Текст книги "Проклятая земля (СИ)"

Автор книги: Светлана Тюльбашева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

– Кто такая Ефросинья? – спросила Аня.

– Ведьма.

Фонарик моргнул и сразу загорелся снова. Синдерелла заерзала, с восторгом глядя на Аню.

– Это ты колдуешь?

– Нет, я не умею.

– Я тоже, – вздохнула девочка. – Столько раз пробовала, и с амулетом, и без, ничего не получается. Пална говорит, это хорошо, колдовство – от дьявола, и ведьмы попадают в ад, но я бы все равно хотела уметь колдовать. Я бы столько всего сделала, если бы умела, я была бы доброй ведьмой, и никто бы не мог меня убить. – Она нахмурилась, видимо, вспомнив парня в очках. – Пална сказала, что ты – Ефросинья, но я знаю, что это не так. Она дылдой была, а ты маленькая. И нос у нее был острый и длинный, а у тебя картошкой. Но я думала, ты все равно ведьма, ведь дождей в мае и правда почти не было. И зачем я амулет тебе принесла, если ты ничего не умеешь… Ладно, ты все равно попробуй поколдовать, только верни мне его потом.

– Кто вы такие? – спросила Аня.

– Люди, – пожала плечами девочка.

– Вы зомби?

– Зомби едят мозги, мы нет.

У Ани пересохло в горле, но воды у девочки похоже не было. Она сглотнула и сказала:

– Сколько тебе лет?

– Шесть, ты же была на моем дне рождения, – удивилась девочка. – Правда, мне уже очень давно шесть. Это из-за Ефросиньи, из-за нее все случилось. Она притворялась человеком, но была ведьмой, очень злой. Я ее лучше всех помню, до сих пор могу зажмуриться и увидеть ее лицо. – Она зажмурилась, представляя ведьму, и долго не открывала глаза.

– Ты ведь понимаешь, что я – не она? – сказала Аня.

Девочка закивала, не открывая глаза.

– Синдерелла… Извини, Мирабель. Может ты расскажешь всем, что я не Ефросинья, что они ошибаются?

– Я пыталась, они меня не слушают, – развела руками девочка, потеряла равновесие, упала на опилки и открыла глаза. – Пална говорит, что Ефросинья низкая, это ее мать была высокая, я все перепутала, но это она запуталась, а не я. Серега говорит, что у нее волосы как морковка, а Василий – что как апельсин. Татьяна говорит, что у нее уши острые на концах. Спорят все время. Я и про Катю им говорила, они не верили.

– Катя – это девушка, которая раньше жила в нашем доме? – спросила Аня, хотя и так уже знала ответ.

– Да.

Лицо девочки скривилось, будто она сейчас заплачет, но она сдержалась и отвернулась.

– Я ей не дала амулет, я не знала, что они придут к ней, я думала, они мне поверили. Она очень хорошая была, гораздо лучше тебя. Перчатки мне сшила. Как думаешь, если бы у нее был амулет, она бы ожила?

– Боюсь, это так не работает, – сказала Аня после паузы. – Мирабель, пожалуйста, развяжи меня. Ты же не хочешь, чтобы они снова убили кого-то по ошибке? Ты же сожалеешь, что это случилось с Катей. Знаешь, мои Леша и Лев умирают, им срочно нужно в больницу. Ты же не хочешь, чтобы мы все умерли из-за ошибки?

– Я сказала Льву в усадьбу бежать, он не пришел, – возмутилась девочка. – Я бы его спрятала. А тебе я как помогу? Пална разозлится, за такое она и заживо закопать может, даже меня. Ладно, пойду, мне ребенка кормить надо. Ты попробуй научиться колдовать.

Девочка поднялась, неловко стряхнула опилки с подола и пошла к дыре в стене. Аня с отчаянием пыталась сообразить, что еще она может сказать – попросить принести телефон, попросить еще о чем-то. Взять девочку в заложники – но как? Девочка прошла половину пути до задней стены хлева, но вдруг остановилась и пошла обратно.

– Я спросить забыла, – сказала она. – Когда я умерла, то есть Синдерелла умерла, ты плакала и просила прощения, я это с того света слышала. Но почему, ты ведь меня терпеть не могла?

Казалось, с того момента прошел уже год.

– Я у тебя дома была и увидела твою семью. – ответила Аня. – Мне стало очень стыдно, что я ни о чем не знала и ничем тебе не помогла. Дети не должны так жить.

– Но я нормально живу, как все! А последнее время вообще весело! – Вдруг Синдерелла с подозрением посмотрела на Аню: – Или ты тоже считаешь, что у меня дома грязно? Пална ругается, что я плохо убираюсь.

– Нет, все хорошо у тебя дома, извини, – сдалась Аня.

– Ну тогда ладно.

Девочка добралась до задней стены хлева и скрылась в темноте. Скрипнули доски. Аня снова осталась одна.

Она перебирала, что еще она могла сказать, ей приходила одна идея за другой, но слишком поздно, уже пора было думать, что она скажет людям, которые придут ее убивать. Она не знала, сколько времени прошло, – по ощущениям, больше часа. Билась о столб, пытаясь его расшатать, чувствовала себя насекомым в банке. «Может, я смогу их переубедить, – думала она, – может, смогу найти слова».

В опилках лежал серый кулон в старинной оправе, она наступила на него и стала подтягивать к себе, осторожно, чтобы случайно не отбросить еще дальше. Шаркала ногой по полу, поднимая пыль, тащила его к рукам за столбом. За дверью кто-то прошел. Аня вывернулась, попыталась дотянуться до пола пальцами и поднять кулон, вытянула руки так сильно, как могла, сдирая веревкой кожу. Ей удалось дотронуться до холодного металла и приподнять его, но она сразу его выронила. Потянулась снова.

13

«Паранормальная Россия»

Может, кто не видел еще: волны скандала вокруг усадьбы докатились до Франции, вдруг обнаружилось, что Марк Бинош, купивший усадьбу Астафьевых в 2019 году, французский высокопоставленный чиновник.

Журналисты подняли шум и спрашивают, каким образом у человека, уже десять лет работающего в правительстве, появился в России дворец за почти четыре миллиона евро. Бинош отстранен от работы и сидит под домашним арестом, началось антикоррупционное расследование.

Сам чиновник комментариев не дает, но его адвокат выступает по всем каналам и несет какую-то пургу: якобы Бинош – единственный наследник американской семьи, корни богатства которой уходят еще во времена золотой лихорадки. Его прадед в тридцатые годы скупал в США подешевевшую недвижимость, на чем позже его дед озолотился и эмигрировал во Францию. Сам Бинош родился в Париже, ничего толком не заработал, но после смерти отца унаследовал огромное состояние, с которого были выплачены все налоги еще двадцать лет назад. На наследство он купил дом в Провансе и две квартиры в Париже, все деньги чисты и прозрачны как стекло, посмотрите декларации, там все указано.

Что же касается покупки усадьбы в России – это дань памяти его прадеду, обожавшему русскую литературу. Бинош посещал Россию в 2017 году и был совершенно очарован этой удивительной страной. Он немного знает русский, и это позволило ему легко сориентироваться на местности, познакомиться с массой интереснейших людей и выяснить, что некоторые из старинных русских усадеб можно купить.

Он был под огромным впечатлением от усадьбы Астафьевых, ему стало жаль, что она находится в таком состоянии, и он задался целью ее купить, отреставрировать, сделать музей имени прадеда, а на доходы от этого музея помогать сиротам по всему миру, но тут вмешался ковид.

И далее, и далее в том же стиле.

Надо отдать должное – французские журналисты тоже не совсем дураки и на эти безумные байки не ведутся.

Мы обычно здесь избегаем разговоров о политике, но, раз политика подобралась к нам сама, не могу не прокомментировать. У нас почему-то принято Европу превозносить и стонать: дескать, жизнь в России ужасна, чиновники воруют, люди плохие. Ну вот – французский чинуша, ничем от наших не отличается, никто бы ничего и знать не знал, если бы эта история не вскрылась. Причем узнали обо всем, обратите внимание, в России, французов делишки г-на Биноша не интересовали, пока шум не начался.

Везде в мире цветет коррупция, дай человеку власть, и он немедленно начнет воровать, это закон природы. Только в одних странах это заметают под ковер, а русский народ этого не терпит, у нас предателей и воров сажают. Но либерастов такие истории не интересуют, им лишь бы ныть, что у нас страна какая-то не такая и народ неправильный.

Россия – лучшая страна в мире! Проблемы есть везде, но мы их хотя бы решаем. Несогласных прошу самостоятельно себя забанить.

14

Она сорвала ноготь в попытке ослабить веревку, даже не поняв, когда это произошло. Живот разрывало от боли, руку сводило судорогой, но Аня не чувствовала этого в полной мере, словно она не имела никакого отношения к девушке, сидящей посреди хлева, а только наблюдала со стороны. Когда за дверью слышались голоса – это пугало ее, когда они стихали – это пугало ее еще больше.

Послышался хруст, в кожу впился холодный металл – сломалась оправа кулона. Аня вслепую запихнула острый обломок в узел веревки и начала раскачивать. Давление на запястья стало слабее, она поняла, где находится петля, подцепила ее, потянула – и конец веревки провис. Кулон вывалился из пальцев, упал на пол, но это уже было неважно, она рванулась изо всех сил, сдирая веревками кожу. Ей удалось освободить одну руку.

За дверью вновь кто-то прошел. Она прислушалась к неразборчивому бормотанию по ту сторону стены и осторожно достала вторую руку. Поднялась и чуть не упала обратно сразу, схватилась за столб, постояла рядом, ожидая, пока пройдет головокружение и вернется зрение.

В тусклом свете она, пошатываясь, пошла к дальней стене хлева. Упершись в темную стену, поняла, что ей следовало взять фонарик, но не стала за ним возвращаться. Она ощупывала доску за доской – искала проем, через который выбралась Синдерелла. Здесь был склад разного хлама: она нащупала странное техническое приспособление, так и не поняв, что это такое, пару железных тачек, мешки, набитые, по всей видимости, какой-то трухой – может, давно сгнившим сеном. Одна из досок поддалась под давлением руки и чуть-чуть продвинулась внутрь. Аня подергала ее, зацепив локтем прислоненную к стене лопату, та с оглушительным звоном упала на тачку. Сейчас зайдут, поняла она, рванула доску в сторону и нырнула в образовавшуюся дыру.

Над Асташово все еще висел туман, где-то высоко на небе виднелся размытый круг луны. Аня вдохнула влажный воздух и осторожно пошла вдоль хлева, пытаясь вспомнить, где он находится. Тропы не было, и похоже, Аня никогда здесь не бегала. На углу она остановилась, почувствовав приближение кого-то.

– Ты думаешь, это правда она? – сказал женский голос в тумане. – Я ее совсем по-другому помню.

– А чего гадать, воскреснет – значит, она, – недовольно ответил мужчина совсем близко. – Я не понимаю, чего Пална тянет, давно бы уже разобрались и спать пошли. Вы как хотите, а я вздремну пару часов, как закончим.

Аня на цыпочках пошла прочь от голосов, стараясь двигаться как можно быстрее. По правое плечо виднелся лес, впереди один туман, ничего не разобрать. Значит, это поле. Вскоре из темноты выплыли очертания небольших домиков. Пасека. Впереди река. Она прошла мимо звякающей калитки и вышла на тропу к глэмпингу.

Шелестела река, ударяясь о берег где-то внизу. Звуки то появлялись, то гасли, туман порой становился черным и непроницаемым, а потом как по волшебству светлел. Аня поняла, что периодически теряет сознание, но не могла понять, продолжает ли она двигаться в эти моменты или останавливается и как далеко она уже ушла. По крайней мере, она точно не падала, и это давало надежду добраться до дома. Туман не заканчивался, дорога сквозь него длилась уже вечность. «Я дойду, – повторяла себе она, – десять минут до машины и еще один час до Твери – это совсем немного, осталось чуть-чуть».

Огни появились внезапно, и было их столько, словно слева из ниоткуда вырос целый город. Они парили в воздухе светлячками, прижимались к темному лесу и рассыпались по полю. Аня остановилась и попыталась вспомнить, что это может быть, не могла ли она случайно дойти до соседней деревни. Ею овладело отчаяние: она ошиблась, ушла слишком далеко, и теперь у нее не хватит сил вернуться обратно. Аня закрыла глаза и стояла, слушая поле. «Просто приляг, – шептало оно, – и я укрою тебя. Тебе станет спокойно и совсем не больно, ты растворишься в земле, и трава прорастет сквозь твое тело».

Аня распахнула глаза и поняла, что это светится глэмпинг, побрела к нему, спотыкаясь и запутываясь в траве, не думая ни о чем, просто стараясь не упасть, зная, что если упадет – не сможет подняться.

– Мне жаль твоего мужа, – сказало поле. – Отличный парень был. Почему он меня не слушал?

– Да пошли они, – ответил лес. – Не понимаю, какое тебе дело до этих людей.

Она различала каждое слово. Река звала ее вернуться, но она не оборачивалась, упрямо мотала головой в ответ, продолжая шаг за шагом двигаться к дому, проходить шатер за шатром. Ведьма из Асташово сказала бы, что иногда люди, балансирующие между жизнью и смертью, начинают понимать язык земли. Тело их борется, а душа уже отошла и видит этот мир таким, какой он и есть на самом деле, каким ведьмы видят его с самого рождения. Она сказала бы, что земля под нашими ногами – живая, но если человек начал понимать ее речь, то этому миру он больше не принадлежит.

Аня ничего об этом не знала. Она чудом выбралась на тропинку между огнями и ускорила шаг. Последний шатер остался позади. В доме горел свет во всех окнах, однако внутри никого не было видно. Она прошла по тропинке сбоку, добралась до угла и осторожно выглянула на грязевое поле. Там не было ни людей, ни внедорожника с Лешей и Львом, лишь ветер играл с куском картона, выпавшим из мусорного контейнера.

15

Твой муж тебя бил, – говорил в голове голос. – Это все знают, ты в синяках вечно ходила, жаловалась, плакала, а как от него уйдешь – ни работы, ни дома, ни денег, квартиру и ту продала ради глэмпинга. А вчера ночью он в машину сел и куда-то помчался, пулей из деревни вылетел, я еще проснулась, подумала – может, случилось что…»

В голове заело пластинку. Аня брела по дороге и сама уже не могла ответить, правда ли она продолжает идти или давно лежит на поле и видит сон. Мимо проскочил силуэт, на бегу крикнул:

– Дунь, ты слышала? Пална сказала идти к хлеву.

Она не ответила. Свет фар разрезал туман, проявив очертания деревянных домов и бегущих по дороге людей, водитель истошно засигналил и сбросил скорость. Даже в такую паршивую ночь туристы не оставляли усадьбу в покое, не страшась ни тумана, ни дождя, ни размокших дорог. Машина проскочила деревню, превратилась в светящееся пятно вдали.

У калитки Палны Аня свернула и зашла внутрь. В гостиной ничего не изменилось: белая печка в углу, накрахмаленные кружевные салфетки на добротном деревянном столе, сундук со старинной кованой ручкой. «Мне хотелось воссоздать интерьер богатого крестьянского дома» – вспомнил голос в голове.

Аня увидела ружье у стены, взяла его, не имея ни малейшего понятия, как проверить, заряжено ли оно, и есть ли у него предохранитель, и как его снять. Пошатнулась, осознала, что на ногах она не удержится, села за стол. Поставила перед собой ружье.

Часы громко тикали на стене; Аня смотрела, как двигается стрелка, старалась сконцентрироваться только на ней, но стрелка все равно то замирала, то рывком перескакивала через несколько делений разом. На улице закричали. Во дворе послышались тяжелые шаги.

Аня помотала головой, чтобы очнуться, вцепилась в ружье и сосредоточилась. Дверь со скрипом отплыла в сторону. «Я убью их, – подумала Аня, – убью их всех» – и от этой мысли появились силы, и ей мгновенно стало теплее. Она больше не контролировала свое лицо, оно дергалось само по себе, растягиваясь в улыбке. В дом зашла Пална, закрыла за собой дверь, уперлась взглядом в стену, у которой стояло ружье. Ее брови удивленно поползли вверх, она обернулась и замерла.

На Палне был все тот же ситцевый платок с пятнами пота, длинная юбка, перемазанная грязью и следами от травы почти до колена. Она постарела за эту ночь, а может, всегда такой и была. «У нее взгляд глубокой старухи, как я могла этого не замечать?» – подумала Аня. Ее лицо по-прежнему было растянуто в улыбке, и расслабить его она не могла. На улице нарастали крики: асташовцы наконец-то заглянули в хлев.

Пална потрогала виски, поморщившись от головной боли, и негромко сказала:

– Некоторых людей извести сложнее, чем тараканов.

– Где мои муж и сын? – сказала Аня, не переставая улыбаться.

Она ожидала, что Пална бросится на нее с нечеловеческой скоростью и вцепится ей в горло, но вместо этого та медленно подошла к столу, отодвинула стул и села напротив, молча ее рассматривая.

– Ружьем мне угрожаешь. Совсем рехнулась.

– Скажите, где вы спрятали Лешу и Льва, и я уйду. Только попробуйте закричать, я выстрелю.

– Ужас какой, – тихо сказала Пална. – Я же так боюсь смерти.

– Где они?

– Хотя я лукавлю, конечно, по-глупому умирать бы не хотелось. Зубы потом снова делать придется. Ты не помнишь, может, у меня своих-то зубов уже почти не было. Ублюдок мне их все повыбивал.

В дверь заколотили, и она сразу приоткрылась.

– Пална, она сбежала! – закричал кто-то с порога, не заглядывая внутрь.

Аня положила палец на курок и сделала глубокий вдох. Пална ухмыльнулась, повернулась к двери и сказала в ответ:

– Так найдите ее! У дома посмотрите, может, туда пошла. Я скоро приду.

Дверь захлопнулась, по двору затопали несколько пар ног. Стрелка на часах вновь перескочила через несколько делений.

– Где они? Где мои муж и сын? – повторила Аня после паузы.

Пална вновь потрогала виски, посмотрела исподлобья и вдруг сказала:

– А ведь мне было тебя жаль. Я верила, что дети не должны отвечать за грехи родителей, что ты ни в чем не виновата, ты – другая. Спорить пыталась с людьми, которые считали иначе. Оказалось, правы были твердившие про яблоню и яблоки.

– Если вы не скажете, где они, – сказала Аня, – я вернусь сюда с полицией, журналистами, мы перевернем деревню сверху донизу и все равно найдем их.

Женщина в платке откинулась на спинку стула, задумчиво посмотрела в дуло ружья.

– Ты стрелять хоть умеешь? – поинтересовалась она. – В войну чем занималась? Бегать училась и по подвалам пряталась? Или заживо схоронилась и вылезла спустя годы? Не удивилась бы. Знаешь, твоя мать была редкостной мерзавкой. Но, в отличие от тебя, она хотя бы была честной. Не лила слезы, не притворялась беспомощной. Не скрывала, кто она такая, не пряталась и никогда не лгала. Как думаешь, что бы она сказала, если бы узнала, что ее трусливая дочь прикрывается чужим пацаном?

– Моя мать – врач скорой помощи. Вы ее не знаете.

– Помнишь, как я предупреждала тебя, пыталась предостеречь. Я молилась, чтобы ты убежала, бросив эту гниль умирать в одиночестве. Мне казалось, твоя мать – чудовище, а ты – несчастная девчонка, которой просто не повезло родиться у этой твари. Я плакала на следующее утро после твоей смерти. Мне было тебя жаль.

– Я вспомнила, кто такая Ефросинья, – сказала Аня. – Девушка, которую обвинили в ведьмовстве и растерзали на поле, Леша мне о ней рассказывал. Она была совсем юной, почти подростком. Сколько ей было? Семнадцать? Восемнадцать? Я похожа на юную девушку? Мне тридцать два года.

– Мне тридцать пять, – сказала Пална. Аня всегда была уверена, что та старше пятидесяти. – И ты не выглядишь моей ровесницей, ты выглядишь ровесницей Настасьи, помнишь еще свою подружку? Я ей звонила, сказала, что ты вернулась. Она ответила – сожгите ее заживо, жаль, приехать посмотреть не смогу.

– Я не знаю никакой Настасьи. У меня нет подруг с таким именем. Я родилась в 1993 году в Самаре. Впервые оказалась в Асташово два года назад, когда мы с Лешей увидели объявление и приехали посмотреть участок.

Стрелка дернулась и перескочила через половину циферблата, Аня вздрогнула и увидела, что Пална больше не сидит за столом, она стоит у плиты и наливает чай.

– Долгие годы я пыталась найти ответ – за что, – сказала Пална. – В чем была виновата я, в чем Марья Архиповна, в чем Настасья, почему ты это сделала. В деревне было сто восемьдесят три человека, шестьдесят два ребенка. Убивать тебя пошли двадцать. Меня не было на том поле, Савелия там не было, Трофима, Агафьи, Настасьи, мы все тебя жалели, мы все считали это неправильным. Может, мы и боялись перечить Таисии, но убивать тебя все же не пошли. А ты убила нас всех. За что?

– Вы безумны.

– Ответ, видимо, в том, что тебе было плевать. Ты убила всех, до кого смогла дотянуться. Мы для тебя были чем-то вроде насекомых, ты залила деревню дихлофосом.

– Вы совершенно безумны.

– Мы ведь не сразу поняли. Погода наладилась, животные перестали заболевать, все стало как раньше. Однажды утром Настасья рассказала, что Марья Архиповна умерла наконец, отмучилась, все сбежались, открыли дверь, а она живая, стонет. Настасью высмеяли. Потом увидели, что дети вроде как старше не становятся. Подумали – потравились, наверное, еще тогда, во время дождя. Знахарку даже приглашали из другой деревни, чтобы она детишек вылечила, только она ничем не помогла.

Пална вернулась с чашкой и села обратно. Аккуратно налила чай в блюдце.

– Я думала, почему вы меня сразу не убили, зачем дали какой-то час, – сказала Аня. – Вы боялись, что снова ошиблись, правда? Вас же здесь уже совсем не слушают, Татьяна вас боится, Серега и Василий не верят, Синдерелла врет и строит планы за вашей спиной. Вы догадывались, что снова ошиблись, вам было страшно меня убить, в этом все дело. Вы предчувствовали, что я не воскресну, что вы снова ошиблись.

– Знаешь, как мы узнали? – спросила Пална. – У Агафьи живот не рос, месяц прошел, другой, а между ног у нее все текла кровь. Она решила ребенка вытравить, напилась втайне отвара спорыньи и в муках скончалась. Поплакали, переодели, умыли, на лавку уложили, а она ночью встала. Все решили, что она упыриха, колом забили и закопали. Слухи ходили, что она кричит под землей, но мы тогда ничего еще не понимали. Не приходили к ее могиле, чтобы криков не слышать.

– Скольких девушек вы убили, утопили, замучили до смерти? Из-за одержимости, сумасшествия, нежелания признавать, что это снова не Ефросинья…

– Спустя год эпидемия началась – столько детишек полегло. Многие по матери твоей тосковать начали, говорили – Авдотья бы помогла нам, как хорошо было при Авдотье, она бы всех вылечила, договорились бы с ней. А потом дети умирать начали и возвращаться, один за другим. Мы думали, это из-за них другие дети заражаются, что мертвецы живых на тот свет уводят. Забивали воскресших кольями и хоронили. У меня до сих пор в ушах стоит детский крик, больше ста лет прошло, я столько всего повидала, а те крики мне до сих пор снятся. В чем были виноваты дети, Ефросинья, за что ты сделала это с ними?

– Меня зовут Аня, я родилась в 1993 году в Самаре. Мой папа инженер, а мама врач. Десять лет назад я переехала в Москву. Три года назад пришла на свадьбу подруги и познакомилась с Лешей.

– Нужно было сжечь вас обеих еще в той хижине, хворостом обложить и сжечь, как в старину поступали. Я всегда знала, что нельзя позволять нечисти селиться с людьми, грех это. Я не приходила к ней за помощью, хотя вру, один раз приходила. Просила сделать так, чтобы муж добрее стал. Твоя мать мне отказала и даже не объяснила почему. Просто захлопнула дверь.

– Я никогда этого не хотела, я не хотела жить в деревне. Мне не нужно было ваше Асташово сраное, мне не нужен был глэмпинг, мне нужен был только Леша. Я любила его больше всего на свете. Я полюбила его сына. А вы отняли их у меня, вы убили их обоих, потому что вам показалось. Что показалось, что? Волосы у меня крашеные? Я выгляжу семнадцатилетней девушкой по меркам столетней давности? Я не рассказываю незнакомым людям, что Лев не мой биологический сын? Вы поэтому решили, что я ведьма?

– Меня не было на том поле. Рассказать, что со мной начал делать этот ублюдок, когда понял, что теперь он может делать все? Настасьи не было на том поле. Ты знаешь, что ее схватили, наигрались, убили, а она возьми и воскресни? Ее два года пытали, чтобы найти эликсир бессмертия, чудом спаслась, иначе бы до сих пор в подвалах была. В деревне было сто восемьдесят три человека, на поле пришли двадцать. Ты же за этим вернулась – узнать, что с нами стало?

– Я приведу сюда журналистов, полицию, всех, кого смогу найти. Убью вас и покажу миру, что вы такое. И тогда уже вас будут пытать в подвалах, чтобы создать эликсир бессмертия, всех вас, вы проведете вечность в аду. Где мои муж и сын, что вы с ними сделали?

Свет моргнул, Аня вскинула голову и увидела, что стул переместился и теперь Пална сидит близко, очень близко, может дотянуться до ружья и выхватить его в любой момент. Аня вскочила и попятилась к стене под ее ухмылкой.

– Ты Молотовых хотела наказать, верно? – спросила женщина со взглядом старухи. – Мы были, как это сейчас говорят, сопутствующие потери, а мстила ты Молотовым. Могу тебя расстроить: у них все хорошо. В Бразилии еще с тридцатых, десятки ферм у них там, кукурузу всему миру поставляют и даже не скрываются, прямо на сайте своем пишут: Молотов и сыновья, работаем с 1861 года. Таисия сотню лет представляется Таисией. Кто эти наши русские имена запоминает, говорит. Они считают, что твое убийство – самое большое везение в их жизни, отмечают его каждый год, Ефросинья. Знаешь, чего боится Таисия? Что ты вернешься и закончишь все это. Я ушам не поверила, когда услышала. Это же как надо было провести все эти годы, чтобы бояться смерти, а не бессмертия.

– Где мои муж и сын? Что вы с ними сделали?

– Я всегда знала, что ты вернешься, всегда. Все возвращались рано или поздно. Уезжали, а затем снова возвращались. Астафьевых и тех с возрастом к родной земле потянуло, говорили – выкупим усадьбу и будем здесь летом жить.

– Вы и Астафьевых убили?

– Что? – удивилась Пална. – Да кому они нужны, чтобы убивать их? Жареным запахло – они у Молотовых документы купили, и их Кузьма в город отвез. Я в нулевые пять лет на них отработала, о детях их заботилась. Мечтала уехать, а они позвали няней к ним. Я Синдереллу взяла в охапку и поехала. Зря. Ни капли не изменились, как были высокомерными ублюдками, так и остались. Не давали Синдерелле и близко подходить к их детям, лица кривили – какая интересная девочка, говорят. А она, глупая, радовалась, даже не понимала, что это не комплимент. Их-то дети в порядке, их не хоронили заживо, не сжигали, не забивали до смерти, они не видели ни одной войны, никогда не знали голода, спустя столько лет они все еще похожи на детей. Астафьевы просто смылись и еще смеют нас судить и говорить, что…

– Где мои муж и сын?

– Сдохли, – ответила Пална. – Еще часа три назад. Ты и сама это видела. Не притворяйся, что не можешь отличить живого человека от мертвого, где бы ты ни была все эти годы, мертвецов наверняка повидала достаточно.

Аня пошатнулась, схватилась рукой за стену, посмотрела на фотографию поля в черной рамке. Та расплылась перед глазами.

– Как вы могли, – сказала она.

– Я отплатила тебе той же монетой.

– Даже если вы верили, что я ведьма, зачем было их убивать? Они были ни при чем. Леша просто хотел построить этот чертов глэмпинг…

– Мы тоже много чего хотели. Я вот ребеночка хотела родить и чтобы муж не бил. Твоя мать столько зла успела причинить, но даже если сложить все, что она натворила, она все равно окажется святой в сравнении с тобой, Ефросинья. У меня до сих пор не укладывается в голове то, что ты натворила. Меня не было на том поле. Мне было тебя жаль. А теперь я жалею лишь о том, что это не я разрывала тебя на части.

– Вы убили их. Вы убили их обоих.

– Это ты их сюда привезла.

Аня выстрелила. Глаза Палны на мгновение расширились, и из темной дыры в груди потекла кровь. Женщина потрогала дыру, с интересом посмотрела на кровь на пальцах. Подняла голову и хотела еще что-то сказать. Аня выстрелила снова. Остановившиеся было часы пошли, секундная стрелка двигалась быстрее и быстрее, будто время наверстывало упущенное. На улице послышались крики, кто-то бежал к дому.

Она подошла к двери, обернулась и увидела, что голова Палны откинулась вбок. Прислушалась к топоту на улице, открыла дверь, переступила через порог и пошла прочь, не оборачиваясь и не беспокоясь, преследуют ее или нет.

16

По трассе неслись машины, шум оглушал, казалось, кто-то выкрутил звук на максимум. Аня по дуге обошла указатель «Мед и пирожки», подняла руку и побрела по краю дороги. Одна за другой машины проезжали мимо, некоторые будто специально ускорялись, заметив девушку. Она не смотрела на них, брела с вытянутой рукой и не чувствовала ничего, кроме пустоты. Вдруг она обнаружила, что у нее на плече все еще висит ружье. Сняла его и бросила в кювет.

Впереди остановилась небольшая машина, замигала аварийка. Передняя дверца распахнулась, показалась девушка.

– Быстрее садитесь, – крикнула она. – Здесь нельзя останавливаться!

Аня неловко подбежала и нырнула на заднее сиденье. В голове взрывались петарды. Девушка разгонялась под недовольные сигналы уходящих в правую полосу машин и с ужасом смотрела на нее в зеркало заднего вида.

– Господи, вы вся в крови. Что случилось, на вас кто-то напал?

– Вы можете отвезти меня в полицейский участок? – охрипшим голосом спросила Аня. – Я заплачу, переведу деньги потом…

– Да какие деньги. Вам не в полицию, а в больницу надо, вы себя вообще видели? Что произошло? На вас напали?

Аня держалась рукой за сиденье, но ее все равно сносило куда-то в сторону, она чувствовала, как начинает отключаться. Терять сознание было нельзя, она отталкивалась от сиденья снова и снова, выпрямляла спину и пыталась держаться. Девушка меняла маршрут в телефоне, ее руки дрожали, и она никак не могла выбрать правильную точку. Буквы расплывались, Аня не могла прочесть.

– Мне нужно в полицию, – повторила она. – Они должны увидеть, иначе они не поверят. Они должны увидеть своими глазами.

Машина ехала все быстрее, тошнота подступала к горлу. За окном проносился лес, Ане казалось, что она помнит этот участок, что уже скоро будет Тверь, но город все не появлялся. Небо светлело, начинался рассвет.

На мгновение она закрыла глаза, сразу же открыла, вспомнив, что ей нельзя отключаться. Картинка за окном уже сменилась – они ехали по серому спящему городу. Аня оттолкнулась от сиденья и снова села с прямой спиной, не понимая, как они переместились в эту точку.

– Вы в порядке? – спросила девушка, глядя на нее огромными глазами в зеркало. – Господи, я так испугалась. Мы уже подъезжаем, меньше минуты осталось.

Снова начался лес, солнце уже вставало. Аня безучастно смотрела по сторонам. Показались два огромных здания за забором. «Это в Твери такое отделение полиции», – подумала она и сразу сообразила, что это больше похоже на больницу, разозлилась, хотела сказать, что ей нужно не сюда, но не могла пошевелить языком.

Они заехали на парковку, машина остановилась у забора. «Мы приехали не туда, – хотела сказать Аня, – я же говорила, что мне нужно в полицию». Она открывала рот, но из него вырывался только хрип. Голова кружилась, она шарила безумным взглядом по сторонам, надеясь найти кого-то нормального, кто сможет отвезти ее в полицию, а не как эта девушка, но вместо людей увидела разбитый внедорожник.