Текст книги "Запах маракуйи. Ты меня не найдешь (СИ)"

Автор книги: Татьяна Никольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

Глава 33. Катя

Папка с характеристикой лежит на столе, как белый, отполированный надгробный камень. Надгробный камень моей стажировке. Моему прошлому здесь. Внутри – слова, которые должны были стать финальным аккордом, моим пропуском в нормальную жизнь. «Ценный актив». «Стратегически мыслящий сотрудник». Подпись. Печать. Всё честно, всё официально. Всё – конец.

Но рядом с ней, в воздухе, висит другое предложение. Неосязаемое, но в тысячу раз более тяжёлое. Оно давит на виски, сжимает горло, заставляет сердце биться неровно, срываясь с ритма.

Контракт.

Слово звенит в голове, как удар хрустального колокола. Оно означает всё, о чём я мечтала с первого дня в институте. Не просто работу. Карьеру. Старт с такой позиции, о которой мои одногруппники не смеют и фантазировать. Реальную власть над проектом, в который я вложила душу. Возможность изменить что-то в этой индустрии, доказать свою правоту не на словах, а на деле. Зарплата, от которой кружится голова. Анталья. Море. Солнце. Профессиональное признание на международном уровне.

И цена.

Цена сидит в кабинете на верхнем этаже. Цена – это он. Его взгляд, в котором сегодня не было насмешки, а был холодный, деловой расчёт. Его власть, которую он предлагает разделить, но которая навсегда останется его властью. Его присутствие, которое будет висеть над каждым моим решением, каждым успехом, каждой ошибкой.

«Здесь мы – коллеги», – сказал он.

Врал. Врал так же легко, как дышит. Мы никогда не будем «просто коллегами». Между нами – новогодняя ночь, яростный поцелуй в пентхаусе, дрожь на стамбульской террасе и эта невысказанная, ядовитая связь, которая тянется, как раскалённая проволока. Он предлагает засыпать её тонким слоем профессионального льда. Но я знаю – лёд растает. При первом же взгляде, первом же касании, первом же споре. И тогда всё станет ещё сложнее, ещё болезненнее.

Я сижу с Дениз в пустом конференц-зале. Солнце садится, окрашивая комнату в золото и багрянец. Я выложила ей всё. Без подробностей о нас, конечно. Только факты: предложение, должность, зарплата.

Её реакция была мгновенной и буйной.

– Катя, да это же фантастика! – она вскочила, её глаза сияли, как два средиземноморских солнца. – Ты остаёшься! Мы будем работать вместе! Мы изменим всё здесь! Представляешь?

– Представляю, – говорю я тускло. – Но, Дениз… твой брат.

– Что брат? – она машет рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. – Он будет твоим начальником. Да, он сложный. Да, он требовательный. Но он справедливый! Он увидел в тебе специалиста. Он инвестирует в талант! Разве не этого ты хотела? Чтобы тебя оценили по достоинству?

Она права. Именно этого я и хотела. Чтобы меня оценили не как девушку, не как стажёрку, а как профессионала. Он оценил. Ценой, которую он назначил, стала я сама.

– Он не из тех, кто просто так раздаёт подарки, – осторожно говорю я.

– Конечно, нет! – Дениз снова садится, её лицо становится серьёзным. – Он будет требовать с тебя по полной. Он может быть невыносим. Но, Кать… – она кладёт руку на мою, и её пальцы тёплые, живые. – Я вижу, как он смотрит на тебя теперь. После Стамбула. Это не тот взгляд… не тот, который был раньше. Там есть уважение. Он видит в тебе равного. Может, это шанс. Шанс для него измениться. Увидеть в женщине не функцию, а партнёра. И для тебя – не убежать, а… отстоять своё место. На равных.

Её слова попадают прямо в самую незащищённую точку. В ту глупую, наивную надежду, которую я пыталась в себе задавить. Надежду, что всё это – не просто извращённая игра, а какая-то кривая, уродливая, но всё же дорога к чему-то настоящему. К тому самому равенству, к… принятию, о котором я мечтала.

Но я помню его глаза на террасе в Стамбуле. Помню животный страх потерять контроль. Он не изменился. Он просто сменил тактику. С граблей на скальпель. Он предлагает мне не свободу, а золотую клетку с самой лучшей в мире работой.

– Я не знаю, – выдыхаю я, и в голосе слышна вся моя усталость, вся растерянность. – Я боялась его. Потом возненавидела. А теперь… теперь я его понимаю. И это хуже всего. Потому что когда понимаешь, уже трудно просто ненавидеть.

– Понимание – это начало всего, – тихо говорит Дениз. – Даже врагов нужно понимать, чтобы победить. А он… я не думаю, что он твой враг.

Я не отвечаю. Встаю и подхожу к окну. Внизу, в лучах заката, плещется море. Таким же оно было в первый день. Таким же будет, когда меня здесь не станет. Анталья переживёт и мою драму, и его битвы.

В голове – два пути, чёткие, как развилка на карте.

Путь первый: взять характеристику, сесть в самолёт, вернуться в Москву. Начать с нуля. Бороться за место под солнцем в этом холодном городе, с безупречной, но всего лишь бумажкой в руках. Быть сильной. Быть свободной. И пытаться забыть его прикосновения, его запах и… боль в его глазах.

Путь второй: подписать контракт. Остаться. Принять его правила, его мир, его власть. Каждый день доказывать, что я здесь – не из-за него, а вопреки. Бороться за свой проект, за свои идеи, за своё право быть на равных. Рискнуть всем. Своим спокойствием. Своим сердцем. Своей независимостью, которая уже никогда не будет полной.

Первый путь – это бегство. Достойное, гордое, но бегство.

Второй… второй – это вызов. Самоубийственный, безумный, но вызов.

Я чувствую, как внутри что-то сдвигается. Лёд страха и обиды даёт трещину. Из трещины пробивается что-то тёплое, опасное и живое. Азарт. Тот самый, что был в Стамбуле, когда я смотрела в глаза его отцу. А что, если я смогу? Не убежать от бури, а научиться управлять парусом? Не сломаться под его контролем, а заставить этот контроль работать на себя? На наш общий проект?

Это будет война. Ежедневная, изматывающая. Но это будет моя война, на моей территории – территории профессионализма.

Я оборачиваюсь к Дениз. Она смотрит на меня с надеждой и тревогой.

– Что бы ты решила? – спрашиваю я.

– Я бы осталась, – говорит она без тени сомнения. – Потому что бегство – это не про нас.

Я не хочу платить такую цену. Я хочу победить.

– Мне нужно ещё подумать, – говорю я. Но в голосе уже нет той потерянности. Есть усталое, но твёрдое решение – не решать ничего до последнего момента. Прочувствовать эту тяжесть выбора до конца. До того самого дня, когда истечёт срок стажировки.

Я забираю со стола папку с характеристикой. Мой пропуск к бегству. И выхожу в коридор, который ведёт или к лифту наверх, в его кабинет, или – к выходу, в аэропорт.

Я ещё не знаю, куда сверну. Но я знаю, что этот выбор, какой бы я ни сделала, уже изменил меня навсегда.

Глава 34. Дамир

Она просит о встрече. Вечером. В пентхаусе.

Семь дней её молчания после моего предложения истекают сегодня. Последний день её стажировки. Завтра – её рейс. Альберт докладывает: билеты не сданы, багаж упакован. Всё говорит о том, что она выбрала побег. Но тогда зачем эта встреча? Чтобы официально отказать? Нет. Она не стала бы приходить для этого. Значит, она колеблется. Значит, моя приманка сработала. Она приходит, чтобы договориться об условиях. Чтобы поторговаться. Я уверен в этом.

Я приказываю подать ужин. Лёгкий. Вино. Создаю обстановку, балансирующую на грани делового и… интимного. Не напоминающую ни кабинет, ни будуар. Нейтральную территорию для переговоров.

Она входит ровно в девять. В том же строгом платье, что и на нашей деловой встрече. Лицо – маска спокойствия, но в глубине глаз плещется что-то тяжёлое, принятое. Решение. Я знаю какое.

– Екатерина, – киваю я, указывая на стол. – Прошу. Выпьем за… будущее.

Она садится, но не притрагивается к бокалу. Складывает руки на столе. Взгляд её прикован к складке скатерти, будто она черпает в её белизне решимость.

– Я обещала вам подумать, – говорит она тихо. – До конца недели. Срок истёк.

– И? – я позволяю себе лёгкую, уверенную улыбку. – Альберт ждёт вашей подписи под контрактом. Условия можно обсудить.

Она поднимает на меня глаза. И в них нет торга. Нет колебаний. Есть спокойная, но выстраданная ясность.

– Я уезжаю. Завтра утром. В Москву.

Слова повисают в воздухе, нелепые, невозможные. Как будто кто-то стреляет в упор холостым патроном, а у меня в ушах встаёт оглушительный звон.

– Что? – моё собственное слово звучит глупо, отрывисто.

– Я отказываюсь от вашего предложения, Дамир Александрович. Благодарю за доверие. Но я возвращаюсь домой.

Она говорит это. Чётко. Вежливо. Окончательно. Всё, что я так тщательно строил – аналитику, стратегию, этот вечер, – рушится в одно мгновение. Не потому что она пугается или не оценивает. А потому что… просто отказывается. Всё моё могущество, мои деньги, моя власть оказываются фантиком, который она откладывает в сторону, даже не развернув.

Ярость поднимается в мгновение ока. Белая, слепая, животная. Она сметает всё – расчёт, контроль, деловую маску. Она древнее, сильнее.

– Домой? – я шиплю, вставая. Стол дёргается от моего движения. – Какой дом? Съёмную квартиру в Москве? Конкурс на место менеджера в трёхзвёздочной гостинице? Ты отказываешься от будущего ради этого?

Она тоже встаёт, отступая на шаг, но не опуская глаз.

– От будущего, которое ты мне предлагаешь. Будущего на твоих условиях. Это не будущее, Дамир. Это продолжение игры. А я устала играть.

Её слова, её спокойствие – последняя капля. Я закрываю расстояние между нами в два шага. Мои руки впиваются в её плечи. Я жду, что она будет вырываться. Бить. Плевать. Но она замирает, и в её глазах, прямо под слоем льда, я вижу то же самое, что бушует во мне – боль, обиду, отчаяние. И что-то ещё, от чего сердце сжимается в комок – понимание.

Я не думаю. Я действую. Мой поцелуй – не соблазнение. Это нападение. Наказание. Попытка стереть с её лица эту непоколебимость, доказать телом то, что не принимает разум. Что она моя. Что она не может просто уйти.

Я впиваюсь в её губы. И она… она отвечает. Её пальцы впиваются в мои волосы, не лаская, а сжимая, как будто хочет вырвать с корнем эту безумную связь между нами. Её ответный поцелуй такой же яростный, отчаянный, полный той же безысходной ненависти и невысказанной боли.

Мы падаем. Не на диван, а на ковёр, как два бойца, утративших всё, кроме желания сломать друг друга. Наша близость в эту минуту – это не страсть, а форма взаимного уничтожения. Одежда рвётся под пальцами, пуговицы отлетают с сухим треском. Я слышу её прерывистое дыхание у своего уха – не стон, а рычание загнанного зверя. Мои прикосновения грубы, лишены привычного расчёта, вся отточенная техника соблазнения обращается в пепел. Я не ласкаю её тело – я заявляю на него свои права, зная, что это последний шанс, последний рубеж. Каждый поцелуй – это укус. Каждый захват – попытка запечатать в памяти изгиб её талии, дрожь бедра, стук сердца под тонкой кожей. Она платит мне той же монетой – её ногти впиваются мне в спину, её губы оставляют синяки на моей шее. Мы кружимся в этом яростном танце, где боль и наслаждение слились воедино, став неразделимыми.

Но где-то в самой гуще этой бури происходит перелом. Не сразу. Не от одного прикосновения. Она замирает подо мной на миг, её взгляд теряет фокус, уходя куда-то вовнутрь, в самое нутро этой боли. И вдруг её тело, всё ещё напряжённое, выгибается не для того, чтобы оттолкнуть, а… чтобы принять. Принять всё. И меня. И эту невозможность. И этот конец.

В этот миг ярость выдыхается, лопается, как мыльный пузырь, и из неё вырывается нечто обжигающе чистое и хрупкое. Движение моих бёдер замедляется. Моя рука, сжимавшая её запястье, разжимается, и пальцы сами находят её ладонь, сплетаются с её пальцами, прижимая её руку к прохладному ковру. Мой следующий поцелуй – уже не на её губах, а на слёзной дорожке у виска. Он солёный. Он настоящий.

Теперь всё иначе. Теперь я вхожу в неё не как завоеватель, а как просящий. Глубоко, почти недвижно, позволяя этому соединению, этому безумному теплу затопить всё сознание. Её ноги обвивают мои бёдра, не удерживая, а принимая. Её дыхание – прерывистый шёпот у моего уха – уже не ярость, а что-то сломленное и бесконечно открытое. Мы движемся в новой, странной синхронности, каждый толчок – не удар, а вопрос. Каждый вздох – ответ. Мы смотрим друг другу в глаза, и в её взгляде нет больше защиты. Только голая, неуместная и прекрасная правда. В этот миг я знаю её до самого дна. И себя тоже. Это больше, чем просто секс. Это отпечатывание душ друг в друге на пороге вечной разлуки.

Когда волна накрывает, она делает это не взрывом, а медленным, всепоглощающим разливом. Мы не кричим. Мы замираем, слившись воедино, и кажется, будто время останавливается, давая нам эту последнюю, украденную у судьбы секунду чистоты. Я чувствую, как всё её тело содрогается в тихом, беззвучном восторге, и моё собственное отпускание – это не триумф, а падение. Падение в осознание того, что вот это – пик. И конец.

Дрожь в её спине под моей ладонью уже не от гнева. Слёзы, которые она яростно вытирает, – не слёзы ненависти. А мои пальцы, гладящие её волосы, делают это без приказа, без расчёта. Просто потому, что иначе нельзя.

– Останься, – вырывается у меня. Шёпот, срывающийся с губ сам собой. Я замираю, поражённый собственными словами. Не приказ. Просьба. Мольба. Первый раз в жизни. Ком в горле, мешающий дышать. Унизительно. Невыносимо. – Пожалуйста.

Она лежит, прижавшись лбом к моей груди. Её дыхание прерывисто.

– Нельзя, – шепчет она в мою кожу. – У наших отношений нет будущего. И ты это знаешь.

Я знаю. Но в эту секунду всё это кажется бесконечно далёким и ничтожным по сравнению с теплом её тела и этой разрывающей грудную клетку болью.

– Я найду способ, – бормочу я, целуя её волосы, и сам не верю своим словам.

– Не ищи, – её голос полон смертельной усталости. – Просто… помолчи. Просто будь.

И она засыпает. Неожиданно, глубоко, как ребёнок после долгого плача. Её рука лежит у меня на груди. Я лежу, глядя в потолок, чувствуя, как её дыхание выравнивается. И знаю. Знаю, что она сбежит. Утром. Как в первый раз.

Осторожно, чтобы не разбудить, выбираюсь из-под неё. Беру на руки этот бесценный для меня груз. Она не просыпается. Хочется вот так стоять, прижимая её тепло к своему телу, вечно. Переношу её на кровать в спальне, укрываю. Долго смотрю на это беззащитное невинное лицо, без маски неприступности и гордости, без ненависти. На эти светлые непослушные кудри. И не хочу верить, что всё это я вижу последний раз. Так не должно быть. Этого не может быть!

Подхожу к двери. Беру тяжёлое кресло и ставлю его под ручку, блокируя выход. Последний инстинктивный порыв контроля. Я не могу удержать её силой. Но я могу… отсрочить. Хотя бы на час. Хотя бы на минуту. Я сажусь в это кресло, спиной к двери, и, прислушиваясь к её ровному дыханию из спальни, неожиданно для себя проваливаюсь в короткий, тревожный сон.

Меня будит запах. Горький, насыщенный, знакомый. Турецкий кофе.

Я открываю глаза. Свет из кухни падает в гостиную. Я вижу её силуэт. Она стоит у мини-кухни, в моей рубашке, запахнутой наспех, и варит кофе. Спокойно. Деловито. Как будто ничего не произошло. Как будто это наше обычное утро.

Она слышит, как я встаю, и поворачивается. Лицо бледное, с тёмными кругами под глазами, но чистое от слёз и полное решимости.

– Кофе готов, – говорит она просто.

Я подхожу. Мы стоим друг напротив друга, разделённые барной стойкой, как линией фронта после ночного перемирия. Я беру чашку, которую она мне молча протягивает. Глоток обжигает язык, возвращая ощущение реальности.

– Ты всё ещё уезжаешь, – говорю я. Не вопрос. Констатация.

– Да.

– Почему?

Она смотрит на меня, и в её взгляде нежность, от которой сжимается сердце. Та самая нежность, что появилась ночью, и которая теперь страшнее любой ненависти.

– Потому что если я останусь, я начну тебя прощать. А потом – любить. И сломаюсь. А я не хочу ломаться, Дамир. И не хочу, чтобы ты ломался из-за меня.

Мы допиваем кофе молча. Перемирие хрупкое, построенное на усталости и этом горьком напитке. Она отходит, чтобы одеться. Когда она выходит из спальни, уже в своём платье, с сумкой через плечо, она готова.

У двери она останавливается. Не оборачиваясь.

– Спасибо за кофе. И за… опыт. – Она делает шаг за порог.

– Это не конец, – говорю я ей вслед, и голос мой звучит чужим, но твёрдым. – Ты это знаешь.

Она не отвечает. Дверь закрывается.

Я стою посреди гостиной, пахнущей кофе и маракуйей, и чувствую не ярость, а холодную, безжалостную ясность. Она переиграла меня. Сделала выбор, против которого бессильна вся моя власть. Она оказалась сильнее. И впервые за долгие годы я испытываю к сопернику не злость, а уважение, граничащее с одержимостью.

Через несколько часов Альберт докладывает: «Рейс SU-2140, Москва, вылетел. Екатерина Сокольская на борту».

Я подхожу к сейфу, достаю серебряный самолётик. Он лежит на ладони, холодный и лёгкий. Символ её свободы, которую она отстояла.

Кладу его на стол и набираю номер Альберта.

– Слушаю, Дамир-бей.

– Москва. Всё внимание на Москву. Я хочу знать всё. Каждое резюме, которое она разошлёт. Каждое собеседование, на которое её пригласят. Каждую компанию, которая проявит к ней интерес. Всё.

– Понял. И что с предложением о работе здесь?

– Его не было, – отрезаю я. – Но готовим вакансию в «Demir Group Russia». В отдел стратегического развития. Требования: опыт в международном гостиничном бизнесе, свежий взгляд, знание специфики турецкого рынка и… бесценный опыт работы в сфере гостеприимства. Опубликовать через две недели.

Кладу трубку. Поднимаю самолётик к свету. Он блестит.

Охота окончена. Потому что дичь улетела, вырвавшись из клетки. Начинается война. Война за её разум, её амбиции, её будущее. Моё будущее. Наше будущее. И новое поле боя мне знакомо лучше, чем она может предположить. Моя столичная вотчина.

Она думает, что убежала. Она просто перемещает игру на другую территорию. Теперь у неё есть время собраться с силами. И у меня есть время подготовить для неё самую совершенную ловушку из всех – ловушку, из которой она не захочет сбежать. Ловушку под названием «её собственная карьера».

Игра начинается заново. Но кот выходит из образа охотника. Он становится стратегом. А мышь… мышь превращается в достойного противника. И от этого только интереснее.

Глава 35. Катя

Самолёт отрывается от земли, и Анталья превращается в игрушечный городок, рассыпанный по изумрудному ковру побережья. Я ждала этого момента. Ждала облегчения, выдоха, чувства, что тяжесть сброшена. Вместо этого в груди тягучая пустота. Как будто кто-то выскоблил оттуда всё живое, оставив только холод и эхо.

Я шла к нему вчера, зная. Зная, что между нами, после всего сказанного и несказанного, остался только один язык, который мы оба понимаем. Язык тела. Это был мой выбор. Мой подарок нам обоим на прощание. Последняя точка, поставленная не словами, а кожей, теплом, болью.

Я позволила себе это. Не как жертва, не как должница. Как хозяйка положения, которая решает, когда и как закончить эту странную, изматывающую симфонию. Я вошла в его пентхаус не сдаваться. Я вошла, чтобы забрать своё. То, что принадлежало мне по праву этой безумной связи: последнюю ночь. Чтобы стереть в пыль гнев, обиду, непонимание. Чтобы осталась только… чистая, обжигающая правда того, что было между нами с самого начала. Химия. Притяжение. Вызов.

И это сработало. Взрыв был ядерным. Мы не занимались любовью. Мы сражались. Касаниями, укусами, шёпотом, который больше походил на рычание. Мы пытались впитать друг друга, растворить, причинить боль так, чтобы запомнилось навсегда. Чтобы шрамы от этой ночи остались не только на коже, но и где-то глубже.

А потом… потом пришла усталость. А за ней – тишина. Неловкая, нежная, невыносимая. Он гладил мои волосы. Его пальцы дрожали. И тогда он сказал «Останься. Пожалуйста».

Не приказ. Не ультиматум. Мольба. Сорвавшаяся с губ человека, который никогда ни о чём не просил. Это было страшнее любой его ярости. Потому что в этом «пожалуйста» я увидела трещину в его гранитной уверенности.

Я не могла остаться. Если бы я сказала «да» тогда, под утро, в этом хрупком перемирии, это был бы конец мне. Конец той Кате, которая вырвалась из провинции, чтобы строить себя сама. Я растворилась бы в его мире, в его правилах, в его войне с отцом и самим собой. Стала бы призом, компромиссом, вещью. Даже самой любимой и драгоценной вещью. Но вещью.

Проснувшись на рассвете, хотела тихонько улизнуть без прощаний. Но выход бал заблокирован Дамиром, спящим в кресле. Он был такой… беззащитный в этот момент. Такой красивый… Мой новогодний принц. Мой долгий страх и бесконечная боль последних месяцев. Мой враг и моё желание.

Теперь он не хотел меня отпускать не только из-за страха потери контроля. Было в этой последней попытке меня удержать что-то еще. Человеческое.

Я не стала его будить и устраивать скандал, как он, вероятно, ожидал. Надела его рубашку, пахнущую им и нашей последней ночью. И пошла варить кофе. Снова. Как 31 декабря. Только теперь не в кофе-машине, а в турке. Турецкий кофе, как научила меня Дениз. И это тоже ритуал прощания. Навсегда.

Самолёт набирает высоту, в иллюминаторе – только белое, пушистое марево облаков. Без прошлого, без будущего. Как моё состояние.

Боль не стихает. Она – сосущее чувство под рёбрами, тупая ломота в висках. Но это не боль от потери любви. Это боль от отрезания части себя. Части дикой, непокорной, жестокой и невероятно живой. Той части, что отвечала на его вызовы, ненавидела его цинизм, восхищалась его силой и видела в его глазах того потерянного мальчика, которым он больше никогда не станет.

Чувства трансформируются. Ненависть выгорела в огне прошлой ночи. Остался… осадок. Сложный, горький. Уважение к достойному противнику. Признание его силы. И это смутное, необъяснимое чувство, которое просыпается, когда вспоминаю, как дрожали его пальцы в моих волосах.

Я стараюсь думать о будущем. Москва. Диплом. Поиск работы. Новая жизнь. Она будет трудной, конкурентной, иногда одинокой. Но она будет моей. Я буду строить её сама, кирпичик за кирпичиком, без оглядки на чьё-либо одобрение или неодобрение. Без страха, что завтра всё рухнет из-за чьего-то каприза или семейной драмы.

В сумке лежит толстая папка с характеристикой. Безупречная. Мой пропуск. И лежит, свёрнутая в пластиковый пакет, его рубашка. Та самая, в которой я варила кофе. Я взяла ее на память. Она пахнет им. Дорогим сандалом и едва уловимым, горьковатым дымом. Запах врага. Запах любовника. Запах человека, которого… с которым ничего не может быть.

Я закутываюсь в плед авиакомпании, но холод идёт изнутри. И изнутри же приходит странное, необъяснимое спокойствие. Я сделала правильный выбор. Самый трудный. Самый взрослый. Я выбрала себя.

«Это не конец», – сказал он.

Пусть. Пусть это будет не конец, а точка отсчёта. Точка отсчёта для новой меня. Той, что прошла через огонь, лёд и безумие по имени Дамир Рудин, и вышла с другой стороны. Не сломленной. Сильнее.

Самолёт пробивает слой облаков. Внизу открывается бескрайнее, синее, безразличное море. Потом появится земля. Чужая, родная, моя.

Я закрываю глаза. Чтобы не плакать. Чтобы собрать все осколки себя в один целый, крепкий, новый сосуд. Готовый к полёту.