Текст книги "Спутница орков (СИ)"

Автор книги: Татьяна Демидова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

Глава 8. Дорога

Глава 8. Дорога

Ноги гудят так, что глупо отказываться от помощи. Благодарю добрую женщину, забираюсь в повозку, сажусь на какие-то мешки. Крестьянка цокает, и лошадёнка трогается.

Ехать мягче, чем идти, но каждую кочку я чувствую всем телом. Усталость наваливается тяжестью, глаза слипаются, но я борюсь со сном.

– Издалека идёшь? – спрашивает крестьянка через плечо.

– Из-за леса, – отвечаю уклончиво. – Там деревня была. Сгорела.

Там и правда горела деревня несколько дней назад, большая была, сгорело много домов. Крестьянка кивает, принимая объяснение.

– Беда нынче кругом, – вздыхает она. – То мор, то пожары, то эти… орки.

Я вздрагиваю при слове «орки». Перед глазами встают взгляды наследников вождей там, во дворе замка. Взгляды всех троих. Почему всё-таки они меня видели под моим заклятьем невидимости, хотя никто больше не видел?

– А что орки? – спрашиваю осторожно.

– Да кто их разберёт, – пожимает плечами крестьянка. – Говорят, мир с нами заключили, теперь к королю едут. А наши графья с баронами их принимают, бокалы поднимают. Не пойму я этого. Война же была.

Я молчу. Смотрю на проплывающие мимо поля.

– Спина у меня что-то разболелась, – крестьянка морщится, перекладывая вожжи в другую руку. – Всю зиму мучилась, а теперь-то весной ещё хуже стало.

Я смотрю на неё, и во мне что-то откликается. Она добра ко мне, подвезла, не прогнала. А у меня в узле лежат вышитые платки с целебным плетением.

– У меня есть кое-что, – говорю несмело. – Платок. Заговорённый. От спины хорошо помогает. Я сама вышивала.

Крестьянка оборачивается, смотрит с сомнением.

– Ты? Вышиваешь?

– Мама научила, – киваю я. – Хотите, покажу?

Развязываю узел, достаю один из платков – с узором из синих и зелёных нитей, в который вплела столько своего дара, сколько смогла. Протягиваю крестьянке.

Она берёт, рассматривает. Пальцы гладят ткань, и я вижу, как её глаза расширяются, ведь она чувствует тепло, исходящее от платка.

– Батюшки, – шепчет она. – И правда тёплый. И будто дышать легче стало!

– Его прикладывать надо к больному месту, – объясняю я. – На ночь. Он боль снимает, кровь разгоняет. А сейчас просто в карман, уже легче станет.

Крестьянка смотрит на платок, на меня, снова на платок.

– Дорогой, небось?

– Я его продать хотела, – признаюсь я. – В городе. Денег совсем нет, а надо долг материнский отдать.

– Долг? – В её глазах понимание. – Ах ты, бедолага. И одна, ещё и с долгом…

Она вздыхает, достаёт из-за пазухи кошелёк, отсчитывает несколько медяков.

– Вот, возьми. За платок. Не много, но больше у меня нету, сама видишь, как живём.

Я смотрю на монеты в её ладони. Медяки. Но мне сейчас и это очень кстати.

– Спасибо, – говорю тихо, принимая монеты. – Очень выручили.

– Это ты меня выручила, – улыбается крестьянка, пристраивая платок в карман и блаженно расправляя спину. – Ладно, доедем до деревни, у меня остановишься, помоешься, постираешься. Не дело в таком виде в город идти.

Мы добираемся до деревни. Небольшая, в десяток домов, с покосившимися заборами и грязью на дороге. Крестьянку зовут Агафья. Она живёт одна. Муж умер два года назад, дети разъехались.

Агафья впускает меня в дом, даёт старое, но чистое платье на ночь переодеться, уважительно глянув на мой походный костюм, и ставит на огонь воду.

Я с удовольствием моюсь. Горячая вода, мыло, чистая одежда. После всего пережитого мне кажется, что смываю с себя всё плохое.

Агафья кормит меня похлёбкой, даёт заговорённое мыло для стирки моей походной одежды и показывает на лежанку у печи. Постиравшись, я проваливаюсь в сон мгновенно и сплю без сновидений.

Утром прощаюсь. Оставляю ей ещё один платок. Просто так, от души. Она благословляет меня на дорогу и суёт узелок с едой.

– Ступай, девонька. И пусть у тебя всё сладится.

Я иду на этот раз по дороге, не прячась. Настроение другое, ведь я выспалась, сытая и чистая.

Иду и даже слегка улыбаюсь.

К вечеру дохожу до другой деревни. Побольше, чем та, откуда я вышла. Тут есть харчевня. Так вкусно пахнет едой, что у меня урчит в животе от одного этого запаха.

Внутри шумно, людно, пахнет жареным мясом. За длинными столами сидят мужики – крестьяне, возчики, пара солдат.

Я пробираюсь к стойке, прошу похлёбки и хлеба. Харчевница, грузная баба с красным лицом, окидывает меня подозрительным взглядом, но медяки берёт, ставит передо мной миску.

Сажусь в углу, ближе к выходу, и медленно ем, вслушиваясь в разговоры.

– …слыхали? В замке-то у графа что было!

– А что?

– Говорят, магия какая-то рванула. Стражу королевскую вызвали.

Я замираю с ложкой у рта. Сердце колотится быстрее.

– Да ну? – мужик напротив, здоровенный детина с рыжей бородой, откладывает кружку. – И что там?

– А то! – рассказчик, тощий мужичок с хитрыми глазами, понижает голос, но я слышу каждое слово благодаря своему дару. – Приехали эти… орки. Трое. Наследники вождей, чтоб их перекосило. Граф их принимал, а они, вишь, что-то пронюхали. Или увидели. Короче, нашли у графа в подвалах такое… запретное. Эксперименты тёмные.

– Ох, ты ж! – крестьяне переглядываются.

– А ещё девчонка там какая-то была, – продолжает мужичок. – Говорят, держали её, использовали для опытов. Так она при взрыве погибла. Завалило камнями.

Я сжимаю ложку сильнее, чтобы не выронить. Смотрю в миску, изо всех сил удерживая обычный вид.

– Великие силы, – вздыхает кто-то. – Молодая, небось?

– Молодая. Должница была, говорят, сирота.

– Эх, жалко-то как…

– А графу что? – рыжий мужик стучит кружкой по столу. – Спрашивать будут?

– Будут, как же! – хитрый мужичок усмехается. – Уже спрашивают. Графа-то королевская стража под замок посадила. А мага графовского орки прибили. Маг на орков чёрной магией напал. Ну орки мага и… всё. Разобрались, значит. Нет чёрного мага больше.

– Так ему, магу чёрному. Да и графу, Серому Лису, поделом! – рыжий мужик аж привстаёт. – Сколько лет от него одни беды народ терпел! И налоги дерёт, и повинности, а теперь вон оно как, с чёрным магом связался. Туда ему и дорога!

– А орки-то, орки! – оживляется кто-то. – Это они, говорят, справедливости добились. Увидели что-то, раскусили графа. А мы их тут дикарями считаем…

– Орки, видать, тоже могут людьми быть, – философски замечает тощий мужичок и усмехается: – может, и правда, как люди.

Дальше пошли состязания в остроумии, на тему похожести орков на людей, но я уже не вникаю.

Сижу, глядя перед собой, осознавая услышанные новости...

Граф под стражей. Годрил мёртв. Его орки убили… Меня считают погибшей. Никто не будет меня искать.

С трудом сдерживаю дрожь в руках. Доедаю похлёбку, допиваю воду.

Всё же до города надо побыстрее добраться, потому что магия есть магия. Долг-то так и остался на мне, хоть и владелец долга мёртв. Надо снимать долг как можно скорее.

Глава 9. Город

Глава 9. Город

Договариваюсь с харчевницей о помощи на кухне. Весь вечер мою посуду вместо её дочери, которая ей помогает, и зарабатываю этим место на сеновале для ночлега.

Утром нахожу местного торговца лошадьми. Это тощий, высохший старик с хитрыми глазами, который долго рассматривает мои платки, крутит их в руках, даже принюхивается.

– Магия, – наконец заключает он. – Хорошая магия. Лечебная.

– Мне лошадь нужна, – говорю твёрдо. – До города добраться.

Старик щурится, оценивая меня.

– Сколько платков?

– Два, – отвечаю. – Или три, если лошадь крепкая.

Торгуемся долго. В итоге он отдаёт мне за два платка старую, но крепкую лошадку. Гнедая, мохнатая, с умными глазами и широкой спиной, она мне сразу очень понравилась.

В придачу старик даёт потёртое седло и мешок овса.

– Кобыла спокойная, – говорит на прощание. – Не брыкается, идёт ровно. Довезёт.

Я сажусь в седло неловко, ведь я совсем мало ездила верхом. Но кобыла и правда спокойная, стоит смирно, пока я устраиваюсь. Трогаю поводья, и мы медленно выезжаем из деревни.

Дорога теперь идёт вдоль большой судоходной реки. Широкая спокойная вода блестит на солнце, по ней плывут лодки, а вдалеке виднеются мачты больших кораблей.

Скоро будет большой портовый город.

Я еду и думаю. В сумке лежат оставшиеся платки, брошь отца, два золотых, немного меди. Хватит ли, чтобы выплатить долг официально, через судью?

Возможно, придётся продать брошь, чтобы хватило и на выплату долга, и на место на корабле до столицы. Но всё же… Надо постараться всеми способами этого избежать.

Река расширяется, берега становятся пологими. Впереди, на холме, вырастает город с белыми стенами и черепичными крышами.

Даже лошадь идёт быстрее, а я смотрю на открывшуюся панораму. Очень не хочется продавать брошь… Может, всё же денег хватит?

Вблизи город оказывается намного внушительнее, чем казался издалека.

Я только в самом раннем детстве была в настоящем городе, почти и не помню. Выросла я в деревнях, ведь мама всё время от кого-то скрывалась.

Сейчас же смотрю на большой город во все глаза.

Ворота распахнуты настежь, через них туда-сюда снуют люди, телеги, всадники. Стражники в форме городской стражи лениво поглядывают на проходящих, но никого не останавливают.

После лесной тишины шум оглушает. Люди кричат, лошади ржут, колёса телег грохочут по камням, где-то звенит металл, где-то поёт пьяная песня, и всё это смешивается в один сплошной гул, от которого закладывает уши.

Здесь все такие... громкие. Уверенные. Они знают, куда идут, что делают, а я самой себе кажусь одиноким листом, упавшим с ветки в бурный поток.

Кобыла идёт ровно, осторожно переступая по булыжной мостовой. Я вцепилась в поводья так, что пальцы занемели. Смотрю по сторонам и не могу насмотреться.

Дома здесь стоят вплотную друг к другу, высокие, в два, а то и в три этажа. На первом этаже почти везде лавки и мастерские с распахнутыми ставнями, откуда доносятся запахи кожи, металла, свежего хлеба. Над головой, на верёвках, протянутых между домами, сушится бельё – рубахи, простыни, чьи-то пёстрые юбки.

Люди... их так много, что глаза разбегаются. Крестьяне в грубых серых одеждах, купцы в добротных суконных камзолах, женщины в цветастых платках, дети, бегающие прямо под ногами, солдаты с алебардами, нищие в лохмотьях, жмущиеся к стенам.

Я чувствую запах жареного мяса, и желудок тут же сводит сладкой судорогой. Втягиваю носом воздух, пытаясь понять, откуда это. Рынок. Где-то здесь должен быть рынок.

Пробираюсь дальше, спрашивая дорогу у прохожих. Одни отмахиваются, другие показывают, третьи вообще не обращают на меня внимания.

Но я всё же добираюсь до площади. Она настолько огромная, что в ней мог бы поместиться весь замок графа вместе с двором и конюшнями.

Ряды торговцев тянутся во все стороны – мясные, хлебные, гончарные, ткацкие, оружейные. Между ними снуют покупатели.

Я слезаю с лошади, веду её под уздцы, осторожно пробираясь сквозь толпу. Нахожу коновязь у большого постоялого двора, привязываю кобылу, даю ей немного овса из мешка и глажу по тёплой морде.

– Я скоро, – шепчу ей. – Потерпи.

Она смотрит на меня умным тёмным глазом и фыркает, утыкаясь мордой в овёс.

Иду на рынок. Внутри всё дрожит. Сейчас решится, хватит ли мне денег на долг. Должно хватить.

Прохожу мимо рядов, присматриваясь, кто торгует тканями. Мне нужен тот, кто поймёт ценность магического шитья, кто не просто скупает тряпки, а разбирается в товаре.

Хожу долго. Наконец, моё внимание привлекает пожилая женщина. Лицо у неё морщинистое, спокойное. Перед ней разложены отрезки добротной ткани. Вижу шерсть, лён, даже отрез шёлка.

Женщина не зазывает покупателей, просто сидит и смотрит на проходящих мудрыми усталыми глазами.

– Здравствуйте, – говорю тихо, и голос срывается от волнения. – Вы торгуете тканями?

– Торгую, – отвечает она, окидывая меня взглядом. – А ты что, продать хочешь? Или купить?

– Продать, – я открываю сумку. – У меня есть... платки. Вышитые. Магические.

Женщина приподнимает бровь, но ничего не говорит. Я кладу перед ней три платка попроще, без сложных узоров, но с хорошим целебным плетением.

Она берёт их в руки, долго рассматривает. Пальцы гладят ткань, проводят по стежкам. Я вижу, как её глаза расширяются, когда она чувствует тепло, исходящее от узоров.

– Хорошая работа, – наконец говорит она. – Чистая магия. Лечебная?

– Да, – киваю я. – От спины хорошо помогает. И от головной боли. И для суставов хорошо.

– Сама вышивала?

– Сама.

Женщина смотрит на меня долго, внимательно.

– Сколько хочешь?

Я называю цену. Торгуемся. Женщина умеет торговаться, спокойно и твёрдо гнёт свою линию. Я держусь, потому что знаю цену своей работе, сколько времени и магии вложено в каждый стежок.

В итоге сходимся. Она отсчитывает монеты – серебро, не медь! – и я чувствую, как внутри разливается тепло. Хорошая цена. Очень хорошая.

– Ещё есть? – спрашивает женщина, убирая платки.

– Есть, – признаюсь я. – Но я хотела бы продать их подороже.

– Умная, – кивает она. – Ступай вон туда, к окраине рынка. Там купец сидит, Асмус. Он такими вещами торгует. У него и цену хорошую получишь. Скажешь, от тётки Льриеты.

Я благодарю её и иду дальше, пряча кошель с серебром.

Сердце колотится радостно, легко. С первыми платками хорошо получилось!

Глава 10. Долг

Глава 10. Долг

На окраине рынка действительно сидит купец. Асмус – полный, краснощёкий мужчина с хитрыми глазами и пухлыми пальцами, унизанными перстнями.

Его лавка завалена диковинками, я вижу шкатулки с секретом, амулеты на кожаных шнурках, засушенные травы, какие-то кристаллы.

Я показываю ему платки. Два самых лучших, с самыми сложными узорами, с самой сильной магией. Те, что я долго вышивала ночами, вкладывая весь свой дар.

Асмус рассматривает их долго. Вертит так и эдак, подносит к свету, зачем-то нюхает. Потом смотрит на меня.

– Хорошая вещь, – говорит он. – Очень хорошая. Но здесь, в Милдхейвене, я за них столько не дам. Не тот покупатель.

У меня ёкает сердце.

– А сколько дадите?

Он называет цену. Меньше, чем я надеялась.

– Но это же... – начинаю я.

– Я знаю, – перебивает Асмус. – Ты послушай, девочка. Такие вещи надо в столицу везти. Там за них золотом платят, там ценители есть. А здесь только купцы, крестьяне, ремесленники. Им бы подешевле да попроще. Я, если возьму, повезу в столицу сам, но с моими расходами и рисками... Цена будет такая.

Я молчу. Смотрю на платки, на его пухлые пальцы, на монеты в кошельке. Считаю в уме.

– Я продам вам один, – говорю наконец. – А один оставлю.

Асмус пожимает плечами.

– Дело твоё. Один так один.

Мы торгуемся ещё немного, и он отсчитывает монеты. Меньше, чем хотелось бы, но всё равно прибавка к тому, что уже есть.

Я мысленно считаю… Хватает. На выплату долга хватает! Даже немного остаётся: на еду и ночлег, и, возможно, ещё и на место на корабле до столицы.

В груди разливается самое настоящее счастье, такое, что хочется засмеяться в голос. Я зажимаю рот ладонью, чтобы не привлекать внимания, но улыбка расползается по лицу, и я ничего не могу с этим поделать.

Свобода. Почти. Только дойти!

Расспрашиваю прохожих, где находится городской суд. Оказывается он рядом, на соседней улице.

Здание суда оказывается невзрачным. Я провожу взглядом по стенам. Серый камень, облупившаяся краска на двери. Над входом потускневший герб королевства.

Толкаю дверь, захожу внутрь. В нос ударяет запах пыли и старой бумаги. Внутри темно, только пара свечей чадит на столе. За деревянной перегородкой сидит пожилой писец – лысый худой мужчина с усталыми глазами и пером за ухом.

– Чего надо? – бурчит он, не поднимая головы.

– Я... – голос срывается, приходится откашляться. – Я хочу официально погасить долг по расписке.

Писец поднимает голову. Смотрит на меня устало, равнодушно.

– Расписка есть?

– Нет, осталась у владельца долга, – отвечаю я, и внутри всё сжимается от страха, что сейчас что-то пойдёт не так.

Писец поднимает на меня усталые глаза, равнодушно пожимает плечом. Потом лезет куда-то под стол и достаёт чистый лист пергамента – тонкий, почти прозрачный, с едва заметными золотистыми прожилками. Магический.

Затем выдвигает передо мной артефакт – чёрный камень с кругом в основании и острым пиком.

– Ставь каплю крови, – говорит он скучающим голосом, будто повторяет это в сотый раз за сегодня.

Я смотрю на лист, на писца, и не понимаю.

– Крови? Зачем?

– Расписку восстановим, – поясняет он, уже раздражённо. – Ты должна, значит, твоя кровь и покажет. Давай, не задерживай. Тыкай вон в остриё. Не бойся, тут магия особая, не заразишься.

Я осторожно касаюсь вершины артефакта пальцем. Колит больно, но я даже не вздрагиваю, слишком много всего навалилось. Артефакт окутывается красным облаком, которое оседает на пергаменте.

Писец берёт лист, достаёт из-под стола второй артефакт – чёрный камень в серебряной оправе, покрытый письменами. Проводит им над пергаментом, что-то шепчет.

На пергментре роступают строки, буква за буквой, слово за словом. Я смотрю и не верю глазам… Появляется та самая расписка, которую я подписывала пять лет назад. Моя неумелая подпись внизу… Мне тогда было всего пятнадцать.

Писец изучает текст, щурится, потом поднимает на меня взгляд.

– Владелец долга мёртв, – говорит он всё тем же скучающим тоном. – Годрил, алхимик. Но долговая расписка осталась. Если у него есть наследники, они могут потребовать долг. Магия не обманывает, расписка действительна. Так что, если не выплатишь сейчас, будешь должна тем, кто за ним придёт.

У меня холодеет внутри. У Годрила могут быть родственники, ученики. В его вещах найдут расписку, и кто-то захочет получить деньги. И тогда… Снова выплачивать? Новому хозяину? Нет. Я не выдержу.

– Сколько? – спрашиваю твёрдо, хотя голос подрагивает.

Писец называет сумму. Ту самую, что указана в расписке. Плюс набежавшие проценты, которые я не могу оспорить, и плата за услуги представителя короны.

У меня едва-едва наскребается именно столько, сколько нужно.

Если отдам, останусь ни с чем. Но если не отдам...

– Я расплачусь, – выдыхаю я и начинаю выкладывать монеты на стол.

Глава 11. Обвинение

Глава 11. Обвинение

Я выкладываю на стол всё. Золото матери. Серебро от тётки Льриеты. Серебро от Асмуса. Медь от Агафьи.

Последние медяки ложатся на стол. Я смотрю на эту кучку, на писца… Кажется, даже не дышу.

Писец считает. Медленно, равнодушно, перебирая монету за монетой.

– Хватает, – наконец говорит он.

Я облегчённо выдыхаю. Ноги слабеют, и я даже хватаюсь за край перегородки.

Писец отсчитывает две медные монетки, протягивает мне.

– Сдача. Два медяка.

Я смотрю на них, на две маленькие поблёкшие монетки в своей дрожащей ладони, и не верю. Два медяка. Всё, что у меня осталось от целого состояния. Но это неважно. Главное – долг выплачен.

Писец берёт восстановленную расписку, ту, что проявилась от моей крови, и проводит над ней артефактом.

Бумага начинает светиться золотистым светом. Края тлеют, и через мгновение она рассыпается в прах, оставляя на столе лишь горстку пепла.

– Свободна, – говорит писец, смахивая пепел в ведро.

Теряя ко мне интерес, он утыкается обратно в свои бумаги.

Свободна…

Я выхожу на улицу, и солнце бьёт в глаза. Щурюсь, подставляю лицо тёплым лучам, и улыбаюсь. Улыбаюсь так широко, что щёки начинают болеть.

Два медяка в кармане, лошадь у коновязи, один платок в сумке, мамина брошь под платьем.

И свобода… Настоящая, полноправная свобода!

Иду к коновязи, точнее, почти лечу. Хочется смеяться, петь, обнимать прохожих.

Кобыла встречает меня тихим радостным ржанием, тычется тёплой мордой в ладонь. Я обнимаю её за шею, утыкаюсь лицом в гриву и стою так, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Но это хорошие слёзы. Самые хорошие на свете.

– Я справилась, – шепчу я ей. – Я свободна!

Лошадь добродушно фыркает, будто поздравляя меня.

Я глубоко вдыхаю, возвращаясь в реальность.

Нужно решать, что дальше. Денег почти нет, но есть руки, умение ими пользоваться, и мамин дар.

Надо найти работу. Может, в этом городе найдётся место для швеи?

Я веду кобылу в поводу, прохожу мимо лавок и мастерских, заглядываю в двери. Везде спрашиваю – не нужна ли работница. Может швея, или помощница, просто рабочие руки.

Везде одно и то же.

– Работниц хватает.

– Сами справляемся.

– Иди отсюда, не мешай.

В одной лавке пожилая торговка, увидев моё расстроенное лицо, вздыхает:

– Милая, ты не здесь ищи. В столицу тебе надо. Там швей ценят, и мастерицы нужны. Здесь у нас своих безработных навалом. Вон, сколько народу, а работы на всех не хватает.

Всё-таки, в столицу…

Надо узнать, сколько стоит место на корабле. Если продать платок... вдруг хватит? А что там, в столице? Сразу ли найду работу? Может, вернуться к Агафье, пожить у неё работницей в помощь, да подрабатывая, нашивая новые платки. А потом, через год, попытать счастья?

А нужна ли я Агафье? Я ведь не спросила.

К тому же… Оставшийся платок у меня дорогой, да и кобылу можно продать, она на корабле и в столице мне будет без надобности. Вдруг получившейся суммы мне хватит и на место на корабле, и на питание в пути, и на первое время в столице? Глупо отказываться от своей цели, так и не узнав стоимость дороги.

Сажусь в седло и еду в порт. Кобыла идёт ровно, лавируя в толпе, и я благодарна ей за спокойствие.

В порту пахнет рыбой и смолой. Кораблей у причалов много, больших и малых, торговых и рыбацких.

Я подхожу к одному, спрашиваю цену до столицы. Мне называют сумму, и у меня глаза лезут на лоб. Дорого. Очень дорого. Как десять моих самых дорогих платков. Даже, если лошадь продам, это мне не поможет.

Иду к другому – то же самое. К третьему – ещё дороже, и мест нет.

– Мест нет, девушка, – говорит капитан, здоровенный детина с рыжей бородой. – Всё забито. Купцы с товаром, знаешь, сколько желающих? А ты одна, без груза... Невыгодно мне тебя везти.

Я отхожу, прижимаюсь спиной к тёплом лошадиному боку. Что делать? Денег почти нет, работы нет, в столицу не попасть...

А ехать верхом… Разбойничьих банд много. Добрые люди дорогами не путешествуют. Опасно. Стараются добираться до столицы по воде.

– Эй, девонька, а ну-ка подожди! – женский оклик сзади.

Оборачиваюсь. Ко мне спешит женщина. Не старая, но и не молодая, в добротном платье из хорошей ткани, с гладко зачёсанными волосами и цепкими тёмными глазами. Торговка, может, купчиха.

Настороженно смотрю на неё.

– Ты продаёшь что-то? – женщина подходит ближе, окидывает меня взглядом. – Я чувствую магические вещи. У тебя есть что-то. Продай.

Я вздрагиваю. Как она чувствует? Обычные люди не чувствуют магию, если вещь не активна. А платок хоть и тёплый, но лежит в сумке, не на виду.

– У меня есть вышитый платок, – говорю осторожно. – Лечебный. Хотите посмотреть?

Женщина подходит ещё ближе, почти вплотную, и вдруг показывает пальцем прямо мне на грудь.

– А вот там, под платьем, что у тебя? Там тоже магия. Сильная. Покажи.

У меня холодеет внутри. Она чувствует брошь.

– Это не продаётся, – говорю твёрдо. – Это память.

– Память? – Женщина криво усмехается. – А ну покажи.

– Нет. Всего доброго.

Я разворачиваюсь, веду лошадь прочь, но женщина вдруг хватает меня за руку и орёт на весь порт:

– Воровка! Держите воровку! Она украла у меня!

Я застываю от неожиданности. Что? Какая воровка? Я ничего не крала!

Но вокруг уже оборачиваются люди, и двое стражников в форме портовой стражи направляются к нам.

– В чём дело? – один из них, молодой, с усами, хмуро смотрит на меня.

– Она украла у меня! – визжит женщина. – Брошь! Семейную реликвию! Я чувствую, она у неё под платьем!

– Это моё, – утверждаю я. – Это мамина брошь, она врёт!

– Обыщите её! – требует женщина.

Стражник грубо хватает меня за плечо.

– Пройдём, красавица. Разберёмся.

– Отпустите, – пытаюсь вырваться я. – Ничего я не крала. Да и как я могла у неё что-то украсть, она только ко мне подошла!

Но он уже тащит меня, лошадь испуганно шарахается, ржёт, я пытаюсь вырваться, но сильная рука второго стражника хватает меня за локоть. Люди расступаются, смотрят с любопытством, и никто и не думает заступаться.

– Мы разберёмся, – бурчит стражник. – Не брыкайся.

Я в ужасе. Если меня обвинят в воровстве, посадят в тюрьму… Свобода, которую я только что обрела, рушится на глазах.

В этот момент раздаётся низкий, сильный, очень знакомый голос:

– Отпустите девушку. Немедленно.