Текст книги "Запах маракуйи. Ты меня не найдешь (СИ)"

Автор книги: Татьяна Никольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

Глава 46. Катя

Тишина в нашей новой съемной квартире не такая, как в офисе, где фоном был гул голосов, скрип кресел, шипение кофе-машины. Эта тишина давит. Она заполняет новую квартиру, ещё не обжитую, пахнущую свежей краской и пылью с балкона. Иногда её разрывает только отдалённый лай собаки во дворе или скрип ветки за окном.

Моё царство – квадратный метр у окна в гостиной. Ноутбук, два монитора, кипа распечаток, кружка с остывшим чаем. Здесь идёт война. Тихая, цифровая, безжалостная. Я воюю за право остаться здесь, в этой тишине, в этой крепости. Каждое выполненное задание, каждый отправленный вовремя отчёт, каждый одобрительный ответ в почте – это кирпич в стене между мной и миром, который может отнять у меня всё.

Я работаю. С утра до поздней ночи. Иногда забываю поесть. Лиза, уходя на свою работу в центр, оставляет на кухне бутерброды и судок с супом, который нужно только разогреть. Часто я вспоминаю о них только вечером. Чувство голода притупилось, заменилось другим, постоянным внутренним напряжением.

Моё тело стало одновременно тюрьмой и вселенной. Оно меняется без моего ведома. Оно требует. Оно напоминает. Небольшая, но уже упрямая выпуклость ниже пупка – мой новый центр тяжести. Когда я сижу за столом слишком долго, спина ноет тупой, незнакомой болью. Грудь наливается тяжестью и становится болезненно чувствительной. Гормональные бури накатывают ни с того ни с сего: я могу смотреть на засохший цветок в вазе на подоконнике и вдруг расплакаться. А через пять минут – с холодной яростью вычищать раковину до блеска.

Но самое главное – это шевеления.

Они начались три дня назад. Сначала я подумала, что мне показалось. Но вчера вечером, когда я в изнеможении откинулась в кресле, положив руку на живот, я почувствовала чёткий, нежный толчок изнутри. Как будто маленькая рыбка легонько ударила хвостом по стенке аквариума.

Я замерла. Дыхание перехватило. Это был не страх. Не восторг. Это было… признание. Первый диалог.

Сейчас, сидя за монитором и пытаясь вникнуть в столбцы цифр, я жду. Всё моё существо сосредоточено в ладони, лежащей на животе поверх тёплого халата. Я не дышу. И… да. Вот. Ещё один. Лёгкое, едва уловимое перекатывание. Пузырёк воздуха, лопающийся изнутри.

– Привет, – шепчу я в тишину комнаты. Голос звучит сипло от долгого молчания. – Мешаю?

Ответа нет, конечно. Но напряжение в моей спине чуть спадает. Я делаю глубокий вдох и возвращаюсь к цифрам. Теперь мы работаем вдвоём.

Одиночество здесь – физическое. Но внутри меня его нет. Внутри идёт своя, кипучая, скрытая от всех жизнь. Я разговариваю с ним. Вслух, когда Лиза не дома. Или мысленно.

«Смотри, Денис, – говорю я, листая очередной скучный PDF. – Вот это – график окупаемости. Видишь, как кривая идёт вниз первые два года? Это нормально. Это инвестиции. Потом она пойдёт вверх. Главное – пережить эти первые два года. Мы с тобой как этот график. Сначала будет тяжело. Потом – полегче. Надеюсь».

Или, когда накатывает паника от предстоящих платежей за квартиру, анализов, детских вещей, я кладу обе руки на живот и говорю твёрдо, как мантру:

– Мы справимся. Я не дам тебя в обиду. У нас всё будет.

Иногда мне кажется, что он слышит. Что эти странные, успокаивающие волны, которые потом расходятся по моему телу, – это его ответ. Его доверие. Которое я не имею права обмануть.

Но по ночам крепость даёт трещины. Лиза спит за стенкой. В квартире – гробовая тишина, нарушаемая только гулом холодильника. И тогда на меня наваливается всё разом. Гигантская, аморфная гора страха.

Я боюсь родов. Боюсь боли, крови, беспомощности. Боюсь, что что-то пойдёт не так. Боюсь, что не смогу его обеспечить. Что моя удалёнка закончится, и я останусь без денег. Боюсь, что меня найдут. Что его тень – длинная, холодная – наконец накроет наш с ним маленький мирок.

Слёзы приходят тихо, без рыданий. Они просто текут по вискам и впитываются в подушку. Я лежу на спине, руки на животе, и плачу от жалости к себе, от усталости, от этого чудовищного груза ответственности, который я добровольно взвалила на свои плечи. Я думаю о Дамире. Не о том, который давил и контролировал. А о том, который сказал «останься» сломленным голосом. О том, который сейчас один, как и я, воюет за своё место под солнцем. Мне жаль его. И от этой жалости плакать хочется ещё больше, потому что она предательская. Потому что я не должна его жалеть. Я должна его ненавидеть, бояться, забыть.

А вместо этого я лежу и думаю: он мог бы помочь. Он бы справился с этими счетами, с этой паникой. Он бы… Но нет. Это путь в ту самую золотую клетку. Это потеря всего, за что я боролась.

Утром я снова стальная Катя. Я умываюсь ледяной водой, завариваю крепкий чай, сажусь за компьютер. Глаза немного припухшие, но взгляд – острый, собранный. Ночные страхи уползают в дальние уголки сознания, придавленные грузом ежедневных задач.

Лиза, вернувшись вечером, находит меня спящей за клавиатурой. Она не будит. Накрывает пледом, забирает кружку, приносит из кухни тарелку с тёплой едой и ставит рядом. Её поддержка без слов, в действиях. Она стала моим тылом. Моим единственным связным с внешним миром.

Иногда, по выходным, мы выходим гулять в лесопарк за домом. Я закутана в огромный пуховик, скрывающий всё. Дышу морозным воздухом, смотрю на голые, строгие ветки деревьев, упирающиеся в низкое серое небо. И в этот момент, среди этой зимней стужи и безмолвия, я чувствую его шевеление – активное, настойчивое, полное жизни. Контраст поражает до слёз. Во мне, в этой заледеневшей, вымотанной женщине, бурлит новая, горячая, незнающая сомнений жизнь.

Я останавливаюсь, кладу руку на то место, откуда был толчок.

– Ты прав, – говорю я шёпотом, и пар вырывается белым облачком. – Зима – не навсегда. Снег когда-нибудь растает.

Одиночество вдвоём – это не просто быть одной с ребёнком внутри. Это состояние глубокого раскола. Я – это я, Екатерина, которая боится, устаёт, плачет по ночам. И я же – это неприступная крепость, мать, щит, источник жизни и решимости для того, кто ещё даже не родился.

Между этими двумя «я» нет моста. Есть только узкая, шаткая переправа из воли. Каждое утро я заставляю себя перейти по ней от слабости к силе. Каждую ночь я проваливаюсь обратно.

Но с каждым новым толчком, с каждым новым успешно сданным проектом, с каждым днём, который мы пережили здесь, в нашей тихой крепости у леса, – переправа становится чуть прочнее. А в груди, рядом со страхом, зреет маленькое, горячее зёрнышко гордости. Мы справляемся. Пока – справляемся.

Я возвращаюсь домой, к монитору, к тишине, к своей невидимой битве. Моя рука снова лежит на животе. Я больше не жду шевелений. Я знаю – они будут. Это наш диалог. Наша тайная перекличка в осаде. Это напоминание: я не одна. Даже в самой глубокой тишине.

Глава 47. Дамир

Морозный февральский полдень. Машина Альберта – теперь не бронированный представительский лимузин, а чёрный, строгий внедорожник – ползёт по забитому центру. Мы едем на смотр. Старое здание фабрики-кухни 30-х годов, заброшенное лет двадцать. Моя идея – не строить стекляшку, а вдохнуть новую жизнь в исторические стены. Создать не отель, а «убежище с характером». Альберт ворчит, что проще и дешевле построить с нуля. Но я упрям. Мне нужно не просто здание. Мне нужно место с прошлым. Чтобы моё новое начало имело хоть какую-то почву, кроме моей собственной воли.

Я смотрю в окно, не видя ни прохожих, ни проезжающих машин. Внутри – привычный холод. Работа не греет. Она лишь заполняет время, как песок засыпает яму. Иногда кажется, что я и сам превращаюсь в такое вот заброшенное здание: крепкий каркас, но пустота внутри, сквозняки в разбитых окнах воспоминаний.

И вдруг – щёлк.

Мозг, отточенный на поиске одной-единственной цели, срабатывает раньше сознания. Прямо перед нами, у подъезда типовой городской поликлиники из жёлтого кирпича, стоит женщина. Она ловит такси. Спиной к нам стоит стройная, худая фигура в длинном тёмно-синем пальто. На голове – палантин, тёмный, но из-под него выбиваются, поблёскивая на тусклом зимнем солнце, непослушные светлые кудри. Точь-в-точь её кудри, когда они не убраны в строгий пучок, а живут своей собственной, дикой жизнью.

Сердце не просто забилось. Оно рухнуло с двадцатого этажа где-то в районе диафрагмы и теперь бешено, болезненно колотится в самой глубине, вышибая воздух из лёгких. В глазах потемнело. Вся кровь отхлынула от лица, чтобы яростно прилить к этому внезапно ожившему, сведённому судорогой мускулу в груди.

Это она.

Это – Катя.

Абсолютная, непоколебимая уверенность накрывает с головой, сметая все сомнения. Инстинкт кричит громче любого довода. Это её посадка головы, этот угол плеча, этот едва уловимый жест, когда она машет рукой подъехавшему таксисту.

– Останови! – хрипло бросаю я Альберту. Голос не слушается.

Машина уже почти поравнялась с ней. Я впиваюсь пальцами в подлокотник, готовясь открыть дверь ещё до полной остановки. Сейчас. Сейчас она обернётся. Или я выскочу, схвачу её за руку… И что? Что я скажу? Неважно. Нужно просто… просто…

Тут она делает шаг к открытой двери, поворачиваясь к нам боком.

И я вижу профиль.

Голова наклонена, лицо закрыто спадающим палантином. И… живот.

Явный, чёткий, обтянутый пальто живот. Женщина беременна. Она ловко, несмотря на тяжесть, забирается на заднее сиденье такси.

Мы объезжаем припаркованную машину, я слышу щелчок закрываемой двери и в последней надежде бросаю взгляд в окно такси. Женщина копошится в сумке. Еще одна блондинка, еще один призрак. Наш внедорожник плавно движется дальше. Альберт даже не успел среагировать на мою команду. Или сделал вид, что не расслышал.

Я откидываюсь на сиденье. Мир вокруг возвращается в фокус. Витрины. Светофоры. Люди. Звук возвращается монотонным гулом. А внутри – холодная тишина. Сердце, только что бешено колотившееся, замерло, словно оборвалось.

Не она. Конечно, не она. Просто светлые волосы. Просто силуэт. Случайность. Город полон случайностей.

Но почему тогда в горле стоит ком, а руки дрожат? От дикой, унизительной ярости на самого себя.

Мой разум, мой проклятый, одержимый разум, теперь не просто ищет её в толпе. Он начал достраивать реальность. Видеть то, чего нет. Подсовывать мне призраков. И этот последний призрак был особенно изощрённым. Беременная женщина. Будто моё подсознание, исчерпав обычные образы, решило ударить в самое больное, в самое невозможное.

– Всё в порядке, босс? – тихо спрашивает Альберт, не сводя глаз с дороги.

– Да, – выдавливаю я. – Показалось. Просто показалось.

Он кивает, не комментируя. Он видел. Видел, как я вжался в сиденье, как побледнел. Он всё понимает. И его молчаливое понимание – ещё одно унижение.

Мы подъезжаем к зданию. Суровая, авангардная постройка из кирпича и бетона. Меня должны встречать архитектор и инвестор. Нужно выходить. Улыбаться. Вести переговоры. Демонстрировать уверенность, видение, силу.

Я смотрю на фасад. Он мрачен, заброшен, в разбитых окнах отражается хмурое небо. Идеальное зеркало для моего состояния. В нём есть потенциал. Но чтобы его раскрыть, нужны титанические усилия, тонны денег и безумная вера в то, что это кому-то нужно.

Я открываю дверь. Морозный воздух бьёт в лицо, смывая на миг липкий пот с висков. Я делаю шаг на заснеженный тротуар, поправляю воротник пальто.

Призрак рассеялся. Но ощущение осталось. Ощущение, что мир не просто равнодушен. Он – издевается. Подсовывает обманки. Играет со мной в какую-то извращённую игру, правила которой я не знаю, а цель – свести меня с ума. И самый страшный ход в этой игре – не то, что я не могу её найти. А то, что я начинаю видеть её там, где её нет. И в самых невозможных обличьях.

Я отряхиваю невидимую пыль с рукава и иду навстречу архитектору, который машет мне рукой. Моё лицо – идеальная маска собранности. Мои слова – точны и убедительны.

Но внутри, в пустоте теперь живёт новый, чудовищный призрак. И этот призрак страшнее всех остальных. Потому что он – из области самого запретного, самого невозможного кошмара.

Глава 48. Катя

Тёплый кабинет пахнет антисептиком и казённым уютом. Я лежу на кушетке, живот обнажён, намазанный холодным гелем. На экране монитора – уже не точка, а маленький, сформировавшийся человечек. Он сосёт пальчик. Чётко виден профиль, крошечная ручка, ножки, согнутые в коленях.

– Вот видите? Всё прекрасно, – врач водит датчиком, и на экране появляется мерцающая, ритмичная вспышка. – Сердцебиение отличное. Рост соответствует сроку. Поздравляю, Екатерина, у вас будет замечательный здоровый малыш.

Я киваю, не в силах оторвать глаз от экрана. Это уже не абстракция. Это – он. Мой сын. Он сосёт палец. Он живёт там, в своём тёплом, тёмном мире, абсолютно не подозревая, какой бурей полна жизнь снаружи. Внезапно мне хочется, чтобы он никогда этого не узнал. Чтобы он так и остался в этой тихой, безопасной вселенной внутри меня.

– Помните, никакого стресса, – говорит врач, вытирая гель и протягивая мне салфетку. – Побольше отдыха, прогулок. Витамины пьёте? Прекрасно. Следующий приём через месяц.

Я одеваюсь, застёгиваю брюки со специальной вставкой, которая уже не скрывает, а аккуратно облегает округлившийся живот. Я привыкла к этому весу. Он стал частью меня. Моим щитом и моим уязвимым местом одновременно.

Выхожу в коридор. Люди в обычной одежде, с обычными лицами. Никто не знает, что я только что видела самое большое чудо в своей жизни. Я чувствую странную, почти мистическую связь со всеми беременными женщинами вокруг. Мы – члены тайного ордена. Мы создаём миры.

На улице хмурый, февральский полдень. Нужно возвращаться домой, к отчётам. Я вызываю такси, которое, на редкость, приезжает быстро.

Пока водитель объезжает пробку через тихие переулки, я смотрю в окно, убаюканная равномерным движением. Мысли текут плавно: купить витамины, отправить Лизе список продуктов, закончить презентацию к вечеру… Жизнь, вошедшая в колею осады.

Мы поворачиваем на Садовое кольцо. Поток машин плотный. Рядом с нами, в соседнем ряду, медленно проплывает чёрный внедорожник. Большой, дорогой, но без вычурности. Моё внимание привлекает не машина, а профиль человека за пассажирским стеклом.

Сначала я не понимаю, почему смотрю. Потом – будто током бьёт.

Дамир.

Это он. Без тени сомнения. Но это не тот Дамир, которого я знала. Не самоуверенный охотник в идеально сидящем костюме. Это – тень. Его лицо осунулось, скулы резко выступили вперёд, под глазами – тёмные, впалые тени. Он смотрит прямо перед собой, но взгляд его пустой. Он выглядит… измождённым. Постаревшим на десять лет. В его позе, в резком угле наклонённой головы читается не гордая усталость победителя, а глубокая, всепоглощающая усталость проигравшего. Но проигравшего что? Войну с отцом он, по словам Дениз, выиграл. Что же тогда вытянуло из него всю жизнь?

Наше такси и его внедорожник плывут бок о бок несколько секунд, которые растягиваются в вечность. Я не могу оторвать глаз. Сердце замирает, потом начинает колотиться с такой силой, что, кажется, он должен услышать его стук сквозь два слоя стекла и шум двигателей.

В этот миг в голове взрывается всё.

Он имеет право знать. Это мысль-молния, ясная и ослепительная. Это его кровь. Его плоть. Его продолжение, растущее во мне. Он строит отели, а у него растёт сын. Это нечестно. Это жестоко. Он сжёг свои мосты, но он не сжёг эту связь. Она – биологический факт. Он должен знать, что в этом мире есть частица его, которая будет жить, любить, дышать. Что не всё потеряно. Что его бунт, его боль, его одинокая победа имеют смысл, о котором он даже не догадывается.

Горло сжимается от внезапной, дикой жалости. Я вижу в его лице ту же боль одиночества, что гложет меня по ночам. Тот же страх перед будущим. Мы – зеркала друг для друга. Оба в осаде. Оба потеряли что-то главное в той войне, которую он затеял.

Моя рука инстинктивно ложится на живот, на то место, где бьется здоровое, сильное сердечко нашего сына. Нашего сына.

И тут такси дёргается, встраиваясь в другой ряд. Внедорожник начинает медленно уходить вперёд. Он вот-вот скроется из виду.

Никогда не узнает.

Вторая мысль обрушивается, как бетонная плита, давя первую, ослепительную. Она не рождается в голове. Она поднимается из самого низа, из тёмных, выжженных солнцем улиц Антальи, из унижения первой ночи, из боли постоянного преследования, из страха, который заставил меня бежать, сменить номер, выстроить целую систему лжи.

Если он узнает… Это будет конец. Всему. Моей свободе. Моей самостоятельности. Моему праву самой решать, как растить моего ребёнка. Он не просто вмешается. Он поглотит. Он возьмёт под контроль. Он купит лучших врачей, лучшую коляску, лучший район. Он даст сыну всё, кроме одного – матери, которая не боится каждый день смотреть ему в глаза. Потому что я буду вечной должницей. Вечной побеждённой. Вечной «женщиной Дамира», а не Катей Сокольской.

И что тогда я скажу сыну, когда он вырастет? «Я позволила твоему отцу купить нас, потому что мне было жалко его и тяжело одной»? Нет. Тысячу раз нет.

Внедорожник делает поворот и исчезает из поля зрения. Его больше нет. Остался только образ его измученного, пустого лица.

Такси едет дальше. Я сижу, сжимая руками сумку с результатами УЗИ. Внутри – война. Две правды рвут меня на части.

Одна – простая, человеческая, справедливая: у него есть право.

Другая – сложная, выстраданная, выжженная в бою: у меня есть право на защиту. И я защищаю не только себя. Я защищаю нашего сына от того хаоса, той токсичной игры, той нездоровой страсти, что связывала нас. Я даю ему шанс на чистый старт. Без тяжёлого наследства в виде наших битв.

Слёзы текут по моим щекам тихо, без звука. Я не рыдаю. Я просто плачу от этой неразрешимой боли, от этой невозможности поступить правильно. Потому что правильно – для него и для меня – это диаметрально противоположные вещи.

Я вытираю лицо рукавом. Смотрю в окно на мелькающие улицы, которые ведут меня на окраину, в мою крепость, в моё убежище.

Решение пришло не как выбор. Оно просто было. Оно жило во мне с того самого дня, когда я увидела две полоски. Оно укрепилось, когда я прятала живот от мира. Оно стало законом, когда мы с Лизой переехали в Бутово.

Он никогда не узнает.

Это не жестокость. Это – мой долг. Первый и главный долг матери. Оградить своего ребёнка от потенциальной бури, даже если сердце разрывается от тоски по тому, кто является частью этой бури.

Я закрываю глаза, прижимая сумку к животу. Прощаюсь с призраком в чёрном внедорожнике. С тем, что могло бы быть, если бы мы были другими людьми.

– Прости, – шепчу я в такси, уже не зная, кому именно – ему, себе или нашему сыну, который спокойно сосёт пальчик, не подозревая, какие миры только что разминулись за тонким стеклом автомобильных окон. – Но так будет лучше. Для всех.

Машина выезжает на проспект, ведущий из центра. Я больше не оглядываюсь.

Глава 49. Дамир

Март за окном – не весна, а её злая пародия. Снег почернел, осел, обнажив грязные проплешины асфальта и жёлтую, убитую траву. Воздух влажный и колючий, пахнет талым льдом и выхлопами. Он въедается в стёкла и окрашивает всё в цвет тоскливой безнадёги.

Альберт стоит перед моим столом. Его обычно бесстрастное лицо сегодня – маска сдержанного поражения. Он кладёт передо мной тонкую папку.

– Краснодар. Отчёт. – Он делает небольшую паузу, словно давая мне время подготовиться. – Екатерины Сокольской там нет. Ни по указанному в кадрах «Hospitality Solutions» адресу её матери, ни в близлежащих клиниках, ни в арендованном жилье. Мать, Ирина Николаевна Сокольская, жива и здорова. Никаких операций, никакого ухода не требуется.

Я слушаю, не двигаясь. Слова падают в тишину кабинета, как камни в пустой колодец. Глухой, одинокий звук.

– Агенты проверили всё, – продолжает Альберт, голос ровный, но в нём слышна усталость от бесплодной работы. – Опросили соседей по адресу, проверили логи подключения к интернету с её рабочего аккаунта. Геолокация действительно указывает на Краснодар, но это VPN-сервер. Очень качественный. Профессиональный. Она… она создала полноценную легенду.

Он замолкает. Больше докладывать нечего. След обрывается. Не упирается в стену – он просто растворяется в воздухе. Она не просто сменила номер. Она инсценировала отъезд, подделала основания, использовала технические средства, чтобы запутать следы. Она провела целую операцию прикрытия. И сделала это безупречно.

Не «почти безупречно». Безупречно.

Раньше такое мастерство, такое упорство в желании скрыться вызвало бы во мне злость, смешанную с холодным восхищением. Соперник достойный. Игра усложнилась.

Сейчас ничего этого нет. Есть только один, простой и чудовищный факт: её нет.

Она исчезла. Не из моей жизни – с этим я как-то смирился, выстроил внутри пустоты некое подобие порядка. Она исчезла из реальности. Из поля зрения. Из любой досягаемости. Она стала призраком, который стёр сам все следы своего существования.

Я снова чувствую животный страх.

Он поднимается откуда-то из самого низа, из тёмных, древних отделов мозга, не связанных с деньгами, властью или стратегией. Парализующий страх за дорогого мне человека.

С ней что-то случилось. Что-то настолько ужасное, что заставило её не просто бежать, а полностью перечеркнуть себя, выстроить стену из лжи и технологий. Или… или «что-то» – это я сам? Моё прошлое поведение было настолько чудовищным, что единственным спасением для неё стало полное стирание?

– Босс? – голос Альберта доносится сквозь нарастающий гул в ушах.

Я поднимаю на него взгляд. Должно быть, я выгляжу ужасно, потому что он делает едва заметный шаг вперёд, будто готовясь подхватить.

– Всё. Прекращайте поиски, – говорю я. Голос звучит хрипло, чужим. – Активные. Оставьте только пассивный мониторинг цифрового следа. Если её профиль… если с ним что-то случится. Если он деактивируется. Мне доложить.

– Слушаюсь, – кивает он. В его глазах читается не просто понимание, а что-то вроде… облегчения? Он тоже устал от этой бессмысленной погони за тенью.

Он уходит, оставив меня наедине с отчётом о краснодарском тупике и с вселенской тишиной внутри.

Я подхожу к голому, огромному окну. Внизу копошится город, чужой и равнодушный. Где-то в его бесконечных лабиринтах бетона и людей она. Одна. Напуганная. Или отчаянно сильная. Я не знаю. И это незнание съедает меня изнутри, как кислота.

Раньше я думал, что боль – это когда тебя отвергают. Когда говорят «нет». Теперь я понимаю: настоящая боль – это когда тебя стирают. Когда ты становишься настолько токсичен, что единственный способ спастись от тебя – это исчезнуть. Я превратился в монстра из её кошмаров. И, кажется, начал им становиться и в своих собственных.

Внезапно вибрирует телефон. Я смотрю на экран, ожидая увидеть номер Альберта с какой-нибудь запоздалой деталью. Но там – снова Дениз.

На мгновение мне хочется отклонить вызов. Не слышать её солнечного голоса, её веры в то, что мир всё ещё можно починить. Но я не могу.

– Алло, сестрёнка, – говорю я, и усилием воли вкладываю в голос крупицу тепла.

– Демир! Привет! Ты на месте? Не очень занят? – она, как всегда, говорит быстро, словно боится, что её прервут.

– На месте. Не очень. Что случилось?

– Ничего не случилось! Наоборот! Утвердили даты моей поездки в Москву. Я лечу через две недели! На десять дней!

Через две недели. Она будет здесь. В этом городе, где я потерял Катю. Она будет ждать встречи с ней, которую я не могу организовать. Она будет задавать вопросы, на которые у меня нет ответов.

– Это… замечательно, – выдавливаю я. – По делам фонда?

– В основном да, встречи, отчёты…, – говорит она как-то пространно.

Похоже, кроме проекта у неё тут еще какие-то дела. Максим? Воспоминание об ужине в Анталье давит на сердце. Нет, Дениз. Хоть ты мне его не разбивай!

– Просто приезжай, – говорю я вместо всего этого.

– До встречи, брат. Держись.

Она кладёт трубку. Я продолжаю стоять у окна, сжимая в руке безмолвный телефон.

Держаться? За что? За призрак, который я сам же и создал? За пустоту, которая стала моим самым верным спутником? За страх, который теперь единственное, что подтверждает: она была реальной. Что всё это не было игрой моего воспалённого сознания.

Она исчезла. И я, со всем своим могуществом, стратегическим умом и ресурсами, абсолютно бессилен. Потому что единственное, что могло бы её вернуть – это моё собственное исчезновение из её жизни. Полное и окончательное.

И, кажется, она этого добилась.