Текст книги "Запах маракуйи. Ты меня не найдешь (СИ)"

Автор книги: Татьяна Никольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

Глава 54. Дамир

Шампанское пенится в хрустальных бокалах, сливаясь с морем чужих улыбок. Воздух в лофте бывшей фабрики-кухни, а ныне бутик-отеле «Узник», густой от запаха дорогих духов, сигарного дыма и всеобщего ликования. Звучит джаз, со стен, не тронутых реставрацией, смотрят суровые фрески советских времён – гигантские трактора и ликующие рабочие. Ирония идеальна. «Узник» – освобождение от прошлого, эстетизация борьбы, превращение боли в стиль. Публика в восторге. Свет софитов, щёлкающие камеры, восхищённые взгляды.

Я стою в стороне, у края огромного пространства, за спиной – грубая кирпичная кладка. Я одет в идеально сидящий смокинг, лицо – отлаженная маска уверенности, легкой усталости победителя. Я киваю знакомым, поднимаю бокал в ответ на тосты. Я – хозяин вечера. Я – автор этого успеха.

А внутри – вакуум. Белый, беззвучный, абсолютный.

Каждое рукопожатие, каждый комплимент пролетает сквозь меня, не задевая. Я вижу не лица, а социальные маски. Слышу не слова, а оценку моей стоимости. Этот успех – не триумф. Это – отчёт. Доказательство, что я могу. Даже без отца. Особенно без отца. Весь этот пафос, эти первые полосы в глянцевых журналах – всего лишь пункты в длинном списке под названием «Я тебе ещё докажу».

И вот доказательство приходит. Прямо на сцену поднимается мой пресс-секретарь и с торжествующим видом объявляет: «Господа, только что поступил звонок! Кая Озкан лично поздравил создателя «Узника» с успешным открытием!»

В зале – взрыв аплодисментов, одобрительный гул. Все смотрят на меня. Я делаю ещё один, самый незаметный глоток шампанского. Оно отдаёт на языке горькой минералкой.

Через пять минут вибрирует личный телефон в кармане. На экране – неизменный номер из Антальи. Я отхожу в нишу, где шум приглушён.

– Алло, отец.

– Открылся, – его голос звучит так же, как всегда. Низко, размеренно, без эмоций. Будто констатирует погоду.

– Да.

– Видел репортажи. Дизайн… дерзкий. – Он делает паузу, и я слышу, как на том конце провода потягивают воду или чай. – Неплохо. Для первого шага.

Всё. Больше ничего. «Неплохо. Для первого шага.» Это – его высшая похвала. Признание. Оценка «четыре с плюсом» из возможных пяти. Ровно столько, чтобы не дать расслабиться. Ровно столько, чтобы я знал: впереди ещё километры пути, на которых можно споткнуться.

Раньше эти слова зажгли бы во мне яростное, спортивное желание рваться дальше, доказывать. Сейчас они падают в ту же внутреннюю пустоту, не вызывая ни всплеска, ни раздражения. Просто констатация факта. Он прав. Это – шаг. Один из многих. Бессмысленных.

– Спасибо, – говорю я ровным, деловым тоном.

– Не за что. Дальше – сложнее. Не провали следующее. – И он кладёт трубку.

Разговор окончен. Миссия «доказать отцу» выполнена на троечку с плюсом. И теперь не осталось даже её.

Я возвращаюсь в зал. Кто-то хлопает меня по плечу, кто-то подносит бокал. Я улыбаюсь. Я успешный, я на вершине, я – человек, добившийся всего сам, порвавший с династией и победивший.

А на самом деле я чувствую себя точно так же, как эти оголённые кирпичные стены моего отеля – выставочным экспонатом. Интересным, стильным, но пустым внутри. В этой пустоте нет ни радости, ни гордости. Есть лишь усталая автоматичность процесса под названием «жизнь».

Взгляд невольно скользит по толпе. Светлые волосы… нет, не её. Смех, похожий… нет, не тот. Я даже не ищу сознательно. Это рефлекс. Призрачный нерв, который дёргается впустую. Она не придёт. Она не увидит этого. Она даже не узнает. Для неё я навсегда останусь тем, кем был – угрозой, от которой нужно бежать и строить стены повыше. Успех «Узника» для неё – лишь подтверждение моей силы, а значит, и опасности.

Шампанское окончательно теряет вкус. Я ставлю бокал на ближайший стол и, никем не замеченный, выхожу через чёрный ход.

За дверью – прохладная московская ночь. Шум праздника остаётся внутри. Я стою у чёрного служебного входа своего триумфа, закуриваю. Дым стелется в неподвижном воздухе.

Успех есть. Вкуса – нет. Потому что не с кем разделить даже эту пустоту. Потому что единственный человек, чьё признание могло бы что-то значить – не считая отца – не просто отсутствует. Она стёрла себя из реальности, чтобы не иметь со мной ничего общего. И самый большой парадокс в том, что я её понимаю. Потомственный тюремщик, даже сбежав из своей клетки, всё равно остаётся тюремщиком. Просто клетка теперь – это он сам. «Узник».

Я бросаю окурок, давлю его каблуком и иду по тёмной аллее, не оглядываясь на освещённые окна своего успеха. Мне некуда спешить. Мне не к кому идти. Есть только следующий шаг. И следующий. Без вкуса, без смысла, без неё.

Глава 55. Катя

Майский ветер ещё злой, он норовит сорвать с головы шапочку Дениса и залезть за воротник. Я крепче застёгиваю полог коляски, проверяю, закрыт ли он от сквозняка.

Дениз приехала в Москву вчера и настояла на встрече.

Мы в том же самом, дальнем уголке парка в Бутово. Наше место для секретных переговоров. Только теперь со мной не невидимая тяжесть под пальто, а живой, сопящий во сне десятимесячный человечек в коляске.

Дениз идёт по аллее, почти бежит. Она повзрослела за год с последней нашей встречи, изменилась. Мы часто переписываемся, иногда она звонит.

Она подлетает и крепко обнимает меня. От нее пахнет морем и солнцем. И воспоминаниями.

– Кать, – говорит она, и её взгляд сразу падает на коляску. – О, Боже… Можно?

Я киваю, отодвигая полог. Денис спит, разметавшись, одна ручка закинута за голову, губы чмокают во сне. Дениз замирает, заглядывая внутрь. И я вижу, как по её лицу проходит молния. Не просто умиление. Это – узнавание. Шок от узнавания.

Она видит то, что вижу я каждый день, но отчаянно пытаюсь не называть его именем. Тёмные, почти чёрные ресницы, которые лежат на щеках точь-в-точь, как… определённый угол бровей, ту самую форму губ, когда он расслаблен.

– Он… он прекрасный, – выдыхает Дениз, и её голос срывается. Она приседает на корточки, не решаясь прикоснуться, будто боится смахнуть волшебство. – Здравствуй, малыш. Здравствуй, Денис.

Потом она поднимает на меня взгляд, и в её глазах я вижу не просто догадку, а уверенность.

– Можно его взять? – она спрашивает уже шёпотом.

– Он спит, разбудишь.

– Я осторожно.

Я не сопротивляюсь. Она так хочет. И, кажется, ей это нужно больше, чем ему. Она расстёгивает ремни безопасности своими умелыми, но слегка дрожащими руками и поднимает его. Денис хныкает, копошится, но, устроившись на её руках, тут же засыпает снова, прильнув щекой к её плечу.

Дениз стоит, качаясь на ногах, глаза её закрыты. По её щеке катится слеза. Потом вторая.

– Тётя Дениз, – шепчет она ему в макушку. – Я твоя тётя. Навсегда.

Мы садимся на скамейку. Она не отпускает его, прижимает к себе, как самое драгоценное и самое хрупкое доказательство в мире. Мы напряженно молчим. Я знаю, что она хочет спросить, но не решается. И знаю, что я буду всё отрицать.

– Он открыл отель, – тихо начинает Дениз, не глядя на меня, а смотря на спящее лицо племянника. – «Узник». В Москве. Скандал, шум, успех. Он на первых полосах.

Я знаю. Я видела заголовки в интернете. Стильные чёрно-белые фото фасада. Я прочла все статьи, когда засыпал Денис. Гордость – острая, колючая – резала изнутри. Он сделал это. Сам.

– И… как он? – слышу я свой собственный, приглушённый голос.

– И ничего. – Дениз качает головой. – Я звонила ему после открытия. Голос… пустой. Как эхо в пещере. Отец позвонил, сказал «неплохо для первого шага». Высшая похвала. А он… он не чувствует ничего. Кать, он изменился. Он… сломался. И причина тому не гнев отца и его санкции. Отцу он всё доказал. Теперь он независим и полностью самостоятелен. Но… он ушёл в себя, когда ты исчезла. Какое-то время он тебя отчаянно искал. Потом внезапно прекратил поиски. Он тебя отпустил, Катя. Он понял, что причинял тебе вред и боль самим своим существованием. И принял решение исчезнуть из твоей жизни.

Слова падают на меня, как удары. «Сломался». «Ушёл в себя». «Исчезнуть». В груди что-то сжимается, ноет, раскалывается. Это не жалость. Это… тоска. Глубокая, болезненная. Я вижу его измождённое лицо в машине. Вижу пустоту за стеклом. И теперь понимаю её причину. Он не просто потерял контроль. Он потерял… смысл. И строит новый из праха своего старого «я». Так же, как я строю свой мир из обломков старого.

Уважение, которое я к нему испытывала, разрастается, заполняя всё внутри. Он сильнее, чем я думала. Сильнее, чем он сам, наверное, думает. И капля чего-то тёплого, запретного, похожего на надежду, просачивается сквозь трещины в моей обороне. А что, если…?

И тут же, следом, накатывает волна леденящего, животного страха. Такой силы, что у меня перехватывает дыхание.

Он никогда не должен узнать.

Если Дамир узнает правду… Он заявит права на МОЕГО ребенка. Нет. Рисковать нельзя. Нельзя. Это не просто моя жизнь. Это – жизнь Дениса. Я не имею права ставить на кон его будущее, его покой, его безопасность, основываясь на смутной надежде.

– Но он несчастлив, Катя, – тихо договаривает Дениз. – Без тебя…

Комок подступает к горлу. А вдруг это правда? Вдруг вместо своей игрушки и дерзкого противника он увидел во мне просто женщину, без которой ему одиноко и холодно? Как и… мне? «Останься. Пожалуйста», – звучит в голове. В последнюю ночь в Анталье он был похож на отчаявшегося влюбленного. Или это был элемент игры?

Я не знаю, чему верить. Я не знаю, какие чувства могу допустить в себе. Мне жаль его, себя, нас вместе – тех, которых никогда не было. Но еще больше мне страшно. Страшно за сына.

– Скажи мне правду. Отец этого ребёнка – мой брат. Дамир. Да? – слышу я ожидаемый вопрос.

Воздух выходит из моих лёгких. Стена, которую я так тщательно строила год, даёт трещину под её прямым взглядом. Я могу солгать. Придумать что-то ещё. Но глядя в её глаза, полные боли, любви и уже готового знания, я понимаю – это конец. Дальше врать бесполезно. И жестоко. По отношению к ней. К нашей дружбе. Даже по отношению к… к нему.

Я опускаю голову. Киваю. Один раз. Коротко.

– Да, – выдыхаю я. Слово, которое я никогда никому не говорила, кроме Лизы. – Дамир.

Тишина. Дениз закрывает глаза, прижимая Дениса ещё крепче, будто пытаясь впитать в себя и его, и эту правду, и всю связанную с ней боль.

– Спасибо, – шепчет она. – Спасибо, что сказала.

Потом она открывает глаза, и в них уже нет слёз. Есть решимость.

– Катя, ты должна ему сказать. Дай ему шанс. Он не тот человек, что был. Он…

– НЕТ! – слово вырывается у меня громче, чем я планировала. Денис вздрагивает во сне. Я понижаю голос, но в нём – вся моя накопленная за год сталь. – Нет, Дениз. Никаких шансов. Никаких встреч. Ты видишь эту жизнь? – я широким жестом обвожу вокруг – парк, панельные дома на горизонте, нашу коляску. – Я выстроила её по крупице. Через боль, страх и ложь. Здесь есть стабильность. Есть безопасность. Есть любовь. И всё это держится на одном условии – его незнании. Ты понимаешь? Я боюсь не за себя. Я боюсь за Дениса. За то, что его мир рухнет, если в него ворвётся… всё то, что несёт в себе его отец. Даже «новый». Даже «сломанный». Слишком много прошлого. Слишком много боли. Я не могу.

– Но он имеет право! – в её голосе впервые прорывается отчаяние. – Это его сын!

– И это МОЯ жизнь! – парирую я. – И жизнь моего сына. Право знать не перевешивает право на покой. На нормальное детство без тайн, скандалов и борьбы за внимание между враждующими лагерями. Я выбрала. Я выбрала тишину. И я буду её защищать. До конца.

Дениз смотрит на меня долго. Видит страх. Видит сталь. Видит материнскую ярость, готовую разорвать в клочья любого, кто посягнёт на её детёныша.

Мы смотрим друг на друга – две женщины, связанные кровью и тайной одного маленького мальчика. Мы по разные стороны баррикады любви.

– Дай мне слово, Дениз, – говорю я, не отводя взгляда. – Ещё раз. Торжественное. Что ты никогда, ни при каких обстоятельствах, не расскажешь Дамиру о Денисе. Что ты будешь хранить эту тайну, как… как клятву мне. И ему. – я киваю на спящего сына.

Она молчит. Борется с собой. Я вижу, как в ней бьются верность брату и верность мне, её другу, и этому ребёнку на её руках.

– Ты просишь меня предать свою кровь, – тихо говорит она.

– Я прошу тебя защитить мою, – так же тихо отвечаю я. – И твою. Потому что если он узнает… я не знаю, что будет. Но я знаю, что покоя нам больше не видать. Никогда.

Она снова смотрит на Дениса. Потом медленно, будто каждое движение даётся с огромным усилием, подносит его ко мне. Я беру сына на руки. Его теплое, спящее тельце – мой главный аргумент, мой щит и моя правда.

– Хорошо, – выдыхает она, и кажется, что она постарела на десять лет за эти пять минут. – Я даю слово. Ничего не скажу. Но, Катя… это неправильно. Это совсем неправильно.

– Мир редко бывает правильным, – говорю я, укладывая Дениса обратно в коляску и пристёгивая его. – Чаще всего он просто… есть. И ты выживаешь в нём, как можешь.

Мы молча идём к выходу из парка. Правда повисла между нами тяжёлым, неудобным грузом. Она знает. Я призналась. Но граница осталась на месте. Укреплённая теперь не ложью, а клятвой.

Перед тем как разойтись, она обнимает меня, быстро, сильно.

– Береги его, – говорит она мне в ухо. – И береги себя. Если понадобится… я с тобой. Помни об этом.

Она уходит, не оглядываясь. Я стою с коляской, чувствуя, как внутри всё перевёрнуто с ног на голову. Признание принесло странное облегчение и новую, ещё более жгучую тревогу. Правда теперь живёт не только во мне. У неё есть свидетель. Хранитель. И этот хранитель – его сестра.

Я наклоняюсь к коляске. Денис просыпается, смотрит на меня своими тёмными, серьёзными глазами.

– Всё в порядке, сынок, – шепчу я, проводя пальцем по его щеке. – Мама здесь. И ничего не изменится. Никогда.

Я говорю это ему. И пытаюсь убедить в этом себя. Но где-то в глубине души я уже знаю – что-то изменилось.

Глава 56. Дамир

Конец мая в Москве – это не весна, а внезапно нагрянувшее лето. Воздух сладковатый от цветущих каштанов и сахарной ваты. Парк Горького бурлит, как перегретый котёл. Дети визжат, музыканты орут в микрофоны, запах жареных каштанов смешивается с ароматом парфюма и пота. Ад.

Меня сюда вытащили «друзья». Вернее, деловые партнёры, которые считают, что успешному человеку положено иногда «расслабляться в народе». Они болтают о чём-то, пьют крафтовое пиво и смотрят на девушек в коротких платьях. Я стою в стороне, с бокалом тёплой минералки, и чувствую, как меня медленно тошнит от этой всеобщей, дешёвой радости.

Мой телефон вибрирует в кармане. Я смотрю на экран, ожидая увидеть Альберта или очередного назойливого поставщика. Но там – Дениз. Странно. Она звонила несколько дней назад, рассказывала о своём фонде. Голос её был какой-то… сдавленный. Обеспокоенный, даже когда она говорила о успехах.

Я подношу телефон к уху, стараясь заглушить гам.

– Дениз?

– Демир, привет! Ты где? – её голос звенит, но в этом звоне слышна неестественная, форсированная бодрость.

– В парке. Фестиваль какого-то мороженого. Пытка.

– А, ну да, веселись! – она смеётся, и смех звучит фальшиво. – Слушай, я просто хотела проверить… как ты? После открытия? Всё в порядке?

Она спрашивает это уже в пятый раз за неделю. Как будто ждёт, что я вдруг лопну и вылью ей какую-то страшную тайну.

– Всё в порядке, сестрёнка. Скучно, но в порядке. Спасибо, что беспокоишься.

– Я всегда беспокоюсь, – говорит она, и на секунду фальшь слетает, обнажая искреннюю, сестринскую тревогу. Потом она снова натягивает маску веселья: – Ладно, не буду мешать веселиться! Целую!

Она отключается. Я медленно опускаю телефон, чувствуя лёгкое головокружение. Не от жары. От этого разговора. От ощущения, что все вокруг – и город, и люди, и даже сестра – играют в какую-то непонятную мне игру, правила которой я не знаю.

Я поднимаю взгляд, чтобы отвлечься, и мой взгляд, скользя по мельтешащей толпе, натыкается на островок относительного спокойствия у края главной аллеи. Возле киоска с лимонадами.

Светлые кудри.

Они блестят на солнце точно так же, как в Анталье. Но сейчас это не просто цвет. Это – наклон головы. Манера откидывать волосы назад движением кисти. Это – профиль.

Катя.

Сомнений нет. Это не мираж, не игра света, не похожая девушка. Это – она. Живая. Реальная. В белом льняном платье, с сумкой через плечо. И она не одна. Рядом с ней – современная, лёгкая коляска. Она что-то говорит, наклоняясь к ней, и на её лице я вижу выражение, которого никогда не видел раньше – мягкую, сосредоточенную нежность.

Всё внутри замирает. Звуки парка глохнут, превращаясь в глухой, равномерный гул в ушах. Сердце не бьётся – оно замерло, превратившись в комок льда где-то в районе горла. Коляска. У неё ребёнок.

Мысль не успевает оформиться, не успевает принести с собой ни шока, ни ревности, ни боли. Есть только одно инстинктивное, животное побуждение: дойти.

Я отрываюсь от своей группы, даже не оборачиваясь. Просто иду. Сквозь толпу. Моё тело действует само, обходя людей, не сводя глаз с той точки. Она поправляет полог коляски, и в этот момент поворачивается лицом ко мне. Я вижу её глаза. Голубые, ясные. Узнаю. Узнаю мгновенно, через все метры и всех людей, отделяющих нас.

Наши взгляды встречаются.

В её глазах нет испуга. Есть… оцепенение. Шок, переходящий в ужас. Она замирает, как лань, почуявшая охотника. Её рука инстинктивно ложится на ручку коляски, в защитном жесте.

Я делаю шаг вперёд. Ещё один. Между нами уже не больше двадцати метров. Я вижу бледность её лица, напряжённую линию губ. Она видит меня. Знает, что это я.

И в этот самый миг между нами, словно по злому умыслу судьбы, проносится стайка подростков. Они кричат, смеются, толкаются, размахивая яркими стаканчиками мороженого. Оранжевые, салатовые, розовые пятна мелькают перед глазами, закрывая её. Я пытаюсь обойти их, оттолкнуть, но они несутся, как развязавшийся табун, плотной, неодолимой стеной.

Три секунды. Пять. Они проносятся.

Я останавливаюсь, переводя дыхание, смотря сквозь рассеивающуюся толпу туда, где только что стояла она.

Пусто.

Киоск с лимонадами. Скамейка. Проходящие мимо люди. Никаких светлых кудрей. Никакого белого платья. Никакой коляски.

Она исчезла. Буквально растворилась в воздухе. Как будто её и не было.

Я стою посреди аллеи, люди обтекают меня, бросая неодобрительные взгляды. В ушах снова нарастает гам парка – смех, музыка, крики. Я медленно поворачиваюсь на 360 градусов, сканирую толпу. Ничего. Её нет.

Это невозможно. Она была там. Я видел. Я узнал. Не силуэт, не прическу – её лицо. Её глаза.

Я иду к тому месту, отталкивая какого-то фотографа. Смотрю на асфальт, как будто ищу следы. Ничего. Только брошенные фантики и пятно от пролитой колы.

Ко мне подходят партнёры, хлопают по плечу.

– Дамир, ты куда пропал? Увидел кого? – один из них подмигивает.

Я смотрю на него, не понимая слов. Потом медленно отвожу взгляд.

– Никого, – говорю я хрипло. – Показалось.

Я позволяю им увести себя к фонтану. Сажусь на бортик, зажигаю сигарету. Руки слегка дрожат. Я делаю глубокую затяжку, пытаясь прогнать адреналин, застрявший в крови. Мираж. Галлюцинация. Игра переутомлённого мозга, который получил странный звонок от сестры и теперь достраивает самые болезненные картины. Женщина с коляской. Конечно. Мой разум, доведённый до предела её исчезновением, теперь сам дописывает самый страшный, самый невозможный сценарий. Что она не просто скрылась. Что у неё новая жизнь. Семья. Ребёнок.

Да, это логично. Так мозг пытается поставить точку. Сказать: «Оставь её. У неё всё хорошо. У неё есть кто-то другой. И дитя».

Я тушу сигарету, встаю. Решение принято. Это был мираж. Последняя, отчаянная попытка психики закрыть дверь, которую я сам не могу захлопнуть.

Мы уходим из парка. Я шучу, улыбаюсь, говорю о тендерах. Я – снова хозяин положения. Человек, который не гонится за призраками.

Но вечером, в пустой квартире, образ возвращается. Не расплывчатый, а кристально чёткий. Белое платье. Коляска. И её глаза – не испуганные, а… потрясённые. И в них, в самой глубине, промелькнуло что-то ещё. Что-то, кроме страха. Что-то, что я не могу расшифровать.

И этот образ – не призрак прошлого. Он – призрак возможного настоящего. Того, которое могло бы быть, если бы… И этот призрак, в отличие от всех предыдущих, не растворяется к утру. Он остаётся. Живой, навязчивый, неопровержимый. Женщина с коляской. С ребёнком.

Неделю этот образ преследует меня. Он встаёт между мной и цифрами в отчёте. Он звучит в тишине переговорной. Он смотрит на меня с рекламных щитов, где счастливые семьи рекламируют йогурты.

Я не верю в мираж. Но я слишком боюсь поверить в реальность. Потому что если это была она… и если с ней ребёнок… то мир, в котором я существую последний год, рухнет окончательно. И я не знаю, что построится на его руинах.