Текст книги "Проклятая земля (СИ)"

Автор книги: Светлана Тюльбашева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Она знала, что ей нельзя помочь. Ведьмы черпают силу из земли и с ней неразрывно связаны, они лишь сосуд, через который сила льется в мир. Мать разгневала землю, когда забрала у нее мертвеца, когда посягнула на чужое, когда возомнила себя всемогущей, и сама земля пришла за ней.

4

Помню, как начался дождь. Мать попросила воды, я вскочила и только тогда поняла, что спала. Подбежала к ведру, увидела, что оно почти опустело. Набрала остатки, поднесла ей ко рту, она оттолкнула руку и сказала – гниль, хотя вода была свежей. «Сейчас, – сказала я, – сейчас-сейчас, подожди немного». Выбежала во двор.

В первое мгновение мне показалось, что в глазах потемнело от непривычки к свету. Тучи заволокли небо, все вокруг посерело, птицы замолкли, и над землей повисла тишина. Близилась гроза. Я подошла к колодцу, отодвинула крышку, начала крутить ворот. На спину упала первая тяжелая капля, ливень назревал страшный.

Я подняла бадью, торопясь, стала переливать воду в ведро и вдруг услышала пронзительный женский крик. От неожиданности я окатила подол водой, обернулась, но не увидела ничего: темень была уже такая, что наш забор и тот не разглядеть. Повертела головой, сделала несколько шагов – ничего не видно.

Дождь колотил по спине. В ушах шумело, руки болели, капли падали все быстрее; я наполнила ведро до края, опустила бадью обратно в колодец, задвинула крышку. Повернулась, и тут послышался еще один крик, а затем еще и еще, происходило что-то страшное, я вертела головой, но не могла ничего рассмотреть.

Заметалась по двору, не понимая, что делать: то ли домой возвращаться, то ли идти на помощь людям, кричащим в темноте. Я почувствовала, что сарафан тяжелым стал, прилип к телу и по рукавам течет не вода, а нечто теплое и густое.

С неба лилась кровь. Кричали женщины, ржали лошади, надрывались собаки. Потом рассказывали, что мужики с сенокоса побежали к деревне, а поле под их ногами превратилось в болото, и двое утонули в крови. Что прислуга Астафьевых закрыла окна и двери, заткнула тряпками щели, и конюх Веня, которого дождь застал во дворе, успел спрятаться в доме, рвался наружу – проверить лошадей. Что на дороге из Впадинки увязла телега с возвращающейся в Асташово семьей, они спрятались под раскидистым дубом, смотрели на льющуюся с ветвей кровь и молились. Что люди, не успевшие забежать в дома, укрывались где могли и звали на помощь, и только дети ничего не боялись, выбегали под дождь и кружились под ним.

Когда я зашла в окровавленном сарафане, мать открыла глаза, и на мгновение у нее сделался ясный, удивленный взгляд, она моргнула, будто пытаясь понять, не мерещится ли, а затем бессильно отвернулась к стене и не то запела, не то забормотала что-то неразборчивое.

В доме ужасно пахло, но я боялась открыть дверь. Поставила ведро в угол, подумала, что нужно замесить тесто на завтра, но вода в ведре смешалась с кровью, и из него нельзя было пить.

Дождь колотил по крыше, пытался найти хотя бы крошечную щелочку, чтобы пробраться внутрь. Дом дрожал от ударов, я слышала, как дождь шептал: «Открой мне, открой»; села к двери спиной, приперла ее всем телом и не давала ему войти, не давала добраться до нас.

Так прошел день, затем ночь.

5

Утром я очнулась от ударов в дверь и не сразу поняла, что это не дождь, а стук. На пороге стояли Тихонова и ее старшая дочь Алена. Они заглянули внутрь и сразу отшатнулись, почувствовав запах.

– Мать дома? – спросила Тихонова. – Нам помощь нужна: с коровами неладное. Заболели вроде как. Она сможет посмотреть?

Я спросонья не сразу поняла, что она сказала, и стояла, задумавшись, смотрела на двор с темными лужами и рыжеватыми потеками на заборе. Из дома донеслось бессвязное бормотание матери. Алена испуганно отпрянула и прикрыла рот рукой. Тихонова сверлила меня взглядом, будто не замечая ни хрипов, ни бормотания, ни запаха.

– Она не может, – наконец ответила я. – Но могу я посмотреть, а потом расскажу ей все и совета попрошу.

Тихонова и Люба переглянулись.

– Ну пойдем.

Я прикрыла дверь, и мы пошли вниз по улице. Шли молча, только когда мы уже подходили к дому, Тихонова сказала:

– Как мать, выздоравливает уже?

Голос прозвучал с фальшивым сочувствием, было ясно: слышала звуки из дома и заметила запах, понимает, что нет, просто хочет выяснить больше.

– Да, ей гораздо лучше, на поправку уже идет, – только ответила я, и они снова переглянулись.

Курицы во дворе Тихоновых были вялые, сонные, не бегали как обычно, а медленно ходили, переваливаясь с боку на бок. Некоторые лежали на земле и потряхивали головой, словно пытаясь смахнуть с себя нечто невидимое. Я хотела спросить, давно ли это с ними, но и сама знала ответ: двор, как и наш, как и все дворы Асташова, был залит кровью.

Мы зашли в хлев, и я почувствовала запах полевых цветов и земли, такой же, как у нас дома, тошнотворный и удушающий. Я замерла, Тихонова внимательно посмотрела на меня. В хлеву стояли две лошади, четыре коровы и теленок, от всех жарило и пахло, я дотронулась до лошади и отдернула руку как от раскаленной заслонки печи. Через задернутые белесой пленкой глаза коров проступали красные сосуды. Животные трясли головами точь-в-точь как куры во дворе.

Я помогала матери лечить скот, но это не была ни язва, ни чесотка, ни ящур, скорее похоже на порчу. На коричневой коже лошади выступал красный пот, она смотрела мне за спину, я обернулась, но там не было ничего. Кровь в их телах колотилась оглушительно, напоминая барабанный бой.

– Шесть кур ночью сдохли, – сказала Тихонова, наблюдавшая за мной от двери.

Лошадь дергала головой и шевелила губами, пытаясь объяснить мне что-то, но я не в силах была распознать слова. Мать понимала язык животных, я – нет.

– Они ели сегодня? – спросила я.

– Нет.

Я осторожно потрогала лошадь за гриву, такую горячую, что казалось, в любой момент она могла вспыхнуть, как сухая трава на солнце. Та мотнула головой и продолжила шевелить губами. По хлеву пробежал ветерок.

– Может, отравились чем?

– Чем? – холодно спросила Тихонова.

– Все животные разом потравились? – послышался голос, я обернулась и увидела, что мы здесь больше не одни. – У нас теленок умирает, лошадь еле живая.

В дверях стояли Степанова с дочерью, Богдан и Савелий, Кузнецов, Федорова, Шелепина и другие, многих я не могла разглядеть за спинами. Они смотрели на меня так, будто я виновата. Ждали, что я исцелю их животных, дам ответы, но у меня ответов не было, и помочь я не могла.

– Наши лошади тоже заболели, – сухо сказала Степанова. – Ни одной здоровой не осталось, что нам делать теперь?

Толпа загудела, они начали перебивать друг друга.

– Коров с утра выводили, одна на бок упала и не встает…

– У нас три куры подохли, мы их вынесли, в курятник захожу – еще две лежат…

– У Федотовых корова черное молоко дала…

– А у нас молоко пахнет гнилью, будто протухло, я думаю, его детям можно давать или нет…

– Вылей ты молоко это, дура, не надо его пить…

– А делать-то что?

– Что нам делать?

Они надвигались на меня, подходили все ближе, я шаг за шагом отступала назад, пока не уперлась в стену.

– Где мать твоя? – спросила Авдотья Шелепина, подойдя почти вплотную. Лицо у нее было красное, отекшее.

– Она приболела, но обязательно поможет, как только поправится, – сказала я. – Вы насыпьте соль в воду, размешайте и напоите животных. Из них вся отрава выйдет вместе с водой, и они поправятся.

Мне было страшно, я хотела оказаться как можно дальше от этого хлева, жара, дергающихся и стонущих животных, от этих людей, протиснулась между Тихоновыми и оказалась по ту сторону хлева, ближе к дверям. Они спорили и будто не слышали, что я сказала. Когда я уже почти прошла между ними, Кузнецов схватил меня за рукав и сказал:

– Это правда, что про твою мать Кузьма рассказывает? Она мертвых побеспокоила?

Они резко замолчали и уставились на меня. Я перевела взгляд и увидела, что Кузьма отвернулся в сторону, то ли стыдясь, то ли опасаясь. Авдотья громко дышала и с ненавистью смотрела на меня.

– Не знаю, – ответила я. – Меня там не было, откуда мне знать.

– А мать что тебе рассказала?

– Ничего.

Я попробовала выкрутить рукав из руки Иванова, но тот держал крепко.

– Ты скажи матери, что она все это устроила, ей и расхлебывать! – заголосила Авдотья. – Пусть исцелит всех немедленно! И чтобы бесплатно, потому что ее это вина!

Богдан побледнел и зашикал:

– Не надо так с ней разговаривать, ты что, как бы беды не случилось. Ты скажи матери, что мы ее очень просим помочь. Сама видишь, беда у нас, помощь нужна. А мы уж ее не обидим.

– Я передам, – сказала я. – Обязательно передам, она вам скоро поможет.

Иванов разжал пальцы, я выдернула рукав и быстро пошла к дверям. У дверей обернулась, посмотрела на стоявшую в жарком хлеву толпу соседей и сказала еще раз:

– Она вам обязательно поможет.

Выйдя со двора, я пошла домой так быстро, как только могла, и, зайдя внутрь, сразу же закрыла дверь на засов. Мать монотонно бормотала, не открывая глаз.

6

Понимала ли она, что Асташово умирает? Чувствовала ли вину? Порой я думаю: в свои последние дни она пыталась защитить деревню, спасти людей. Она не ведала, что творит, но намерения ее были чисты. В другие дни я думаю: она была нечистью.

К концу недели в деревне не осталось животных, погибли все, от цыплят до быков. В колодцах плескалась мутная зеленая жидкость, пахнущая цветами и землей. За водой ходили на реку, она тоже пахла, но терпимо. Было ясно, что эту зиму можно пережить, но следующую нет. Соседи больше не приходили, при встрече шарахались как от прокаженной.

Когда я выходила на улицу, в первые минуты казалось: что-то изменилось, что-то не так, улица не та, что раньше. Потом становилось ясно: то не лаяли собаки, не мычали коровы, не ржали лошади, над деревней висела гробовая тишина.

Однажды я встретила на реке Настасью, и та шепотом рассказала, что у Астафьевых тоже все животные умерли, конюх пытался повеситься, еле вынули из петли. Что сами Астафьевы в Петербурге, но вернутся скоро, и слуги целыми днями дом их отмывают, чтобы ни следа крови не осталось. Что за лесом мужики вырыли огромную яму, порубили коров и лошадей, отнесли туда. Некоторые сохранили мясо, обсыпали солью и спрятали в погребах, хотя оно на срезе странное и все знают – есть его нельзя. У Тихоновых заболел младший сын, у него лихорадка, у Кузьминых дочь, пока больны всего два ребенка, но многие думают: сперва куры, затем лошади, а теперь черед людей. Еще она сказала, что все винят мою мать, но я и так это знала.

– Таисия Молотова считает, что, если сжечь ведьму, Бог простит нас. Она ходит по домам и твердит, что дождь был знамением, небеса показывали, как смыть грехи.

– Разве животных это вернет? – ответила я.

– Не вернет.

Мы замолчали, заметив, что к нашему разговору прислушивается Евдокия, стирающая белье неподалеку. Я ее почти не знала, старая уже женщина, вышедшая замуж поздно и так и не сумевшая родить. Однажды она приходила к нам, просила мать помочь ей зачать ребеночка, но та отказала. Евдокия повернула голову, я увидела, что ее правая половина лица оплыла от синяков. Она посмотрела на меня исподлобья и вдруг сказала:

– Бежала бы ты отсюда. Пока мать жива, тебя не тронут, потом всякое может случиться.

Сзади послышался шелест – к реке шли женщины, Евдокия сразу отвернулась, а Настасья отошла от меня, подняла ведра и ушла. Я следом пошла, стараясь не приближаться.

Все выглядело обычно: бескрайнее поле и крыши домов вдали, – но здесь больше не летали пчелы, по травинкам не ползали паучки. Я смотрела на спину постепенно удаляющейся Настасьи, и мне казалось, словно я бреду во сне.

Когда я зашла в деревню, ветер сменился и принес сладковатый запах гниения с могильника. Настасья юркнула в свой дом, и на улице осталась я одна, будто погибли не только животные, но и люди. Меня мутило от запаха, я спешила домой, уже зашла во двор, когда тишину разбил стук копыт. Вдали показалась телега с лошадью. Я остановилась у дома, поставила ведра, закрыла нос рукой и наблюдала. Скрип колес эхом разносился по деревне. На козлах сидели двое, в одном я узнала Федорова, а лицо второго не могла разобрать. Приглядевшись, я поняла, что на козлах сидит мужик, которого я не знаю, и он не из нашей деревни, поэтому его лошадь жива. Телега остановилась у соседнего дома.

Федоров спрыгнул и побежал внутрь, а мужик на козлах осмотрелся, принюхался к воздуху и перекрестился. От ужаса в его глазах мне стало страшнее; прошла всего неделя, но происходящее в Асташове уже стало привычным, и только увидев страх в глазах незнакомого извозчика, я поняла все до конца.

Мужик дергался, торопился уехать, убраться из этого места, не чувствовать больше запаха смерти, не смотреть на обреченную деревню. Не выдержав, он спрыгнул с козел и пошел к дому, видимо, желая поторопить. Заметил меня, скользнул взглядом, поклонился, не зная, кто я такая и что во всем виновата моя мать.

Из дома выскочили Федоровы, все семеро, вместе с детьми, нагруженные тюками, старшие братья тащили сундук. Они погрузили все на телегу, забрались сами, мужик хлестнул лошадь и с облегчением поехал прочь. Я вспомнила, что у Федоровых есть родня в Петрово, – может, к ним решили уехать, может, еще куда.

Телега медленно прокатилась по улице и скрылась в лесу. Вновь стало тихо, и в этой тишине я услышала плач. Прошла двор, толкнула приоткрытую дверь Федоровых, зашла внутрь. Они собирались в спешке, все разбросали, горшок разбили, но осколки не вынесли, только в угол замели.

На лавке плакала старуха, не то от одиночества, не то от боли. Я заглянула в ее лицо, увидела невыносимые муки, поняла, что она не проживет и пары дней. Рядом стояли ведро с водой и чаша, но не думаю, что старуха могла приподняться, зачерпнуть воды и попить. Я налила воду и поднесла к ее губам. Она с благодарностью посмотрела на меня и сразу снова заплакала. Мне показалось, она даже не заметила меня, старость и боль превратили ее в младенца, в мире которого из ниоткуда появляются люди, дают еду и питье, а затем исчезают в никуда. Не уверена, что она вообще хоть что-то понимала. Она напомнила мне мать, хотя и была старше той на целую вечность.

7

Что касается меня, то я тоже ждала конца, но не смерти, а возвращения. Мне по-прежнему казалось, что скоро вернется моя мать. Я прикладывала к ее голове смоченные ледяной водой тряпки, протирала тело, обрабатывала гноящиеся волдыри кашицей из листьев крапивы и клюквы, заливала в рот бульон, а сама краем глаза все время смотрела на дверь – ждала, что та распахнется без стука и в дом зайдет моя настоящая мать.

Иногда я понимала: этого не будет, – падала в темноту и пустоту, но потом успокаивалась: в кровати лежит несчастная женщина, которой я должна помогать, а моя мать уехала в город и скоро вернется. Один раз я сказала женщине в кровати, что здесь живет могущественная ведьма и она ее спасет.

Мать пришла в себя лишь однажды. Шел десятый день, ее глаза прояснились, с них спала белесая пленка, и она посмотрела на меня совсем как раньше. Все, что от нее осталось к тому моменту, – эти глаза. Я замерла в дверях, боялась сделать шаг, увидеть, что под одеялами лежит все то же искалеченное тело. Я смотрела на нее, а она на меня, не стонала, не плакала, ей будто стало совсем не больно. Потом она сказала ровным, спокойным голосом, которого я не слышала со дня ее отъезда:

– Беги. В кувшине на полке золото, в сундуке потайной ящик, там еще; возьми все, что сможешь унести, но не слишком много: тебе нужно будет бежать. Отправляйся в город, найди купца Афанасьева, покажи мой амулет, попроси переправить в Петербург к Одинцовым, им скажи, чтобы приютили, сделали документы, назвали племянницей и относились как к своей. Не оставайся в Петербурге, возьми документы, садись на поезд и уезжай прочь, на чужие земли, не останавливайся, уплывай за океан.

– Я не брошу тебя одну, как Федоровы свою старуху, – ответила я.

Она на секунду прикрыла глаза, и я испугалась, что ее снова больше нет.

– В деревне не осталось скота, – сказала она. – Вода отравлена и заражена. У Марьи Волошиной родится наполовину ребенок, наполовину козлик, она умрет в муках. Они говорят, что нужно заколотить двери и окна, сжечь нас с тобой – только так можно вымолить прощение у Бога.

Мать глотнула и замолчала, возвращение отнимало ее последние силы. Я стояла, замерев, по-прежнему боясь подойти.

– Я умру сегодня ночью, – продолжила она. – На рассвете я провалюсь в ад, и им больше не будет страшно. Они убьют тебя на поле у опушки леса. Ты будешь убегать, но убежать не сможешь, они затравят тебя и будут терзать, пока от тебя не останется ничего, и никакие твои слова не будут иметь значения. Они думают, что лишь твоя смерть может спасти деревню.

Я бросилась к кровати, встала на колени рядом с матерью и заплакала. Истерзанная сгнившая рука вылезла из-под одеяла, потрогала меня за плечо.

– Беги, – повторила она. – Потом будет поздно. Вижу разные смерти, тебе предначертанные, но эта самая страшная. Сделаешь, как я сказала, – и проживешь еще сорок лет. Ослушаешься – и до Петербурга не доберешься, по дороге убьют двое бродяг. Останешься с Одинцовыми – захлебнешься кровавым дождем. Беги сейчас, плыви за океан.

Слова стали неразборчивыми, но она из последних сил продолжала шептать. Ее взгляд простирался на версты и годы, и я знала, что она видит все, что происходило, происходит и когда-либо произойдет, она видит истину и не может ошибаться. Но все же я вытерла слезы и сказала:

– Я тебя не брошу. Если суждено мне умереть здесь, значит, так тому и быть. Это моя земля, а там чужая.

Она схватила меня за руку, хотела сказать еще что-то, но ее глаза вновь стали мутными, обезумели, она застонала и провалилась в небытие, будто никакого разговора и не было, и мне все приснилось, и моя мать уехала в город и скоро обязательно вернется.

Это был последний раз, когда мы разговаривали. Я поднялась и вернулась в комнату. Поставила котел, вскипятила воду. Каша закончилась, нужно сварить еще.

Воды оставалось с полведра, я пошла на реку, но не успела пройти и пары шагов, как услышала душераздирающий крик и от испуга выронила ведра. В соседних домах распахивались двери, кто-то выбежал на крыльцо, кто-то замер на дороге. Крик перешел в вой, он доносился из дома Волошиных, соседи побежали туда, и я вместе с ними, они были так напуганы, что меня никто не замечал. На крыльцо выскочила бабка Авдотья, перегнулась через перила, из нее вылился обед.

– Авдотья, что случилось? – крикнул кто-то из толпы, и все голосили, не понимая, стоит ли заходить в дом или, наоборот, держаться от него подальше.

– У Волошиных девка сегодня рожать начала, – шепотом сказала Дуня, стоявшая рядом, повернула голову, увидела меня и отпрянула.

В доме продолжали выть.

– Авдотья! – снова крикнул кто-то, а мне ответ не был нужен, я знала, что произошло, но все же продолжала стоять у забора вместе со всеми.

Авдотья подняла красное лицо со следами каши, ее волосы выбились из-под платка, промокли насквозь, прилипали ко лбу. Вместо ответа она покачала головой, распахнула рот, не то пытаясь что-то сказать, не то вдохнуть, и ее сразу же снова скрючило.

Плач пришел на смену вою. Я обернулась и увидела, что меня заметила не одна Дуня, люди разошлись в стороны, и я осталась у забора совершенно одна. От их взглядов мне стало страшно.

Из дома выскочила Татьяна, такая же красная и дрожащая, она ходила по кругу, как лошадь на привязи, бесцельно и бессмысленно, раскачиваясь из стороны в сторону, и не говорила ни слова. В доме перестали выть и плакать, оттуда не доносилось ни звука.

– А ты здесь что забыла? – услышала я голос Тихона и поняла, что он обращается ко мне. – Шла бы ты.

– Я помочь хочу, – тихо сказала я.

– Помогла уже, из-за вас это все. Постыдилась бы из дома выходить.

Все смотрели на меня одинаково – взглядом человека, который знает, кто во всем виноват. Я спиной попятилась назад, к дороге, но вдруг сквозь звон в ушах услышала окрик и стук копыт. Шарахнулась обратно к калитке, обернулась.

По дороге мчалась карета, запряженная четверкой лошадей, а за ней еще одна. Пыль поднималась столбом, грохот стоял такой, что слышно, наверное, было и в соседней деревне. Во второй карете шторка была отдернута, из окна выглядывала маленькая девочка с золотыми кудрями, рядом сидела красивая женщина с высокой прической. Она повернула голову, на мгновение мы встретились взглядом. Она наклонилась и задернула шторку. Астафьевы вернулись из Петербурга домой.

8

Чего мать для меня хотела? Видела ли во мне человека или свое живое наследие? Мечтала ли, как до скончания веков я буду скитаться по деревням и рассказывать истории нашего рода за миску похлебки? Иногда я думаю: она пыталась меня защитить. Иногда думаю: хватит ее оправдывать.

Когда кареты скрылись в лесу, я вернулась в дом. У нас почти не осталось воды, но я испугалась взглядов соседей и побоялась идти на реку при свете дня, решила, что ночью потихоньку схожу. Закрыла дверь на засов, старалась отдышаться.

Краем глаза заметила в комнате нечто странное, зашла туда и увидела страшную картину. Тело матери дергалось в судорогах, она извивалась, сжимая в руке амулет, натягивала цепочку так сильно, что резала себе шею. Одеяло было в крови и гное, она не замечала, как снимала острой оправой кожу с рук и груди. Я увидела, что сквозь рану на ладони виднеется белая кость, схватила ее за плечи, попыталась удержать, остановить, но она только ударила меня рукой в лицо и продолжила резать себя амулетом.

Отчаявшись, я села на пол и закрыла лицо руками. Кровать дрожала и раскачивалась от судорожных ударов ее тела. Стучали горшки на полке, трещал и скрипел пол. Мать продолжала терзать себя, я не смотрела, не хотела этого видеть. Казалось, в последние, бесконечно долгие часы жизни она окончательно утратила связь и с разумом, и с телом, от нее осталась лишь воля, и она висела на ней как на ниточке над преисподней.

Я не заметила, как стемнело и единственным звуком, оставшимся в мире, стало монотонное бормотание матери, а затем смолкло и оно. Подумала, что нужно сходить за водой, поднялась, не оборачиваясь, вышла, подхватила ведра и открыла дверь.

В ту ночь была полная луна, по небу плыли длинные серые облака, то скрывая ее, то показывая вновь. Деревня спала, на минуту я залюбовалась безмятежным пейзажем, размышляла, что пройдут годы и века после моей смерти, а это небо останется прежним. На горизонте виднелись черные тучи, воздух стал холоднее. Я сделала глубокий вдох, но не почувствовала запаха грозы.

На моих глазах туча распалась на две и превратилась в клин, а затем я увидела отдельные силуэты. К Асташову летела стая ворон немыслимого размера, я никогда не видела ничего подобного. Их было столько, что они могли накрыть деревню вместе с окрестными полями своими телами, не оставив людям возможности сделать и шаг. Стая приближалась, я смотрела, как она неумолимо движется к деревне, и не могла пошевелиться. Вдруг услышала шелест совсем рядом – на наш забор села ворона, а затем еще одна и еще. Перевела взгляд и увидела, что из леса к деревне летят еще вороны, и горизонт в другой стороне тоже померк. Вороны, подоспевшие первыми, устраивались на заборе, кто-то садился на крышу. Они смотрели на меня, щелкали клювами, и, хоть я и не говорила на языке птиц, это я понять могла.

Я вбежала в дом и заперла дверь, вернулась в комнату. Мать лежала на боку, смотрела перед собой пустым взглядом, на мгновение мне показалось, что она уже мертва. Я встала перед ней на колени и прошептала: «Что же мне делать, мама?» Она дернула головой, уставилась на меня невидящими глазами, и я поняла, что она ослепла.

Вдруг ее губы раздвинулись в радостной, детской улыбке, обнажив окровавленные зубы. Она достала искалеченную руку с амулетом, разжала ее, на ощупь начала натягивать цепочку мне на шею. По крыше скрежетали когти, хлопали крылья, мать надевала на меня амулет, не замечая происходящего, и смех ее был похож на клекот.

С потолка летели опилки, ворон становилось все больше, я понимала, что вскоре крыша рухнет под их весом. Натянув амулет мне на шею, мать успокоилась, положила ладонь себе под щеку и смотрела в пустоту. Может, она думала, что смотрит на меня, не знаю. Тогда я положила руку ей на плечо и запела, и, хоть взгляд ее был бессмысленным, мне показалось, я увидела благодарность на ее лице.

Я пела все песни, которые она любила, держала ее за руку и раскачивалась из стороны в сторону. Та ночь так и осталась в моей памяти пением в темноте пропахшего смертью дома, слепым взглядом матери, отражением свечи в ее глазах, скрежетом когтей по крыше, пересохшим горлом. Если бы я могла, то остановила бы солнце и растянула ту ночь на целую вечность.

На рассвете взгляд матери изменился, она выдохнула так резко, будто что-то выбило воздух из ее груди. Я замолчала и сжала ее плечо крепче. Она стала ледяной и твердой как камень. Вороны на крыше замолчали, и стало очень тихо. Вдруг ее тело выгнулось, вырвалось у меня из руки, поднялось над кроватью и повисло над ней. Я вскочила на ноги и отшатнулась. Несколько секунд я смотрела, как ледяное окаменевшее тело висит над кроватью.

Во дворе закричали вороны, и от этого крика ниточка лопнула, тело рухнуло на кровать, а душа провалилась в ад.

9

На рассвете я пошла за водой к роднику у соседней деревни. День был чудесный, облака разлетелись, от ворон не осталось и следа. Из ниоткуда появились бабочки, стрекозы и шмели. Казалось, земля выздоровела и празднует смерть ведьмы.

В голове немного звенело. Я брела вдоль поля, смотрела на искрящуюся в лучах солнца усадьбу. Во дворе бегали люди, окно на последнем этаже распахнулось, за ним стоял высокий мужчина. Может, это был сам граф Астафьев, а может, кто-то другой, не разглядеть.

За полем начинался лес, тропинка изгибалась между деревьями, пересекала холмы и овраги. Вдруг вспомнилось, как мы с матерью гуляли по лесам и полям, ветер теребил ее сарафан, она садилась на корточки и говорила: «Ты станешь самой могущественной ведьмой нашего рода, я сильна, а ты будешь еще сильнее», – а я не понимала смысла ее слов, просто смотрела и думала, какая она красивая.

Птицы пели трели, собирались стайками, гонялись друг за другом. Воспоминания сменялись мыслями: где ее хоронить? Бабушки и прабабушки лежали на холме рядом с хижиной, но она не хотела там жить, гордилась тем, что сумела перебраться в деревню. Говорила: «Раньше ведьме бы не позволили жить с людьми, мир изменился. Видела бы мать, какой у нас теперь дом». Может, она хотела лежать на деревенском кладбище? Нужно было спросить.

На роднике я встретила двух девушек. Заметив меня, они замолчали и посмотрели испуганно. Сначала подумала – узнали, оказалось – нет. Мои рыжие волосы были убраны под платок, амулет – под сарафан, а лица они не видели раньше, просто поняли, откуда я.

Одна девушка набирала воду. Я отошла от родника, чтобы не мешать, присела на ствол упавшей березы. Другая стояла в стороне, посматривала на меня, но сразу отворачивалась, стоило нам встретиться взглядом.

– Как в Асташове, остались еще живые? – спросила она наконец.

Девушка у родника подняла голову и с опаской на нее посмотрела.

– Лошади погибли, куры тоже, – сказала я. – Люди живы все, кроме Марьи, она родами умерла. Хорошо – посевная закончилась, будет урожай, зиму переживем. Как в следующую справимся, не знаю, но придумаем что-то, закончилось все уже, видите, сегодня хороший день.

Не знаю, чего я так разговорилась, может, потому, что меня давно никто ни о чем не спрашивал.

– День славный, – согласилась девушка. – А ведьма что, умерла уже? Говорили, при смерти она.

– Умерла, – коротко сказала я.

Девушка у родника набрала воду и ждала подругу. Смотрела на нее недовольно, хотела уйти побыстрее, ей не нравился наш разговор, но та продолжала говорить:

– Слава богу, может, теперь вы спасены.

– Сами во всем виноваты, – не выдержала девушка у родника, – пригрели ведьму и поплатились. У нас в Волошино никто бы не позволил нечисти рядом поселиться.

– Смирновы к ней ходили, когда у них коровы заболели, – начала спорить ее подруга. – И Малаховы – с сына порчу снять. Ивановы еще, когда у них кикимора поселилась, но им она отказала…

– Одно дело – разок сходить, а другое – жить бок о бок.

Девушки ушли прочь по тропинке наверх, помогая друг другу, а я продолжила сидеть и прислушиваться к постепенно затихающим голосам. Если бы могла, весь день бы тут провела, а то и вечность, пустила бы корни, вросла в землю.

Вода вытекала из расщелины между камнями, плескалась и закручивалась в водоворот в ложбинке. Я умылась, попила, посидела на краю, опустив руки в ледяную воду. Ждала, что кто-то еще придет и будет повод задержаться, поговорить, но, к сожалению, никто не приходил. Набрала два ведра и пошла через лес.

В голове было совершенно пусто, сначала я не думала ни о чем, наблюдала за ожившим лесом, за птицами, но чем ближе подходила к Асташову, тем тяжелее становилось на душе. Я вдруг подумала – что, если за время моего отсутствия произошло непоправимое. Как я могла оставить мать одну, она же сейчас совсем беспомощная, вдруг кто-то пришел в наш дом и что-то сделал с ее телом. Они бы не посмели, думала я, а потом сразу представляла, что приду – а на месте дома пепелище.

Когда я вбежала в деревню и увидела, что дыма нет и дом наш в порядке, то на смену страху вновь пришло опустошение. На улице было много людей. Все соседи вышли во дворы, слепо щурились, глядя на солнце, бескрайнее голубое небо, летящих в нем птиц, порхающих бабочек. Радовались дети, улыбались старики, и даже самые суровые мужики выглядели так, словно провели годы в темнице и счастливы вновь увидеть солнце. До меня никому не было дела, лишь немногие замечали, что я иду по улице, и провожали взглядами.

10

На матери появились сиреневые пятна, бледные, но все равно заметные. Земле было мало ее духа, она тянула и тело.

Нужно было переложить ее на лавку, но я не хотела звать ни женщин, ни мужчин. Мы столько времени провели вдвоем, а мне все не хватило. Я сдернула одеяла, сбросила их на пол, посмотрела на безжизненное тело. Она казалась легкой, иссохшей за последние недели, у нее будто даже рост уменьшился. Думала, что справлюсь сама, но еле оторвала ее от кровати и сразу уронила. Хотелось плакать от беспомощности, но слез не было совсем. Я поняла, что на руки ее не подниму, обернула в простыню и потащила волоком через дом. Кое-как затащила на лавку, ударила ее ногу, успокоилась, увидев, что синяка не осталось, только кожа немного содралась.