Текст книги "Его трудное счастье (СИ)"

Автор книги: Таша Таирова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

Глава 30

Три месяца спустя…

Валя повесила халат в шкаф и обернулась к заведующей:

– Гюзель Рафкатовна, завтра мне на кафедру надо заскочить, отдать дневник на проверку, а потом сюда.

– Да, хорошо, не забудь взять у профессора методички по диагностике.

Валя кивнула и сделала заметку в блокноте. Заведующая неонатологией Галиаскарова Гюзель Рафкатовна при знакомстве цепко оглядела Валю с ног до головы и со смешком заявила:

– Значит так, дорогая, я тебя к работе не допущу, пока ты не наешь килограмм десять хотя бы. – И на удивлённый взгляд Вали пояснила: – Потому что нам не только с малышами дело иметь надо, но и с разводными ключами, и с кислородными баллонами, поняла? А теперь пошли, хозяйство покажу.

И они не спеша двинулись по коридору, отвечая на приветствия дежурной смены.

– Моё имя не все с первого раза запоминают, я уже к этому привыкла. Знаешь, как меня наши сёстры называют? «Газель»! Мерзавки! Хорошо, что не «Рафик». Не думаю, что заграничный нынче автозавод смог бы конкурировать с моим характером. Что до нашей с тобой работы – институт по графику, но постарайся особо не увлекаться теорией. Таня, – неожиданно обратилась она к дежурной сестре, – капельницу замени и мух не лови! А то уволю, будешь знать.

Уставшая с покрасневшими глазами молодая женщина молча встала из-за стола, где что-то быстро писала в журнале, одним выверенным движением заменила флакон и наклонилась над спящим ребёнком.

– Сестёр катастрофически не хватает. Девочки мои, бедняжки, дежурят иногда по двое суток с небольшими перерывами на сон в комнате отдыха. Своих детей видят реже, чем чужих, про мужей я вообще умолчу. Но недавно выпуск в медучилищах прошёл, может, кто-то к нам придёт.

– После медучилища тоже многие не выдерживают, – тихо ответила Валя, вспоминая работу в операционной.

– Ты медсестра?

– Да, сначала санитаркой работала, потом медучилище, затем институт.

– Это хорошо, потому что работу эту знаешь с азов. Ну, а теперь всё на тебя вешать будут, но пока за все твои косяки в течение года ответственность несу я. Но ты не дрейфь, потому что всё просто – либо ты имеешь своё мнение, либо чужое мнение имеет тебя. Год, конечно, маловато, чтобы чему-то серьёзно научиться, но мы постараемся сделать из тебя доктора. Свои чада имеются?

– Да, дочь.

– Это хорошо, потому что с нашим графиком работы не до трахалок, лишь бы до постели дойти и упасть мордой вниз. Правда, есть один рецепт для хорошего и продуктивного сна. – Гюзель Рафкатовна поправила трубки у одного из кювезов и продолжила: – Если надо выспаться, то чаёк из корня валерианы и мяты прям огонь и рубит наповал. Из минусов – надо спать лицом к подушке, иначе отношения с котом могут выйти на новый уровень.

Валя прикрыла себе рот ладонью, стараясь громко не смеяться, но проходившая мимо сестра услышала их разговор и тихо сказала:

– Мой засранец ни на какую мяту не реагирует. Дома не ночевал, пришёл утром, наорал с порога, пожрал, полакал воды и завалился спать.

– Мужик! – ёмко закончила разговор Галиаскарова. – Ну вот наша такая себе компашка. Тут тебе и коты, тут тебе и котятки наши маленькие. Включайся. Есть пара моментов, не очень приятных, но ты сама всё узнаешь. – Она глубоко вздохнула и качнула головой: – Как проклятие, ей-богу! Один из наших врачей пить начал. Пока только дома, но девчонки как-то сказали, что запах спиртного и на дежурстве учуяли. Терплю это пока только потому, что сама не видела и у него какой-то кореш в министерстве работает, помогает нам иногда с лекарствами. Но увижу пьяным на работе, уволю к чёртовой бабушке! У тебя в семье как с этим?

– Папа не пьёт, муж тоже. Один из наших друзей тяжёлую контузию получил во время войны, ему пить нельзя, вот и все окружающие его в этом поддерживают.

– Хорошо иметь таких друзей. И я рада, что моё первоначальное мнение о тебе после разговора с главврачом не совпало с действительностью. Я, честно говоря, тебя другой представляла. Этакой гордячкой с растопыренными перстами, раз за тебя из самого департамента звонили.

– Это мой муж за меня хлопотал, – с улыбкой ответила Валя. – Я распределение получала… со скандалом, скажем так. Но теперь всё уладится, я очень надеюсь на это…

С того дня прошло уже три месяца. Валя училась, работала, иногда дежурила по ночам, тогда с Надюшкой оставался папа, приехавший вслед за ними. Когда он задерживался допоздна на работе, которой его обеспечил и завалил Вегержинов, за внучкой присматривали дедушка и бабушка Кучеровы, принявшие смешливую проказницу с первого взгляда.

Валентин познакомил Валю со своими родителями уже после того, как наконец-то смог рассказать им о своей проблеме. Поэтому мама тихо заплакала, когда сын с улыбкой представил маме с папой свою жену и дочь. Ничего не понимающая Надя вдруг громко разревелась, после чего у взрослых моментально высохли слёзы, потому что все пытались успокоить рыдающую малышку. И уже через несколько минут Лариса Евгеньевна и Павел Игнатьевич вовсю играли с неунывающей хулиганкой, знакомились с её игрушками, пытаясь понять серьёзный детский монолог. Валя периодически тихо подсказывала значение того или иного слова, на что отец Валентина тихо пробормотал:

– Женщина как переводчик, только она понимает и пьяный бред, и детский лепет.

Лариса Евгеньевна понимала трудности работы сына и внезапно появившейся в их жизни невестки, потому что и сама до недавнего времени работала медсестрой. «Это моя вторая специальность, – уточняла она. – Первая всё-таки – жена военнослужащего».

А отец Вали неожиданно для самого себя стал одним из руководителей в штате больницы Алексея Вегержинова. Однажды вечером, когда друзья засиделись допоздна у Кучеровых, обсуждая перепланировку помещений, Николай Александрович как бы между делом заглянул в чертежи и уверенно заявил:

– Вот этот узел нихрена у вас работать не будет, ребята. Тут проводов намешано так, что создаваемое магнитное поле будет глушить все сигналы.

Друзья молча освободили место у стола и вопросительно уставились на Баланчина, который несколькими штрихами карандаша показал, как должно быть устроено электропитание одного их этажей. После чего Вегержинов почесал заросшие щетиной щёки и выдал:

– Николай Александрович, а автором проекта быть слабо?

Баланчин усмехнулся, уже более внимательно посмотрел на разложенные на столе бумаги и молча протянул Алексею руку, давая своё согласие. С того вечера его как подменили. Он целыми днями был занят вопросами ремонта, замены и прокладки новых электролиний, забывая о таблетках и каплях, иногда замечая, что и сердце его стало работать мощнее и увереннее, как только хозяин занялся любимым делом. И вечерами долго засиживался за рабочим столом, делая заметки в записях и на технических документах, и подолгу разговаривал по телефону с мамой Димы Воеводина Мариной Михайловной, которая тоже уже жила с детьми в столице.

Время стремительно отсчитывало осенние деньки, месяцы сменяли друг друга, приближался очередной новый год. И всё было бы ничего, да только…

– Валь, ты так и не…

Люда по своему обыкновению сидела на подоконнике и медленно покачивала ногой. Валя отвернулась и уставилась на голый парк клиники. Вот и пришла поздняя осень с её ветрами и затяжными дождями.

– Нет, Люд. Иногда мне кажется, что вот сегодня точно смогу, а потом накатывает тошнота, страх появляется и всё.

– Но это ненормально, Валь. Кучеров, конечно, у нас парень терпеливый, вон сколько лет тебя ждал, да только ты же ему жена.

– Жена, – согласилась Валя, но тут же прошептала: – Но не любовница. И смогу ли когда-нибудь стать ею, я не знаю. Понимаю, что это… не по-человечески, что ли. Но он мне сам как-то сказал, что он не хочет благодарности с моей стороны, он хочет, чтобы и я желала близости, а я… я боюсь.

– Ты так с ума сойдёшь! Отметай всё, что вытягивает из тебя жизненные силы. Молча так, тихо, не привлекая внимания, просто выбрось из своей жизни воспоминания, сравнения, всё то, что тебя изматывает, Валь. Не пытайся что-то изменить – прошлое не изменится. Не пытайся объяснить – никто не поймёт, только ты сама сможешь что-то понять. Иногда единственный выход из ситуации – выход в прямом смысле этого слова, выход из своего страшного прошлого. Отказ от него – это не выбор слабого человека. Это разумное решение, Валя, чтобы сохранить себя и спастись от того, что медленно тебя отравляет.

– Ты стала такой мудрой, Люда, а я будто замерла в своём развитии.

– Глупости, просто жизнь прекрасный учитель. Знаешь, мне тоже тяжело, иногда так хочется врезать Воеводину, а потом вспоминаю, как мы сидели с ним на кухне, лепили пельмени, я его ругала, что лепит неаккуратно, говорила, что он сам этих уродов есть потом будет. И понимала, что люблю его. Всякого. И боюсь потерять. Что он снова вдруг завеется куда-нибудь, а я одна останусь, без него. И вся злость проходит. Хочется быть рядом, слушать его, смеяться, ругаться… Любить, одним словом. Ты просто отпусти прошлое. И тогда поймёшь, что то, что ты считала любовью, полная ерунда, а настоящее вот оно, рядом. Терпеливое, любящее и прощающее всё и всегда. А теперь пошли на лекцию, интерн Баланчина. Знания сами себя не нарисуют.

И Валя пыталась. Ей казалось, что она готова к новым отношениям, но так и не смогла забыть пьяный смех и разрывающую боль, хотя понимала, что их семейная жизнь с Валиком может закончиться, так и не начавшись.

Глава 31

В конце декабря Пиратов торжественно известил Кучерова, что их пригласили на международный конгресс, и ехать надо стопроцентово, так как там можно со многими встретиться, познакомиться, а если уж совсем повезёт, то и наладить кое-какие научные мосты. А на вопросительный взгляд Кучерова бодро заявил:

– К Новому году будешь дома как штык! Вместе со мной. Кстати, Вегержинов твой тоже едет, он к этому делу очень серьёзно относится, партнёров ищет и новое оборудование. Не знаю, что там у вас и на сколько тебя отпустят, но мне было сказано, что за себя не отвечают. Это если что, – и Пиратов красноречиво приподнял брови. – А потом ужин готовили, тихо так напевая «…А потом уже все позабавились. Кто плевал мне в лицо, а кто водку лил в рот. А какой-то танцор бил ногами в живот…»*, и я понял, что точно вернусь к назначенному сроку.

Валентин расхохотался, представив улыбчивую Наташу Пиратову у плиты и распевающую хулиганскую песню, позвонил домой и сообщил Вале новость о поездке. А потом долго думал, показалась ему или нет некая загадочная пауза в ответе жены. Жены, но не любовницы.

А Валя всё чаще и чаще ловила себя на мысли, что ей очень хочется нежности и теплоты, что ей уже мало мягкого прикосновения пальцев к щеке, разговоров на кухне, смеха и радости от игр с Надюшей. Она хотела любви. И не просто слов о ней и поступков, ей хотелось не просто духовной любви, она желала любви телесной. И каждый день получала всё новые и новые знаки о любви своего мужчины. Своего мужа. Того, кто на самом деле любит! Нет, не того, кто называл тебя ласковыми словами, кто спал с тобой и занимался сексом, когда ему этого хотелось, а того, кто заботится о тебе. Того, кто не позволил тебе взять тяжёлую сумку, зная о твоей беременности. Того, кто сказал, что пора домой, проводил, обнял и не захотел отпускать, но отпустил, дав обещание помочь всегда, в любое время суток. Того, кто вечерами рассказывает тебе обо всём, потому что доверяет. Того, кто понял и поддержал в тяжёлую минуту, терпя твои слёзы и просто молча обнимая. Того, кто всегда находит для тебя время, звонит, пишет крохотные сообщения. Того, кто держит тебя за руку перед друзьями. Того, кто боится до тебя даже дотронуться, не говоря уже о чем-то большем, а ты ловишь жадные взгляды и стесняешься уже своих желаний. Того, кто через много лет помнит моменты важные для тебя, разговоры и фразы сказанные тогда ночью в операционной перед твоим поступлением в институт. Того, кто навсегда запомнил знакомство с тобой и всегда будет шептать «Бог мой, какие глаза!» Того, кто всегда пропустит вечер с друзьями ради тебя и твоей дочери. Того, кто никогда не позволит тебе плакать от боли и горя. Того, кто никогда не предаст и не отпустит. Того, кто будет любить тебя всегда. А ты его…

И Валя проводила мужа в командировку, неожиданно для него нежно поцеловав его в уголок рта со словами:

– Приезжай скорее, ладно?

Кучеров сильно прижал жену к себе и тихо выдохнул:

– Я всегда буду к тебе возвращаться. Ты только верь мне.

Она проследила за ним из окна, помахав рукой на прощание, и опустилась на стул, прижав прохладные ладони к горящим щекам. Скорее бы он вернулся! А пока пора на работу. Надюшка долго выбирала платье, в котором она поедет к бабушке и дедушке, получив от второго дедушки звание «воображуля», затем пока мама с бабушкой тихо шептались о поездке Валентина, она спокойно слизала весь крем с пирожных, до которых сумела дотянуться, а потом убежала играть с новой куклой, громко попрощавшись с мамой, которая уходила на ночное дежурство.

***

Вечером опять пошёл снег, радуя людей белоснежным покрывалом. Валя читала учебник и делала пометки в рабочей тетради, в отделении стояла тишина, были слышны голоса дежурных медсестёр и их тихий смех. Все малыши сегодня вели себя на редкость спокойно, мамы, что находились в стационаре со своими детками, даже вышли на лестничную клетку полюбоваться снегом и подышать свежим воздухом. Курение в отделении было не просто запрещено, даже запах табака вызывал у заведующей состояние близкое к коматозному, при котором язык Гюзель Рафкатовны жил отдельно от всего остального организма. Правда, она всегда находила этому оправдание, заявляя, что мат в её исполнении – это не ругательство, это просто слова с расширенным эмоциональным диапазоном. Поэтому даже если кто-то из мам и баловался курением вне отделения, на территории Галиаскаровой рисковать никто не пробовал.

Около семи детишкам на искусственном вскармливании принесли молоко на ночь, у медсестёр появилось несколько минут для вечернего чая, Валя прошлась по палатам, удивляясь долгому отсутствию дежурного врача, и вернулась в ординаторскую.

– Вы с ума сошли? Явиться в таком виде на дежурство? Ещё и накурился, как пьяный ёж, – тихие слова медсестры прозвучали как гром среди ясного неба. Валя медленно поднялась, ещё не понимая, что происходит, и замерла, услышав пьяный мужской говор:

– Имею право! Сегодня праздник – Католическое Рождество!

– Ну да, святой для нас, православных, день, – пробормотала в ответ сестра и тихо продолжила: – Вы бы шли отсюда от греха подальше, пока вас кто-то из мамочек не увидел.

– Не могу, – икнул мужчина и засмеялся. – Я нынче дежурю, сейчас только вот с этой козой Балак… Баланчиной тесно пообщаюсь, мне о ней многое понарассказывали.

– Смотрите, как бы вам потом мужики, которые нашу Валю уважают как никого из интернов, одно место на фашистский знак вам не порвали.

– Молчать, женщина, твоё место у плиты!

– Ага, у твоей, могильной, – послышалось бормотание и быстрые шаги.

Валя сглотнула и сжала кулаки. Она боялась пьяных мужчин, этот страх до сих пор останавливал её, вгоняя в ступор и непонятную ей самой немоту. Но сегодня она не одна, и ей нечего бояться. В следующий момент раздалось какое-то сдавленное хрипение и тот же женский голос прошептал:

– Так, девчонки, быстро его в свободную палату, запереть до утра, а Газели я сама позвоню.

Ничего непонимающая Валя быстро вышла из ординаторской и молча уставилась на лежащего у стены мужчину в белом халате и замерших возле него медсестёр.

– А что происходит? – Баланчина оглядела дежурную смену и остановилась взглядом на самой старшей из них.

– Валентина Николаевна…

– Девочки, давайте без официоза при таком раскладе. Что с ним?

– Так это… Вот! – почти одновременно заявили сёстры и показали на лежащего мужчину.

– А что с ним?

– Спит, – как-то беззаботно ответила одна из сестёр.

– Вы что, его вырубили? Пьяного?

– Ну да, теперь только до палаты дотащить надо, хорошо, что он хлюпик.

– Но как вам это удалось?

Медсёстры переглянулись и заулыбались:

– Никогда нельзя забывать на дежурстве, что в первую очередь – ты мужик, а уж только потом хрупкая нежная девочка-медик. У нашей Тани муж – офицер спецназа, её все мужики наши побаиваются, а этот сдуру забылся на секунду.

– Понятно, – с улыбкой, но уважительно ответила Валя. – Значит так, тащим его в ординаторскую, это намного ближе. Гюзели Рафкатовне я сама позвоню; потащили, пока никто в коридоре не появился.

– Спят уже все, – прошептала одна из сестёр, хватая похрапывающее тело за одну руку. – Ну, девчонки, взяли! Блин, это не наши пациенты, в которых живого весу иногда до килограмма.

Они втащили мужчину в ординаторскую, посмотрели на диван, потом друг на друга и дружно махнули руками – пусть так. Затем Валя набрала номер заведующей и тихо объяснила ей ситуацию.

– Твою же медь! – тихо возмутилась Галиаскарова. – Никому пока не звонить, запереть этого, в коридор не выпускать. Я приеду, конечно, но не раньше чем через часа два, потому что за городом решила эту ночь провести. Продержитесь это время?

Валя глянула на молчащих медсестёр и тихо спросила:

– Продержимся два часа?

Сёстры кивнули, и Валя бросила в трубку:

– Да.

Гюзель Рафкатовна отключилась, Валя посмотрела на серьёзных коллег и пожала плечами. Они вышли из ординаторской, захватив Валины вещи и закрыв дверь на ключ. Два часа пошли…

– Валя, давай чаю выпьем, вы не волнуйтесь, время быстро пройдёт. Да и тяжёлых малышей у нас нет. Помните, девчонки, как нас недавно одна мамуля напугала? – Сёстры переглянулись и заулыбались. – Ночь уже глубокая была, Газель потихоньку кемарила в ординаторской. Мы тоже расслабились, и тут в коридоре раздается вопль мощности сирены и крики типа «помогите! спасите! у меня что-то с ребёнком!» Галиаскарова выбегает навстречу звукам, уже, наверное, мысленно прикидывая звать ли реанимацию или готовиться самим, навстречу по коридору несётся мамашка с новорождённым на руках и вопит что есть мочи. Мы подбегаем, спрашиваем, в чём дело, а сами уже на малыша смотрим – нормальный такой, розовенький. – Сёстры захихикали, и одна из них продолжила: – Ответ ввёл всех в ступор: «Из него тут что-то капает!» Посмотрели, а маленький описался. «Как описался?! А они что, уже такое могут!?» Долго потом пыхтящую Газель пытались успокоить.

В эту минуту дверь в отделение открылась и навстречу поднявшимся медикам бросилась молодая рыжеволосая женщина, исступлённо повторяя:

– Помогите! Помогите! Ради всего святого, помогите!

Валя бросилась навстречу рыдающей маме, забрала у неё хнычущий конверт с малышом и чётко спросила:

– Что случилось?

– Он упал, упал с дивана!

– Успокойтесь, – тихо проговорила Валя, кивком головы давая понять, что ей нужен пеленальный столик. – Когда это произошло?

– Несколько минут назад. Я его оставила на мужа, не успела чайник поставить, а он упал.

– Рвота была?

– Нет, – испуганно, но чётко ответила женщина.

– Кровь?

– Нет. – Мама покачала головой и вытерла слёзы, постепенно успокаиваясь и глядя на уверенные действия Вали и медсестёр.

– Плакал? Отключался?

– Нет, только немного похныкал и всё.

– Испугался, маленький, – с улыбкой проговорила медсестра, снимая чистый памперс и осматривая сонного малыша. – Спать мы хотим, а взрослые мешают нам, правда, малыш?

– Как вас зовут?

– Лена. Елена Романовна Бессонова.

– Когда вы его кормили, Лена? – Валя посмотрела на женщину, которая уже взяла себя в руки, но не спускала взгляда с сына.

– Да, вы правы, Павлику скоро надо будет покушать.

– Он у вас на грудном вскармливании? Приложите его к груди.

Валя смотрела, с какой нежностью и улыбкой смотрела на своего сына эта взволнованная мама, как аккуратно взяла его и положила себе на руку, обнажая грудь, как малыш жадно схватил сосок, чмокая губами и чуть царапая мамину кожу, и постепенно успокаивалась. Похоже, ничего страшного не произошло.

– Валя, у нас нейрохирургов нет, вызывать придётся, – дежурная сестра подошла ближе и вопросительно глянула на врача.

– Пока не торопитесь, у меня муж нейрохирург. Приехать, конечно, не сможет, они сегодня улетели за границу, но проконсультировать никогда не откажется.

Она вышла в коридор, набрала номер и облегчённо выдохнула, услышав родной голос:

– Да, Валюш, я слушаю.

Валя кратко описала сложившуюся ситуацию, прислушиваясь к отдельных фразам сидящих рядом с мужем врачей. Она отвечала на вопросы, описывая состояние ребёнка, и услышала в конце:

– Ты маму успокой и сама успокойся, моя хорошая. Судя по всему, мама испугалась больше, чем пострадал малыш. Конечно, надо бы глянуть его мозг, но пока можно оставить под наблюдением. И скажи мамочке, что нарушения при сотрясении головного мозга, – если оно и было у её сына, – у детей всегда обратимы, структура и функции центральной нервной системы восстанавливаются полностью. Это, вероятно, связано с высокой пластичностью растущего мозга. Оставьте его на ночь у себя, поздно уже, тоже стресс, когда тебя таскают по морозу туда-сюда. Если хочешь, я сам могу поговорить с этой мамой. А как её зовут?

– Лена. Лена Бессонова. Но думаю, что сейчас ей важно, чтобы рядом просто находились медики. А вы как? Не устали? Отдыхайте.

Она тихо прошептала в конце «Приезжай скорее, Валик, я уже скучаю», вернулась в смотровую и с улыбкой остановилась – ребёнок после ужина спал, его мама облокотилась на стену и с нежностью смотрела на сына, а медсёстры занимались своими делами, временами поглядывая на успокоившуюся женщину.

– Лена, я вас отведу в палату, поспите до утра, а мы за вашим богатырём понаблюдаем.

Они шли медленно по длинному коридору, тихо переговариваясь и не зная, что за тысячу километров от них в большом гостиничном номере сидели несколько мужчин, глядя в спину одного из них, который вскочил на ноги после услышанного женского имени. Лена… Лена Бессонова…

________________________________________________

* Высоцкий Владимир Семёнович «Ох, где был я вчера…»