говорила с ней. Или знает, где она. И знает что-то ещё. Что-то, что заставляет её молчать и в то же время мучительно пытаться понять мою реакцию.

Желание схватить её за руку и вытрясти правду почти физически. Но я сжимаю пальцы на бокале. Если я надавлю, она закроется окончательно. Я потеряю этот последний, хрупкий канал. Потому что теперь я уверен – Дениз не просто догадывается. Она находится в тихом сговоре с Катей.

– Я понимаю, – говорю я, намеренно расслабляя плечи, делая голос мягче. – И я ценю, что ты переживаешь. Но, пожалуйста… оставь это. Для твоего же спокойствия. Некоторые двери лучше не открывать.

Она смотрит на меня долго, будто пытаясь прочесть между строк. Видит ли она в моих словах предупреждение или признание собственного бессилия?

– Возможно, ты прав, – наконец говорит она, и в её тоне звучит капитуляция. – Ладно, хватит о грустном. Расскажи лучше, как ты собираешься обыграть этот ужасный фасад своей фабрики-кухни?

Мы возвращаемся к безопасным темам. К архитектуре, дизайну, финансам. Разговор течёт гладко, но прежней лёгкости уже нет. Между нами легла тень. Тень женщины, которая сумела разделить нас, даже отсутствуя.

Провожая её до такси, я целую её в щёку.

– Береги себя, сестрёнка.

– И ты, Демир. И… – она запинается. – Будь осторожен. Не только в бизнесе.

Она садится в машину и уезжает, оставив меня на холодном весеннем ветру с одной чёткой мыслью: Дениз что-то скрывает. И это что-то напрямую связано с Катей. И она боится, что это знание может навредить – ей, мне, или самой Кате.

Я остаюсь один на опустевшем тротуаре. Чувство глухой, беспомощной ярости охватывает меня. Ярости на себя. Я создал ситуацию, в которой моя собственная сестра не может мне довериться. В которой женщина, которую я… которую я не могу забыть, вынуждена скрываться так, что даже её друзья становятся хранителями её тайн.

Правда где-то рядом. Она в этом городе. Она в замкнутом круге молчания между мной, Дениз и призраком Кати. И я, со всей своей силой и влиянием, не могу до неё дотянуться. Потому что любой неверный шаг, любое проявление силы лишь докажет, что они правы, скрываясь от меня.

Я поворачиваюсь и иду назад, в пустой офис, в свою выстроенную из успехов и поражений клетку. Осознание горькое, как полынь: иногда знать, что от тебя что-то скрывают, – хуже, чем не знать ничего. Потому что это знание – подтверждение твоего статуса. Статуса изгоя в собственной истории. Статуса человека, от которого нужно защищаться. Даже тем, кто его любит.

Глава 52. Катя

Боль – это не метафора. Это вселенная. Она начинается где-то в самой глубине, тупой и далёкой, как гул подземного толчка. Потом нарастает, сжимая всё тело в тисках из плоти и огня. Она отнимает воздух, мысль, саму возможность быть чем-то, кроме этой боли.

Я сжимаю поручень кровати в предродовой палате, костяшки пальцев белеют. Между схватками есть короткие, обманчивые перемирия. В эти минуты я пытаюсь дышать, как учили на курсах. «Как собачка». Получается хрипло и прерывисто. В глазах плавают пятна света от слишком яркой лампы на потолке.

Страх живёт где-то рядом с болью, но отдельно. Он шепчет на ухо: «Не справишься. Слишком больно. Что-то пойдёт не так». Я гоню его прочь, но он возвращается в паузах, когда тело на секунду отпускает, а разум просыпается и успевает напомнить о страхе.

Потом всё ускоряется. Боль становится циклической, неумолимой, лишающей последних остатков контроля. Меня переводят в родзал. Ослепительный свет, металлический блеск инструментов, голоса врачей – чёткие, деловые, отстранённые. Они говорят обо мне в третьем лице. «Раскрытие хорошее. Готова. Давайте, мамочка, соберитесь».

«Собраться». Смешное слово. Я разобрана на молекулы, каждая из которых кричит от невыносимого напряжения.

Потуги – это уже не просто боль. Это древняя, животная команда. Тело само знает, что делать, оно выталкивает из себя жизнь, вопреки разуму, вопреки страху, вопреки всему. Я не кричу. Я рычу. Звук вырывается из самого нутра, низкий, хриплый, нечеловеческий. Я вся становлюсь этим усилием, этим тоннелем из муки, на конце которого – только темнота и обещание.

И вот – кульминация. Последний, разрывающий всё внутри толчок. Чувство пустоты, странной, почти шокирующей. И тишина. На долю секунды – абсолютная тишина.

Потом – крик.

Тонкий, яростный, живой. Он разрезает стерильную тишину родзала, как лезвие. Это не плач. Это – заявление. Первое слово, обращённое к миру: «Я есть!»

Слёзы текут из моих глаз сами. Я вся дрожу, измождённая, мокрая, пустая. И смотрю туда, куда смотрят все – на маленькое, сморщенное, лиловое тельце, которое акушерка быстро обтирает.

– Мальчик, – говорит кто-то. – Здоровый мальчик.

Его кладут мне на грудь. Тёплый, влажный, невероятно тяжёлый комочек жизни. Он кричит, размахивая крошечными сжатыми кулачками. Я прижимаю его к себе, и дрожь моя постепенно утихает, сменяясь волной тепла, которая разливается из точки соприкосновения наших тел по всему моему измученному существу.

Я смотрю на него. На его сморщенный лобик, закрытые глазки, идеальный маленький ротик. Он утихает, прислушиваясь, наверное, к стуку моего сердца – звуку, который знал все девять месяцев.

Все планы, вся гордость, все страхи – всё это отступает. Растворяется. Остаётся только это. Чудо. Совершенное, простое, вселенское чудо.

– Сын, – шепчу я, и голос мой звучит чужим, полным слёз и благоговения. – Мой сын.

Он открывает глазки. Темно-синие, мутные, ещё ничего не видящие. Но он смотрит. В мою сторону. И в этот миг происходит то, для чего нет слов. Соединение. Признание. Любовь, которая не начинается, а просто есть, как закон природы. Большая, тихая, всепоглощающая.

Потом суета: его забирают, взвешивают, пеленают. Я лежу, смотря в потолок, и чувствую, как в опустошённое тело возвращается лёгкость, странная, воздушная. Боль ушла. Осталась только ломота и это новое, огромное чувство, которое заполняет каждую клетку.

Меня переводят в палату и приносят его обратно, уже завёрнутого в мягкую пелёнку. Он спит. Его щёчка прижата к моей груди. Я касаюсь его пальцем – нежно-нежно. Кожа тоньше лепестка. Он морщится во сне.

– Денис, – говорю я ему. – Денис. Всё хорошо. Мы снова вместе.

Руки дрожат, но я набираю номер Лизы.

– Лиза… всё. С моим мальчиком всё хорошо.

С той стороны слышен сдавленный крик, смех, рыдания. «Кать! Родная! Я сейчас, я мчусь!»

Потом я набираю второй номер. Заграничный. Дениз поднимает трубку почти сразу, будто ждала.

– Алло?

– Дениз, это Катя. У меня… у меня сын.

Тишина. Потом – всхлип.

– О, Боже… Кать… – её голос срывается. – Как он? Как ты?

– Мы… мы прекрасны, – говорю я, и это правда. В этот миг – это единственная правда. – Он прекрасен.

– Как зовут? – спрашивает она, сквозь слёзы.

– Денис. Денис.

На той стороне провода – новый приступ слёз, но теперь это слёзы счастья.

– Спасибо… – выдыхает она. – О, Катя, спасибо! Я… я теперь тётя! Да? Я тётя?

– Да, – улыбаюсь я, глядя на спящее личико. – Ты его тётя Дениз.

Мы говорим ещё несколько минут. Она говорит что-то бессвязное, полное любви и волнения. Обещает прилететь, как только сможет. Потом кладёт трубку.

Тишина в палате снова наполняется смыслом. Она теперь другая. В ней есть дыхание. Тихие, прерывистые вздохи новорождённого. Стук двух сердец, которые теперь будут биться в разном ритме, но навсегда связаны одной тайной, одной болью и одним этим немыслимым, всепобеждающим чудом.

Я закрываю глаза, прижимая к груди своего сына. Страх, боль, отчаяние – они были платой. И я заплатила сполна. А теперь у меня есть тёплый, дышащий, хрупкий и бесконечно сильный смысл.

– Добро пожаловать, Денис, – шепчу я ему в макушку, вдыхая его запах – молока, чистоты и новой жизни. – Мама здесь. И она никуда не денется. Никогда.

Глава 53. Катя

Почти год спустя

Апрель пахнет талой землёй, мокрым асфальтом и первой, робкой зеленью за окном нашей панельной крепости. Десять месяцев. Иногда мне кажется, что вся прежняя жизнь – лишь смутный, чужой сон. А реальность началась с первого его крика в родзале.

Реальность – это график, выверенный до минуты.

6:30. Денис будит мир не плачем, а настойчивым, деловитым гулением в кроватке. Я открываю глаза ещё до будильника – материнский инстинкт точнее любого хронометра.

7:00. Каша на плите, ребёнок на стульчике, размазывающий по лицу тыквенное пюре с видом великого исследователя. Я успеваю выпить кофе, пока он занят этим важным делом.

8:30. Лиза, уже собранная, целует Дениса в макушку и мчится на метро в центр. «Держись, главнокомандующий!» – бросает она мне на прощание. Я – главнокомандующий. Моя армия – один маленький, упрямый человечек и армия цифр на мониторе.

9:00 – 17:00. Рабочий день. Удалёнка – моя магия и моя тюрьма. Я решаю задачи, провожу Zoom-совещания с Сингапуром и Шанхаем, моя профессиональная репутация только крепнет. «Особые условия» давно стали нормой. Начальство довольно: я эффективна, как автомат. Они не видят, что во время самых сложных переговоров я одной ногой качаю люльку, где спит мой сын.

17:30. Прогулка. Наш лесопарк в Бутово уже не кажется унылым. Для Дениса это – вселенная. Он тянет ручку к первой пробивающейся травинке, заливисто смеётся, гоняя голубей, и с важным видом пытается жевать сосновую веточку, которую я успеваю вытащить. Ему десять месяцев. Он уже не ползает, а передвигается по квартире, цепляясь за мебель, с сосредоточенным видом первооткрывателя. Каждый его шаг – чудо. Каждое новое слóго-звучание – откровение. «Ма-ма» он сказал три месяца назад. Теперь его любимое слово – «дай», сопровождаемое властным жестом.

20:00. Купание, сказка, сон. Его тёплое, расслабленное тельце на моих руках, запах детского шампуня и чистоты. Его ресницы, ложащиеся на щёки. В этот момент мир идеален. Я абсолютно, до костей счастлива.

У меня есть всё. Карьера, которая не просто есть, а растёт. Дом – пусть съёмный, но светлый и наш. Преданная подруга. И он. Моё солнце, мой смысл, мое ежедневное чудо. Я сильна. Я справилась. Я выиграла свою войну за независимость.

Но война оставляет после себя пустыри.

По ночам, когда засыпает Денис, затихает город за окном и гаснет монитор, наступает тишина. И в этой тишине поднимается то, что я усердно заглушаю в течение дня.

Тоска.

Она не по нему – не по тому властному, контролирующему тирану, который охотился за мной. Она по призраку. По тому другому человеку, который на мгновение выглянул из-под маски в последнюю ночь в Анталье. По мужчине с дрожащим голосом и пустотой в глазах, который сказал: «Останься. Пожалуйста».

Дениз в редких, осторожных разговорах сообщает, что он «держится», но что радости в нём нет. И в глубине души я понимаю, что часть этой пустоты – моих рук дело. Не специально, но факт.

Иногда, когда Денис заливисто смеётся, я ловлю себя на мысли: «У него смех… другой». И тут же гоню её прочь. Глупости. Он – сам по себе. Он – Денис. Не его уменьшенная копия, не напоминание. Он – отдельная, абсолютная личность. Просто… очень похожая на своего создателя.

Но по ночам тоска становится конкретнее. Она не просто по «чему-то большему». Она – по возможности другой жизни. В которой не нужно делить мир на «безопасное» и «опасное». В которой можно быть не только матерью-воительницей, но и… женщиной. В которой можно разделить радость этого чуда с тем, кто является его частью, хоть и не знает об этом.

Я встаю, подхожу к кроватке. Он безмятежно спит, закинув ручку за голову. Я смотрю на него, и волна любви смывает все сомнения. Это – мой выбор. Самый правильный. Самый важный.

«Всё хорошо, – шепчу я ему и себе. –У нас всё есть. Нам больше ничего и никого не нужно».

Я возвращаюсь в постель, но сон не идёт. Я лежу и слушаю, как в соседней комнате поскрипывает паркет под шагами Лизы, как за окном проезжает редкая машина. Я живу в мире быта и чудес. Быт – это расписание, пелёнки, рабочие дедлайны. Чудо – это он.

А тоска… тоска – это тень от чуда. Плата за ту стену, которую я выстроила, чтобы это чудо защитить. И, кажется, это цена, которую я готова платить вечно. Потому что по ту сторону стены – не только возможное утешение. Там – возможная буря. А мой сын спит так безмятежно именно потому, что стена стоит на месте.

Я закрываю глаза и заставляю себя думать о завтрашнем отчёте. О новых памперсах, которые нужно купить. О том, как Денис сегодня впервые так уверенно держался за диван одной рукой. О быте. О чуде.

А призрак с дрожащим голосом остается там, где ему и положено быть, – в другой жизни, которая могла бы быть, но не случилась. И, наверное, это к лучшему.

Наверное.