Текст книги "Проклятая земля (СИ)"

Автор книги: Светлана Тюльбашева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

В голове шумело. Алина ущипнула себя за руку.

– Как думаешь, почему я вниз падала, когда умирала? – вдруг спросила девочка. – Это значит, что я должна была попасть в ад? Если в рай попадаешь, то наверх летишь?

«В подвале все еще лежат ее кости, – поняла Алина, – поэтому она здесь». Она мысленно перебирала все, что слышала о призраках.

– Мне очень жаль. Мне правда очень жаль, я могу тебе как-то помочь?

Девочка вдруг ухмыльнулась, показав два ряда маленьких желтых зубов, и ее лицо исказилось. Она выпрямилась рывком, встала на ноги, мгновенно увеличившись в размере. Алина попятилась под недобрым взглядом девочки. Та, не переставая скалиться, сказала:

– Себе помоги.

И только тогда Алина услышала, как на первом этаже бьются в дверь и кричат ее подруги.

Дверь не сдвигалась ни на миллиметр, что-то надежно держало ее изнутри, они толкали ее с двух сторон без малейшего результата.

– Алина! – крикнула Ника, когда та практически кубарем скатилась по лестнице и побежала через холл.

Алина с разбега ударилась о дверь всем телом. Та не шелохнулась.

– Твою мать, где Лена?

– Я здесь, снаружи!

Алина схватила Нику за руку и потащила в коридор, в третью комнату.

– В окно!

Ника прыгнула в выбитое окно, неловко упав на землю и подвернув ногу, Алина забралась в проем, держась обеими руками за стены, и ждала, когда подруга поднимется и отойдет с дороги. Она увидела, как в темном коридоре появляется маленькая фигурка и неспешно идет к ней, оттолкнулась руками от стены и прыгнула следом. В первую секунду ей показалось, что от удара она сломала ноги.

– Бежим, – закричала Лена и протянула ей руку, она с трудом поднялась, и подруги побежали к забору.

Вслед им доносился детский смех.

31

На улице будто пытался взлететь самолет, они оба подскочили на кровати от рева двигателя.

– Ты знала, что у Сереги есть ружье?

– Да ты что, – ответила Аня, поняла, что во рту пересохло и, похоже, у нее тяжелое похмелье.

– Ага. Я про охрану его спрашивал, он сказал: «Зачем мне охрана, у меня ружье под кроватью». Потом добавил: «Если нужно, могу одолжить. В любое время, Леха, вообще без проблем. Только попроси».

И в этот момент они услышали крик на улице.

– Помогите! – по голосу было не похоже, что кричавшая девушка шутит.

Они вскочили с кровати оба, Лев проснулся окончательно, Леша кинулся в гостиную и выбежал из дома в темноту. Аня сказала недоумевающему Льву: «Все хорошо, будь тут» – и бросилась за мужем. На крыльце она включила свет, хотела надеть кроссовки, но Леша уже скрылся за деревьями, она испугалась его потерять и побежала следом в тапочках.

За следующим поворотом она догнала мужа и увидела, как навстречу выбегают три девчонки. Леша крикнул им что-то, и они остановились рядом, пытаясь отдышаться.

– Что случилось? – подскочила к ним Аня. – Вы в порядке?

Девушки выглядели смертельно напуганными и все время оборачивались на темную дорогу к усадьбе. У блондинки по руке текла кровь.

– Пойдемте отсюда, – тихо сказала она.

Они пошли к дому, Ане передался их испуг, и она тоже постоянно оборачивалась на дорогу, ожидая появления чего-то. Она пыталась расспросить высокую брюнетку о произошедшем, но та не реагировала, только продолжала смотреть на скрывающуюся за деревьями дорогу странным, пугающим взглядом. У третьей девушки скривилось лицо, она изо всех сил пыталась не расплакаться.

– У вас кровь, на вас кто-то напал? – спросил Леша блондинку.

Она посмотрела на плечо с таким удивлением, будто только заметила порез.

– Я в окно выпрыгнула, за осколок стекла зацепилась, может. Странно, даже не заметила.

– Те, кто на вас напал, все еще в усадьбе? Позвонить в полицию?

Блондинка неопределенно покачала головой. Две другие девушки не произносили ни слова.

Лев вышел на крыльцо в пижаме и сонно тер глаза, Аня увела его в спальню. Высокая брюнетка ходила по комнате взад-вперед. Она осматривала помещение, в котором оказалась, и кажется, не понимала, где она и что здесь делает. Вторая девушка встала у двери и смотрела в окно.

– Вам в больницу нужно, руку зашить, – сказала Аня блондинке. – Похоже, глубокий порез.

Она пошла в ванную, нашла бинты и успокоительное, вспомнила, что есть еще коробка с лекарствами на втором этаже.

– Это был призрак, – донеслось из комнаты. – Я пыталась снять, но камера выключилась сама по себе. Мне казалось, она хочет попросить о помощи, но возможно, она хотела просто меня отвлечь. Не знаю. Она не одна там, я думаю, их несколько.

– Кто-то заманил меня в подвал, – сказал другой голос.

Аня вернулась в комнату с хлоргексидином, успокоительным, ватными дисками и бинтами.

– Давайте я вам руку обработаю, – сказала она блондинке.

Та послушно подставила руку, а потом отдернула и покачала головой.

– Сами хотите обработать?

– У вас есть зеркало?

– В ванной.

Блондинка пошла в ванную, не обращая на кровь ни малейшего внимания.

– Это мертвые, которые когда-то жили там? – Девушка с заплаканным лицом перестала ходить кругами и замерла посреди гостиной. – Это были настоящие призраки, да?

Стоявшая у окна брюнетка повернулась и посмотрела на подругу:

– Не знаю. Но я тоже видела ее, она наблюдала за вами из коридора и не шевелилась, просто сидела в окне, потом исчезла куда-то, а ты следом побежала.

Девушку передернуло, она обняла себя за плечи, пытаясь успокоиться.

В ванной хлопнула дверь, умывшаяся и похорошевшая блондинка сразу пошла к входной двери и вышла на улицу. Аня хотела пойти за ней и забинтовать руку, но та снова отказалась, только спросила, можно ли включить на крыльце свет.

Леша заварил чай, пытался расспрашивать девушек, но они отвечали отрывочно и странно, понять, что все-таки произошло в усадьбе, не получалось, но хотя бы теперь они начали разговаривать.

– Вы на машине приехали, я вас помню, – сказал Леша. – Почему вы бежали по дороге, что случилось с машиной?

– Она упала в кювет.

– Всем привет! – донеслось с крыльца. – Сегодня произошли чудовищные события, самые страшные в моей жизни. Мне сложно говорить, но думаю, я не имею права молчать и должна рассказать вам все, пока помню каждую деталь. Подождите, я попробую собраться с мыслями. Простите, очень сложно говорить…

Леша удивленно посмотрел на дверь, перевел взгляд на Аню. Та продолжала стоять с бинтами в руке, не зная куда себя деть. Лев выглянул из спальни, она пошла к нему, обрадовавшись, что появилось какое-то занятие, уложила мальчика в кровать и села рядом, чувствуя, как тревога сменяется на бесконечную усталость. Голова раскалывалась, поспать удалось всего пару часов.

Дом гудел, в гостиной Леша разговаривал с девушками, на крыльце продолжала вещать блондинка. Аня посмотрела на часы. Предложить им переночевать, может? Как они обратно в Москву поедут. В спальню тихо открылась дверь, заглянул Леша:

– Я с Леной попробую их машину вытащить, она на повороте улетела в лес, Ника и Алина здесь останутся.

– А ее можно просто поднять на дорогу? Она цела вообще?

– Черт знает, посмотрим. Если не получится, завтра с утра Василия позову, трактором попробуем достать. Ну или эвакуатор вызовем.

Внедорожник завелся и уехал, через пару минут стало тихо, хлопнула дверь. Мальчик успокоился и заснул. Аня вернулась в гостиную. Растерянные девушки сидели на диване и негромко о чем-то говорили, блондинка заматывала руку бинтом.

– Я Аня. – Она вспомнила, что так и не представилась.

– Алина, а это Ника. С мужем вашим уехала Лена. Спасибо вам большое, вы нас просто спасли. И за бинты и лекарства спасибо. Не знаю, что бы мы без вас делали.

– Да бросьте. Вам чаю налить еще?

– Было бы здорово.

Аня включила чайник.

– Вы постоянно живете здесь или это как дача? – спросила Алина.

– Постоянно живем. Мы глэмпинг строим, он за домом, скоро уже закончим и откроем. Так что если захотите еще раз приехать, то у нас можно будет остановиться.

– Вряд ли захотим, извините, – засмеялись девушки.

Аня налила стакан воды и выпила залпом, но в горле было по-прежнему сухо. От вчерашнего вечера в памяти остались одни обрывки.

– А как глэмпинг будет называться?

– «Поле».

– Я подумала, может, «Проклятая земля» или что-то типа того, – сказала Алина. – Скажите, вы никогда не видели ничего странного в усадьбе и вокруг нее?

– Нет, – сказала Аня. – Никогда.

Девушки переглянулись. Они услышали шум двигателя, вышли на крыльцо и увидели, как на дорогу выезжает внедорожник, а следом за ним БМВ.

– Ничего себе, вы смогли его достать! – крикнула Алина.

– Да он в порядке вообще, – сказал довольный Леша. – Я по вашим рассказам думал, что он два раза перевернулся, а оказалось, он чисто носом завалился и застрял.

– Поехали, – спросила Лена. – Поехали домой?

– Переночевать точно не хотите и с утра уехать?

– Нет, поедем, очень хочется в Москву.

«Всем хочется», – подумала Аня.

– Блин, только вспомнила, я сумку со всем светом в усадьбе бросила. Там штативы, лампы, вообще все.

– Хотите, я завтра с утра заберу ее? – предложил Леша. – Потом заедете заберете, ну или как в Москве будем – отдадим.

– Нет, не надо, – поморщилась Алина. – Не ходите туда, пожалуйста.

Девушки быстро собрались, сели в машину и уехали. Аня и Леша вышли на дорогу и молча смотрели им вслед.

– Надо было пиццерию открывать, – наконец сказал Леша. – Маленькую семейную пиццерию в центре города.

32

«Паранормальная Россия»

Михаил: С утра ссылку прислали, зацените. Какая-то блогерша залезла в усадьбу Астафьевых и якобы видела призрака. Рассказывает путанно и эмоционально, видимо, чтобы никто не заметил нестыковки. Боюсь, слава усадьбы докатилась до самых отсталых слоев населения и скоро там будет не протолкнуться.

Селена: Господи, наконец-то мы и вправду начали обсуждать паранормальные явления. Кто как думает, откуда у этой девки столько подписчиков?

Владимир: Кусками посмотрел, целиком я не выдержу. Какая чушь. Столько нормальных людей туда ездило, но стоило появиться блогерше с подружками – призрак вышел, накрыл на стол, предложил присесть, подробно объяснил, что случилось и где искать кости.

Михаил: Володь, а ты услышал, что ее подружка якобы с разбегу вбежала в подвал? Врет даже в мелочах, я там был две недели назад, на двери замок висит надежный, его только болгаркой пилить.

33

Дождь стучал по карнизу, небо затянуло низкими серыми облаками. Аня посмотрела на часы и поняла, что спала слишком долго, впрочем, судя по звукам с кухни, Леша со Львом встали тоже недавно. Она открыла окно, впустила в комнату прохладный воздух. Нагнулась за тапочками, голова закружилась.

Не с первой попытки она выползла из комнаты и сразу упала на диван в гостиной. То ли бегать пойти, то ли не вставать следующие недели три, а потом сесть в машину и уехать к черту. Она нашла на столе чашку и отхлебнула из нее.

– Я тебе сейчас сварю кофе, – отвлекся от экрана Леша. – Посмотри.

Он протянул ей наушники и телефон. На экране вчерашняя блондинка сидела на крыльце их дома.

– …и тогда девочка сказала мне, что умерла в этом доме. Ее убил мужчина, спрятал тело в подвале и завалил камнями, его так и не нашли, поэтому она все еще находится в усадьбе. Я не верю в мистику, вы знаете меня, я очень рациональный человек, но как еще объяснить то, что я увидела…

Аня удивленно посмотрела на мужа:

– Там Синдерелла была, что ли? Это ее они за призрака приняли?

– Похоже. Я вчера вообще ничего не понял из их объяснений. Получается, она после дня рождения пошла в усадьбу и там напугала этих девчонок. Ты дальше смотри.

– К черту, не хочу. А где Серега с Васей?

– Отсыпаются, наверное.

– После чего? А, точно.

Она уже забыла, что у Палны они были вчера. Растрепанный Леша вернулся на диван со стаканом кофе.

– Ты на просмотры посмотри! Мне ее лицо сразу знакомым показалось, еще когда она дорогу спрашивала, все не мог вспомнить, где я ее видел. Это же Алина Эс.

Аня посмотрела аккаунт – реально крупная блогерша. У эфира с крыльца просмотры приближались к миллиону.

– Никогда ее не видела.

– Это даже в некоторых новостях появилось, – похвастался Леша. – Вот, смотри: «Мертвая девочка просила найти ее кости: блогер уверяет, что видела призрака в заброшенной усадьбе». У паранормальщиков под сорок страниц комментариев, их там бомбит, что не они призрака увидели. Тебе яичницу пожарить?

– Нет, меня и так тошнит. А ты чего такой бодрый, в чем твой секрет?

– Пять чашек кофе. На это еще посмотри. – Леша отмотал видео и снова сунул ей наушники.

Здесь Алина сидела в машине и выглядела гораздо спокойнее. В окнах проносились фонари, мелькнул крупный торговый центр. Это уже на подъездах к Москве, заснуть бы сейчас и проснуться в Москве.

– Забыла сказать, нас спасли очень классные ребята, которые живут неподалеку. Они строят глэмпинг и открываются через две недели. Так что, если вы хотите переночевать рядом с усадьбой, вам в глэмпинг «Поле», правда, лично я бы спать там не смогла.

– Нужно ей спасибо за рекламу написать.

– Миллион просмотров! Прикинь, сколько у нее реклама обычно стоит!

Аня с трудом поднялась. В гостиной было невыносимо жарко, она распахнула дверь, вышла на веранду, прислонилась к влажным доскам. Облака почти касались верхушек деревьев, лес по ту сторону дороги расплывался в мороси, в лужах пузырилась грязь. Может, все-таки пойти бегать – прямо так, под дождем.

Леша подошел к ней и обнял за плечи.

– Ты в порядке?

– Не нравится мне все это.

– Вообще или эта история с блогершей?

– И вообще, и эта история. Нужно найти родителей Синдереллы и поговорить с ними, обсудить, что она вытворяет. Мне кажется, там пора подключать психиатров уже.

Вроде бы закончившийся дождь начался снова, Аня протянула руку и поймала капли воды, вспомнила, что вчера они договорились отменить укладчиков газона и нужно им написать. И стены в детской покрасить.

– Давай подумаем, – сказал Леша. – Родители наверняка в курсе, где их дочь и как она развлекается. Да вся деревня в курсе. Если никто ничего с этим не делает, значит, не хочет или не может. Мы на это не повлияем, только отношения с соседями испортим, скажут, что приехали и лезут не в свое дело. Нам же Синдерелла никак не вредит. Наоборот – реклама бесплатная привалила, с утра уже восемь бронирований – явно от Алины все. Нам везет.

– Мне не по себе от такого везения.

В тот день мужики так и не пришли. Аня и Леша вместе покрасили стены в детской, разобрали хлам в своей будущей спальне на втором этаже. Дождь то начинался, то заканчивался, и казалось, они остались совершенно одни в их маленьком домике и на километры вокруг нет ни души. К вечеру бронирований стало тридцать четыре. Спустя два дня все выходные и большая часть будней были забронированы до октября.

34

«Паранормальная Россия»

Из письма Л. С. АстафьевойМ. С. Алексееву, 1906 год

Милый друг,

Прошу прощения, что давно не писала. Рада слышать о Вашем скором возвращении в Петербург, как бы ни сложилось – расстояние между нами станет значительно меньше, и это согревает меня.

К сожалению, я не думаю, что могла бы приехать. Обстановка в доме сложилась не лучшим образом, мне не хотелось бы оставлять Николая и детей одних. Если у Вас появится возможность нас навестить в Асташове, я буду очень рада. Если же нет – мы обязательно увидимся в Ваш следующий приезд.

Вы спрашивали, как мальчики. Конечно, они были напуганы и расстроены смертью сестер, однако я вижу, что сейчас они уже чувствуют себя лучше. Миша продолжает учиться ездить верхом и делает все больше успехов. Они с Петром скоро поедут на первую охоту и только об этом и говорят. Счастье детей в неспособности горевать в полной мере, ведь для этого сперва нужно понять, что есть смерть, а детям это не по силам.

Мы тоже раньше были такими, помните похороны Анны Владимировны? Отец поскупился заказать новые траурные платья, и нас нарядили в зимние, было ужасно жарко, а на меня еще надели эту колючую вуаль. Священник пел, женщины плакали, я стояла, глядя в землю, и только и могла думать, когда уже все закончится и мы пойдем домой. Я старалась не смотреть на Вас, Вы с таким живым интересом рассматривали тело в гробу, что мне сложно было сдерживать смех. Анна Владимировна всегда называла меня маленькой еретичкой, казалось, если я засмеюсь, она с того света вернется, чтобы последний раз меня отругать.

Знаете, на похоронах Анечки я вдруг вспомнила то Ваше лицо, не выдержала, начала смеяться и не могла остановиться. Дамы решили, что у меня истерический припадок, я согласилась, но это и правда было смешно. Что же касается Анны Владимировны, то я терпеть ее не могла в детстве, но сейчас мне было бы о чем с ней поговорить. Я часто хожу в часовню после смерти девочек и начала молиться каждый вечер.

Обнимаю крепко-крепко,

всегда Ваша,

Люси

IV
Ведьма из Асташова

1

Все произошло вскоре после Ивана Купалы. Мать уехала в город, и я надеялась, что она пропадет на несколько дней, как это часто бывало, но глубокой ночью меня разбудило лошадиное ржание. Во дворе послышались тяжелые шаги, кто-то подошел к двери и постучал.

Я подскочила и замерла. Почему-то посмотрела в сторону пустой комнаты матери. Дверь распахнулась, я вскрикнула, и в дом ворвался густой, удушающий запах цветов и земли, я почувствовала его сразу, еще до того, как смогла разглядеть, что в дверях стоит Кузьма, а на его плечо облокотилась мать.

Лиц было не разобрать, но я слышала прерывистое хриплое дыхание, видела свисающие длинные волосы и очертания обмякшего, будто безжизненного, тела. Кузьма чертыхнулся, зашел в дом, уронил мать на лавку, ее голова глухо ударилась об дерево.

– Зачем сюда, отнеси на кровать, – выпалила я, но он не обратил внимания, попятился, перекрестился и выбежал из темного дома. Даже дверь за собой не закрыл.

В одной рубашке я выбежала во двор, потянула его за рукав и остановила. Он обернулся, при свете луны его бледное лицо отдавало синевой, на лбу серебрились капли пота, взгляд был тусклый, размытый, словно он не мог вспомнить, где находится и как сюда попал.

– Что в городе случилось? – спросила я. – Кузьма, что с матерью?

Он качал головой, смотрел мимо меня и бормотал что-то, не то пытаясь объяснить, не то молясь. Потом он выдернул руку и ушел, забрался на козлы, стегнул нервных лошадей, и повозка покатилась по спящей улице.

Я вернулась в дом, зажгла керосиновую лампу и подбежала к матери. От нее пахло влажной землей и полевыми цветами – кладбищенский запах. Она лежала с закрытыми глазами, но не спала, я чувствовала это. Я зачерпнула воды и поднесла чашу к ее губам, она сделала глоток, потом еще.

Нужно было переложить ее на кровать, но она не могла встать, а я – поднять ее, и так и сидела в горнице, наблюдая, как мать то проваливается в забытье, то возвращается обратно, как ее тело вдруг начинает дрожать, а затем замирает и отвердевает. Ее кожа посинела и стала холодной, как у мертвеца, я растопила печь и укрыла ее одеялом, но мне не удавалось ее согреть. С меня лился пот, а она замерзала.

На рассвете я набросила платок и под собачий лай пошла к Молотовым. Уже с дороги услышала голоса и поняла, что в их доме собралось много людей, может, они пришли сейчас, а может, и не спали вовсе.

Дверь открыл Тихон, их старший помощник, в доме сидели Ивановы, Кузнецовы, Егоровы и Кирилловы. Увидев меня, они замолчали. Я поздоровалась, поклонилась и сказала, что мне помощь нужна: мать приболела, и нужно положить ее на печь, я одна не могу. Мужики переглянулись, помолчали немного, я испугалась – вдруг откажут, но тут Иванов сказал:

– Поможем, как не помочь.

Мужики вскочили на ноги, шапки натянули и пошли к дверям, все девять, их не нужно было столько, двоих было бы достаточно, но им за радость было ведьме помочь, отплатит потом. Я увидела, что у стены сидит Таисия Молотова со странным выражением лица, почти как у матери – о чем думает, не понять. Мы встретились взглядом.

– Ефросинья, это правда, что Кузьма рассказывает? – спросила она, и голос ее прозвучал громко, отчетливо, не как обычно женщины рядом с мужчинами говорят.

У них с матерью было много общего – не только взгляд, обе никого не боялись. Я совсем не такой была и от вопроса вздрогнула, а еще страшнее стало, когда увидела, что все смотрят на меня: и мужики, уже намеревавшиеся выходить, и бабы, сидящие у стены, и даже младший сын Молотовых, подглядывающий из комнаты.

Все ждали ответа, а мне ответить было нечего. Я тогда еще не слышала рассказ Кузьмы и не знала, что произошло.

2

Одной барыне цыганка предсказала, что у нее родится черт. Ясное дело – чушь, может, денег хотела и решила напугать, может, мстила за что-то, но вскоре барыня понесла, и ей начало мерещиться, будто ребеночек царапает ее острыми когтями, колет рогами, кусает, пытается путь наружу себе прогрызть. Она попросила о помощи. Услышав фамилию несчастной, мать засобиралась, сказала Кузьме отвезти ее в город.

Как черта изгоняла, он не видел, в кучерской чай пил, но она вышла довольная, с улыбкой сказала, что теперь надо съездить в мануфактурную лавку, посмотреть, нет ли там тканей получше тех, что в Волошино делают.

В лавку мать зашла и пропала. Кузьма сидел на козлах на улице, по сторонам смотрел, прохожих разглядывал. К нему подходили другие извозчики, спрашивали, кто ему тут стоять разрешил, он испугался, что нападут, в городе люди другие, злые, всякое могут сделать, но, слава богу, обошлось. Еще сказал, что самодвижущийся экипаж видел: мимо проехал, железный, вонючий, с телегу размером и без лошадей, – но это он приврал, наверное.

Когда мать наконец вышла, он обрадовался – сейчас за пирожными поедут, она всегда за ними в городе заезжала и брала большую коробку, а ему давала кулек конфет.

Она шла по улице к повозке, но тут ее остановили двое: женщина в синем платье с шалью полосатой и мужчина в выцветшем пиджаке, видно, что бедные: одежда поношенная, сапоги тусклые. Женщина сказала что-то, мать отмахнулась и дальше пошла, но та ее за руку схватила и продолжила говорить. Кузьма с недоумением посмотрел, подумал, что не знает, видимо, женщина, с кем разговаривает, но она, как выяснилось, знала. Сначала тихо говорила, а потом кричать начала, что из-за ее жадности и бессердечия ребенок умер, а ей и дела нет. Разгорячилась, обозвала мать мерзавкой, визжала так, что вся улица собралась послушать. Мужчина покраснел, пытался ее увести, на крики городовой подошел, а женщина ему кричит: «Держите ее, она ведьма!» Городовой только засмеялся. Когда мужчине удалось жену утихомирить, прохожие вздохнули с сожалением и разбрелись кто куда. Мать забралась в повозку, села и спокойно сказала:

– Едем в «Ришелье», эклеров захотелось.

Я сразу поняла, о ком речь. С месяц назад эта женщина с полосатой шалью и ее муж приезжали в Асташово, с ними мальчик был, он в телеге лежал, выглядел больным, а они постучали в дверь и попросили мать о помощи. Ясно было, что откажет, только зря ездили, она не помогала таким. Деревенские платили едой, одеждой, помощью, богатые – золотом, знатные – тем, что могли после пригодиться, а городской бедноте заплатить было нечем. Как ни умоляли они ее помочь, она отказалась и выставила их за дверь.

В «Ришелье» мать просидела недолго, меньше обычного, и, хоть и пыталась не подавать виду, Кузьма видел, что настроение ее испортилось, лицо стало как во льду вырубленное. Вернулась она, как всегда, со свертком конфет, бросила Кузьме, мол, детям отдашь. И они поехали домой, точнее, это он так думал.

На выезде из города она сказала:

– Сверни здесь, заедем на кладбище. Виновата я перед этими людьми, хочу вину искупить.

Дело шло к вечеру, белый свет сменился золотым – дурное время, скоро наступит ночь. На кладбище уже ходить нельзя: мертвецы спать ложатся, могут разозлиться, если помешать. Кузьма пытался возразить, но она и головы не повернула, рассматривала смердящие пыльные улицы своим обычным отсутствующим взглядом. Деваться было некуда, свернул.

Они доехали до самого конца кладбища, дальше был только лес. Кресты уходили до горизонта, где городские новых хоронить будут – неясно, еще одно, что ли, построят. Мать спрыгнула на дорогу, подняв юбкой облако пыли.

– Идем со мной, – сказала она.

Охая и кряхтя, он поплелся за ней. Она шла напрямик, наступала на холмики могил, не обращала внимания на испуганные вздохи Кузьмы, искала что-то. Он оборачивался на лошадей – не увел бы кто. Но, куда ни погляди, людей вокруг не было, все же городские, а в Бога веруют, мертвецов вечером не беспокоят.

Солнце опустилось и стало полукруглым. Мать остановилась у могилки, не заросшей еще травой. Перед маленьким крестом лежал букет полевых цветов, деревянный конек на длинной палке, пара конфет в блестящей обертке. Кузьма остановился поодаль, озирался по сторонам, длинные вечерние тени казались ему живыми – то за одной могилой что-то мелькнет, то за другой померещится.

Последние лучи солнца скользнули по земле и погасли, наступила ночь. Ведьма подняла руки над могилой и вдруг затянула песню на неведомом языке. Холодало так быстро, будто вслед за ночью пришла зима. Кузьма хотел сбежать. Бросить одну – и пусть делает что хочет, – но нельзя: вернется в Асташово и не простит. На всякий случай он отошел подальше, остановился за несколько могил до нее. Что-то коснулось его плеча, дернулся, замахнулся, посмотрел – никого. Может, не от нее нужно бежать, а к ней? Она защитит, ей же нужно домой добраться.

Хлопнули крылья, на крест опустилась ворона, да какая большая – с собаку размером. Следом прилетела вторая и третья – всех не сосчитать, уселись на крестах и наблюдают. Ведьма пела, амулет на ее шее светился красным. Кузьма поднял голову и увидел, что верхушки леса почернели от ворон, а в небе их еще больше, они летели к кладбищу со всего города, хлопали крыльями, кричали, пытаясь остановить ведьму. Поднявшийся ветер сметал подношения с могил, забивал в глаза пыль, переворачивал вазочки и поднимал землю в воздух. Грязь, земля и цветы неслись по кладбищу, Кузьма пригнулся, чтобы не упасть. Вдали заржали лошади.

Он выставил перед собой руки и пошел сквозь ветер, но не к лошадям – к ведьме, понимая, что лишь она сможет его спасти. А ей все было нипочем, она стояла ровно, продолжала петь над могилой, не замечала жуткого ветра. Кузьма почти полз, цепляясь за кресты, чтобы не упасть.

– Ты слышишь их? – крикнула ведьма, заметив его. – Они говорят со мной! Я слышу мертвых!

Ветер сбил его с ног, он упал на влажную землю, вцепился в нее, царапал в беспамятстве, словно пытаясь выкопать себе могилу и укрыться в ней. Услышал, как воздух взрывается от крика ворон, поднял голову и увидел, как у ног ведьмы копошится что-то, выбирается наружу. От ужаса у Кузьмы сперло в горле, он не хотел бы смотреть, но смотрел, как из могилы выкарабкивается мальчик с мертвыми глазами и желтоватым лицом, с изъеденной червями и висящей лоскутами кожей. Белоснежный саван весь был измазан грязью, мертвец стоял рядом с ведьмой, но смотрел не на нее – на Кузьму.

Вороны захлебывались криком, мальчик пошел по кладбищу прямо к Кузьме, тот завизжал как баба, засучил ногами, закрыл лицо руками, а когда убрал ладони – увидел, что мертвец уже прошел мимо и бредет дальше по кладбищу.

– Испугался? – расхохоталась ведьма. – Ребенок хочет к маме, зачем ты ему.

Ее лицо светилось от восторга, такой довольной он ее еще никогда не знал. Ветер развевал рыжие волосы, погасший амулет покачивался на шее, по подбородку стекала капля крови от прикушенной губы. Что было дальше – запомнил урывками: вот они едут по дороге, а за ними гонятся вороны, вот ведьма бросает горсть зерна в воздух, птицы сталкиваются друг с другом, в ярости клокочут, отстают, вот ведьма задыхается и кашляет, вот он сидит у Молотовых, а как попал туда – не помнит, поднимает глаза, удивляется, сколько вокруг людей, и вдруг горница расплывается, звуки исчезают, и перед ним снова лицо маленького мертвеца.

3

Жалела ли она о содеянном? Не знаю, не довелось спросить. Хочется верить, в ней было и человеческое, по крайней мере, в свои последние дни она страдала как человек. На место холода пришел жар. Раскаленная кожа вспыхивала, светилась изнутри, дотронуться до нее было как до конца кочерги, я позвала мужиков снова, они перетащили ее с печи на кровать, и, чтобы не обжечь руки, им пришлось закутать ее в одеяло.

Сначала я думала, что жар прогоняет болезнь, ей станет легче после лихорадки. Легче, однако, не становилось. Она бредила: не спала, но и себя полностью не осознавала, порой открывала глаза и говорила отдельные слова. Землей и цветами пахло все сильнее, я старалась не выходить наружу, потому что после возвращения с улицы в доме было невыносимо дышать.

Приходили соседи, не все, но многие. Кузьмины – да, Волошины – нет. Ивановы, Горяновы, Медведевы, Горбуновы заходили, Молотовы, Смирновы, Молчановы – нет. Люди приносили еду, кланялись, плакали, желали матери выздоровления. Им было жаль больную женщину, потому что они были добрыми людьми, и они боялись ее смерти, потому что не знали, как будут жить после. Не знаю, чего в них было больше – доброты или страха. Горбунова упала на колени перед кроватью и выла так, будто не молилась, а отпевала. Я ушла в другую комнату и зажала уши руками.

В доме становилось то темнее, то светлее, сменялись дни и ночи, я с трудом могла вспомнить, сколько уже это длится. Иногда она о чем-то просила – воды, хлеба, горшок, – и я сразу же ей приносила, но она отталкивала руку с хлебом, выплескивала воду мне на платье. Ей казалось, что хлеб черствый, хотя я только его испекла, что вместо воды я принесла квас, что по дому ползают насекомые, а я ленюсь их убрать, и они действительно ползали, но не в доме, а под ее кожей. Она пыталась меня ударить побольнее, хватала за волосы, за шею, выворачивала мне руки. Казалось, в те ночи мать возненавидела меня сильнее, а может, болезнь лишила ее сил скрывать истинное отношение. Может, раньше она старалась быть добрее. Мне хотелось бы в это верить, потому что это говорит о человеческом в ней.

Что касается меня, то хоть я и продолжала ходить, готовить еду, убираться, выносить горшок, но тоже жила как в бреду. Я все время оглядывалась на дверь, будто вот-вот в дом зайдет моя настоящая мать и все исправит, проходили день за днем, а я все ждала. Перебирала в памяти истории бабушек: кого-то убили люди, кого-то – нечисть, остальные умерли, когда дочери исполнилось четырнадцать, но никто не умер от болезни, ведьма не может заболеть.

Мать должна была понимать, что с ней происходит, и знать, как исцелиться. Я могла набрать трав и сделать отвар, могла принести ей все, что нужно, и постоянно спрашивала, как помочь, но она лишь била меня в ответ. Один раз она пробормотала: «Ничего ты не можешь, дура», – и тогда я решила, что она не слышит вопроса, а сейчас думаю – то и был ответ.