Текст книги "Проклятая земля (СИ)"

Автор книги: Светлана Тюльбашева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Тропинка закончилась обрывом, взмахнув руками, она остановилась на его краю. Туман расступился, сквозь синеватые клубы Аня увидела черную непроницаемую воду и вспомнила, как сидела в пустой комнате на втором этаже, Лев на подоконнике болтал ногами, измотанный, полуживой Леша спал внизу. Пахло свежей, еще немного влажной шпатлевкой, девушка на экране старалась не заплакать, а она чувствовала себя такой растерянной и не знала, что сказать.

«По крайней мере, – отстраненно подумала Аня, – никто не решит, что это было самоубийство. Они поймут, что кто-то напал на меня, вспомнят про смерть Кати, начнут и ее расследовать. Родные Кати узнают, что произошло. Все узнают правду». Кровь больше не текла, голоса стали совсем близко, из тумана одна за одной вылетали серые фигуры. Аня посмотрела, как черная вода внизу закручивается в воронку, отошла немного назад, разбежалась и прыгнула в расступающийся над рекой туман.

6

«Паранормальная Россия»

Судьба подполковника М. С. Алексеева более тривиальна, чем судьба его старшей сестры, графини Л. С. Астафьевой, но все же без загадок не обошлось и там.

В 1920 году Алексеев был эвакуирован из Севастополя в Константинополь, где находился около года в ожидании начала наступления Русской армии. Когда стало очевидно, что наступления не будет, эмигрантов решили расквартировать по югославским странам. Он должен был уехать в Белград вместе с группой других офицеров, но по неизвестной причине не сел на корабль. Некоторое время товарищи пытались его разыскать, ходили разные слухи: как о том, что он вернулся в Россию для подпольной контрреволюционной деятельности, так и о том, что его убили в Константинополе.

О его судьбе ничего не было известно вплоть до 1983 года, когда в Париже исследователь белой эмиграции К. Н. Польский обнаружил могилу с гербом Российской империи и надписью на русском: «Михаил Сергеевич Алексеев. Вечная память. 1885–1969г». Рядом с могилой горела свеча, что и привлекло внимание исследователя. Польский спросил у сторожа, не видел ли он кого-то недавно рядом с этой могилой, но тот не смог ему помочь.

Затем Польский выяснил, что это могила подполковника Алексеева, исчезнувшего шестьдесят лет назад в Константинополе и считавшегося давно мертвым. Он сумел найти адрес, по которому Алексеев жил в Париже, и, несмотря на прошедшие годы, женщина из соседней квартиры хорошо его помнила.

Она рассказала, что Алексеев был родом из США, переехал во Францию уже глубоким стариком и жил вместе с пуделем. Он был очень вежливый и интеллигентный дедушка с прекрасным, хоть и немного странноватым французским, с трудом ходил, не мог без поддержки спускаться с лестницы и большую часть времени проводил дома. Никаких подробностей своей биографии он не рассказывал. В детстве она часто заходила к нему и спрашивала, можно ли погулять с его пуделем, и он всегда разрешал. Пудель был очень умный, обожал играть, знал множество команд как на французском, так и на английском.

Почти каждый день старика навещала то ли дочь, то ли внучка, красивая женщина около тридцати лет. Она помогала ему спуститься с лестницы, и они вдвоем подолгу прогуливались на бульваре. Эта женщина и ее муж организовали похороны. Соседка подходила к ним и спрашивала, что они будут делать с пуделем, в надежде, что те предложат оставить его ей, но женщина ответила, что пуделя они забирают. Тогда соседка сказала, что пудель очень любит играть, и спросила, есть ли у них дети. Женщина улыбнулась и ответила, что да, дети у них есть.

Соседка настаивала, что Алексеев, его дочь и ее муж были американцами, но говорила, что между собой они разговаривали на «странном» французском с акцентом, непохожим на американский. Впрочем, по ее словам, это был совершенно точно не русский акцент. Квартира была продана вскоре после смерти старика, и сейчас в ней жила семья австрийцев.

Польский решил разыскать потомков Алексеева, очевидно, все еще находившихся во Франции и навещающих его могилу, чтобы расспросить их о его жизни после Константинополя, однако единственные Алексеевы, зарегистрированные в Париже, оказались однофамильцами, что и неудивительно – не то дочь, не то внучка Алексеева была замужем и, соответственно, жила под другой фамилией. Польский дал объявления в газеты, однако на них никто не откликнулся.

По свидетельствам за 2020 год, на могилу Алексеева кто-то продолжает приносить свежие цветы, а значит, его потомки все еще живут в Париже.

7

К краю обрыва подбежали люди, туман сомкнулся над рекой, и Аня провалилась. Вода лилась в раны, тело тряслось от судорог, невидимая сила тащила ее то вниз, то будто бы вбок, она понимала, что стоит сделать всего один вдох – и все закончится, но продолжала сжимать зубы, не пытаясь, впрочем, сопротивляться.

Она погрузилась на дно, коснулась ногами вязкого ила и вдруг почувствовала облегчение. Ей совсем не было страшно, только немного горько от осознания, что заканчивается ее маленькая бессмысленная жизнь, в которой она никогда не была по-настоящему счастлива и уже и не будет. Толща воды приятно давила, успокаивала, уговаривала лечь на дно и закрыть глаза. Аня подумала, что ей совсем себя не жаль, но очень жаль Лешу и Льва. Перед глазами вновь возникла голова мужа, безвольно уткнувшаяся в стекло. Аня легла на дно, зарываясь в ил, выдыхая остатки воздуха.

Поверхность реки осталась так высоко, что казалось, вода не заканчивается, она упирается в самое небо. Где-то далеко наверху пробежал луч света, мелькнул на пару секунд и растворился в темноте. «Я это уже видела, – подумала Аня. – Я это помню». Грудь сдавливало невыносимо, но она продолжала сжимать губы, будто нельзя сдаваться, не вспомнив что-то по-настоящему важное.

«Останься со мной», – прошептала вода. Аня вспомнила, как однажды проснулась ночью и увидела странный свет, проникающий в спальню с улицы. Она встала и подошла к окну. По полю скользил яркий луч, освещая свежевыкопанные ямы под душевые, лес по ту сторону, недостроенную кухню, дорожку, уходящую к реке. Свет шел откуда-то со второго этажа, и со стороны их дом, должно быть, напоминал маяк. Она подумала, что нужно подняться наверх и спросить Лешу, не пора ли ему ложиться спать и перестать уже рассматривать его обожаемое поле, но вместо этого вернулась в кровать и мгновенно отрубилась.

Боль стала невыносимой, в голове помутнело, она поняла, что теряет сознание, что у нее совсем не осталось сил. «Нет», – сказала она самой себе, оттолкнулась от дна и поплыла наверх. Туман скрывал реку, в сером молоке Аня не поняла сразу, можно ли уже сделать вдох, попробовала открыть рот и сразу ушла обратно под воду. Вынырнула еще раз, неловко поплыла. Грудь будто разрывало на части, и с каждым движением становилось все больнее.

– Слышали? – сказали вдалеке. – Всплеск вроде. Рыба, может.

– Нет, не рыба, – ответила Пална. – Это она. Ведьмы не тонут.

Послышался удар об воду, пришла волна. Аня гребла изо всех сил, уловив течение, стараясь плыть строго поперек, потеряв направление и просто надеясь, что плывет к противоположному берегу. Голоса удалялись, она слышала равномерные всплески за спиной, но они становились дальше.

Пальцы задели осоку – берег, она попыталась встать на ноги и чуть не захлебнулась, схватилась за острые листья, вынырнула и поплыла вдоль осоки, чувствуя, как тело сводит от холода, – только бы не судороги, только не у самого берега.

Заросли по левое плечо закончились, голоса стихли, колено ударилось о дно. Она вскочила и выбралась на пляж. Узкая песчаная полоска на противоположном берегу, по диагонали от их участка, на полпути к Асташово. Где-то здесь поднималась тропинка, она видела ее во время пробежек. Вода стекала с тела, перемешиваясь с кровью. На том берегу в тумане тускло горели несколько фонарей. С реки по-прежнему доносились всплески, Аня не могла понять, приближаются они или нет. Она по памяти нашла тропинку наверх, наклонилась и, цепляясь изрезанными осокой пальцами за траву, начала карабкаться, не думая, просто делая рывок за рывком. Выбравшись на поле, она сразу пошла прочь.

Рыбаки стали приходить в эти места только двадцать лет назад, когда время окончательно растворило легенды о проклятой земле и ее обитателях. Некоторые жители окрестных деревень могли вспомнить, что их деды и бабки смертельно боялись людей из Асташово, но почему и с чего все началось, не знал уже никто. В Волошино жил старик, который мог бы рассказать, что Серега удивительно похож на своего отца Толика, умершего от инфаркта в какие-то пятьдесят лет, а тот был очень похож на своего отца Вениамина, утонувшего в реке в те же пятьдесят, и все они были отличными плотниками и научили сыновей ремеслу, но он не знал, что Вениамин был невероятно похож на своего отца Тихомира, а тот – на своего отца Савелия, и по какой-то странной причине все они умирали, не успев состариться, а спустя несколько лет в деревне появлялись их взрослые сыновья и говорили, что вернулись из города, чтобы продолжить дело отца. «А я и не знал, что у него был сын», – каждый раз говорил старик.

На другом берегу блуждали огни фонариков, туман рассеивал их свет. Сдавшись и не найдя ведьму, Богдан вернулся на берег. На краю поля моргнула и погасла гирлянда, не выдержав влажности. Если бы Леша это увидел, то страшно бы разозлился, прямо посреди ночи бросился бы проверять, что случилось, и пытаться ее починить, а потом наверняка оставил бы гневный отзыв магазину, обещавшему, что их уличная гирлянда выдерживает дождь, но Леша лежал в машине, доносившиеся до него поначалу звуки и обрывки фраз стихли, он провалился в небытие и ничего не чувствовал.

На небе висела полная луна, желтое пятно виднелось где-то высоко вдали. Аня шла, пока вокруг нее не осталось ничего, кроме тумана, пока огни того берега не растворились в темноте. Тропинка под ногами сворачивала налево, уходила через поле к лесу, оттуда к соседней деревне и к трассе, по которой неслись машины из Москвы в Петербург. Отсюда можно было услышать еле различимый гул, и ночь не останавливала движение, а лишь ускоряла его. Аня сошла с тропинки, спустилась с обрыва, зашла в реку и переплыла ее снова.

8

Кратчайший путь к дому вел вдоль поля. Аня свернула вглубь, к Асташово, подумав, что так безопаснее: люди рассеялись по берегу. Она замерзала и истекала кровью, но не чувствовала ни холода, ни боли, ни страха, только иногда замирала, услышав что-то, вслушивалась в тишину, понимала, что это вода булькает в ее кроссовках, шла дальше и через пару минут замирала от того же звука.

Из тумана выплыла яблоня, затем еще одна, земля под ногами стала тверже. Аня заметила нечто большое и темное, зверьком юркнула за дерево, задержала дыхание – всего лишь очертания сарая. Это же сад Палны, здесь стоял длинный стол, они сидели за ним и пили вино. Она прокралась к задней двери дома, прислушалась – никого. Зачем-то подергала ручку. Заперто.

Аня затаилась за углом дома, рассматривая пустую дорогу. Над Асташово висела привычная мертвая тишина, будто люди покинули деревню еще с десяток лет назад, плотно зашторили окна, закрыли двери и ушли пешком в неизвестность, оставив ржаветь во дворах старенькие машины. В сущности, сейчас деревня и правда могла быть пустой – ее обитатели, не то живые, не то давно мертвые, искали Аню по обе стороны реки, им и в голову не могло прийти, что она вернулась в деревню.

Тем не менее выйти на дорогу и открыться всему, что могло затаиться в домах, было страшно. Внезапно послышался гул, Аня прижалась к стене, чувствуя, как туман дрожит, колеблется вокруг, высунула голову и увидела, что по дороге летят два широко расставленных фонаря. Какие-то туристы возвращались из усадьбы. Аня сорвалась с места и рванула через двор Палны к дороге, размахивая руками, дыхание перехватило, она не могла кричать. Машина неслась через туман, даже не думая сбрасывать скорость, огни приближались и ослепляли, Аня выставила перед собой руки, пытаясь ее остановить. В уши ударил резкий сигнал, машина вильнула, обогнула ее и скрылась в тумане.

Аня осталась одна, оглушенная и ослепленная. Рана вновь закровоточила, и это было даже приятно: теплые струйки стекали по животу, давая понять, что она все еще жива. Когда слух вернулся, она услышала, как на землю падают капли и этот звук разносится эхом по всей деревне. «Проехала одна – проедет и вторая», – подумала Аня, зажала рану рукой и пошла домой.

Вода чавкала в кроссовках, стекала с волос, по дороге тянулись мокрые следы. Никто не выходил навстречу, никто не кричал, казалось, сигнал машины остался незамеченным, а может, местные решили, что это была глупая выходка очередных пьяных туристов.

Ей удалось пройти Асташово насквозь и дойти до пригорка, после небольшого подъема дорога изгибалась и уходила к их дому через лес. В деревне почти ничего не было видно, но дальше ветви сплетались, полностью закрывая дорогу от тусклого лунного света. Аня всматривалась в темноту и чувствовала неладное. Она не могла сказать, что именно слышит, но звериным чутьем ощущала, что туман движется, что через него кто-то идет и с пригорка лучше сойти.

Она попятилась обратно к деревне и тут же увидела отблески света за поворотом. Прятаться было негде – нырнуть в лес означало поднять слишком много шума, – Аня побежала назад, прихрамывая и держась за живот.

– Кто здесь? – сказал мужской голос на пригорке. – Синдерелла, ты, что ли?

Аня забежала во двор первого дома, обогнула его, спряталась за углом на заднем дворе. Лучи фонариков рыскали по дороге.

– Показалось, может, – ответил женский голос.

– Да нет, я точно что-то слышал. Пробежал кто-то.

Она уговаривала сердце биться тише. Сейчас они просто уйдут.

– Смотри, – сказал мужской голос, оба замолчали.

Аня услышала, как скрипнула калитка, как кто-то заходит во двор, и поняла, что они увидели мокрые следы, что идут прямо к ней. Она могла успеть добежать до забора сзади, но не была уверена, что сможет через него перемахнуть, оставшись незамеченной. Подняла голову и увидела приоткрытое окно, схватилась за подоконник, забралась внутрь, закрыла створки, быстро опустилась на пол. Над головой заскользили лучи, кто-то прижимался к стеклу, заглядывая внутрь. Окно дрогнуло.

– Закрыто.

– Может, через забор перелезла?

Фонарики скрылись в тумане. Тяжело пахло старостью и лекарствами. Аня неловко поднялась, опустила защелку второго стекла, выглянула наружу – стоят у забора на заднем дворе. Она решила выйти через входную дверь и убежать, на ощупь выбралась из комнаты, не понимая в точности, где находится, и только примерно представляя правильное направление, оказалась в непроницаемой темноте. Вспомнила почему-то подвал Астафьевых, начала ощупывать стены, пытаясь найти дверной проем, и тут за спиной вспыхнул свет.

Она закрыла рот ладонью, подавившись собственным криком. В комнате, из которой она вышла, в кресле сидела Марья Архиповна. Во дворе зашумели, топот доносился с торца дома, они оббегали его, направляясь ко входу. В дверь заколотили.

– Открывай! – кричали снаружи.

Аня схватила нож с кухонного стола. Старуха мрачно посмотрела на нее, тяжело поднялась и, хватаясь за стены, пошла к двери. Прятаться было негде, Аня поняла, что находится в ловушке, бросилась обратно в комнату и подскочила к окну.

– Марья Архиповна, – донеслось из прихожей, – к вам ведьма забралась.

Защелка на окне не поддавалась, Аня дергала ее снова и снова.

– Нет здесь никого, – ответила старуха.

Дверь безостановочно скрипела, Марья Архиповна трясла ее ручку, не в силах справиться с дрожью.

– Вы уверены?

– Прохор, я устала, только заснула. Идите с миром.

– Да мы же ради вас… – начал мужчина.

– Ради меня, – согласилась старуха.

Дверь хлопнула. Марья Архиповна с трудом вернулась в комнату, со стоном опустилась в кресло и прикрыла глаза. Аня растерянно стояла у окна. Она слышала, что те люди не ушли, все еще мнутся на крыльце, не понимая, что им делать дальше.

– Спасибо, – сказала Аня.

– Что с мужем твоим и сыном? – тихо спросила старуха.

– Они умирают. Я убежала.

Только сказав это вслух, Аня смогла понять, что все это действительно произошло и она бросила их умирать.

– Я говорила, – ответила старуха. – Беги отсюда. Беги сейчас.

– Нет, я не оставлю их, я отвезу их в больницу, мы уедем отсюда вместе, и их спасут. Я без них никуда не уеду.

– Значит, и ты умрешь. – Голос старухи был еле различим, и казалось, что это говорит сам воздух.

Столь длинный диалог отнял у Марьи Архиповны силы, она задремала в кресле, иногда открывая глаза, с удивлением глядя по сторонам, будто не понимая, где находится, и не узнавая девушку. Аня и сама с трудом могла вспомнить, кто она и почему находится здесь. Воспоминания то приходили, то ускользали, оставляя вместо себя смутную тень. Иногда мелькала какая-то картинка, одна яркая вспышка, но разобраться, сон это или реальность, не представлялось возможным. Девочка лежит на груде кирпичей – у нее вывернута нога, под головой растекается лужа крови. Серега вбивает кол в землю. Ткань купола колышется на ветру, надувается, как большой парус, и на ней видна трещина. Плечо Леши дергается, он еще жив, она пытается вытянуть шею и посмотреть на Льва, но его совсем не видно. Старуха стонет, она не кричит в полный голос, скорее плачет, как маленький ребенок.

Аня поняла, что сидит на полу, прислонившись к стене. Люди с крыльца уже ушли.

– Они назвали меня ведьмой, – прошептала она. – Они верят в ведьм и охотятся на них, как в Средние века?

Старуха бессильно затряслась от приступа боли. Нужно было задать какой-то вопрос, но сформулировать его было слишком сложно. Мысли запутались и напоминали болезненный клубок ниток, время то растягивалось, то сжималось и превращалось в точку. «Мне нужно идти, – вспомнила Аня. – Что я здесь делаю?» Она встала, посмотрела на содрогавшуюся от боли старуху, вышла из дома и закрыла за собой дверь.

9

В доме горел свет. Аня поняла это издалека и почему-то подумала, что это Леша очнулся, в растерянности бегает по этажам, звонит ей снова и снова, видит, как телефон вибрирует в беговой сумке на столе, и не понимает, что ему делать. Она так живо представила, как заходит в дом и видит его в гостиной, что ускорила шаг, побежала, прихрамывая, навстречу тусклому свету впереди. Колено свело судорогой, на миг она остановилась и обнаружила себя в тумане на лесной дороге. До дома оставалось немного, Аня медленно пошла по самому краю обочины, готовая прыгнуть в кювет в любой момент.

Кружилась голова, поскрипывало колено. Она вдруг поняла, что не уверена, что в таком состоянии сможет вести машину. «Ничего, когда я устану, Леша меня подменит», – подумала она и успокоилась от этой мысли.

Не дойдя совсем чуть-чуть до их будущего сада, она спустилась с дороги в лес, спряталась за кусты и остановилась, рассматривая окна. В доме кто-то был – по второму этажу ходил человек, Василий, кажется, она больше не различала жителей деревни, и ей было плевать.

Перед верандой стояла машина, Аня видела темный силуэт на заднем сиденье – они все еще там, с ними ничего не сделали. Почувствовала неимоверное облегчение и только по нему поняла, что все это время боялась обнаружить пустую площадку. Когда она заведет машину, это услышат все, выбегут из дома, но будет уже поздно; какими сильными они бы ни были, они не остановят машину голыми руками. Если понадобится, она переедет их всех.

Перед домом никого не было, кто-то внутри, а остальные наверняка ищут ее на поле и у реки. Сейчас. Пока никто не появился, прямо сейчас. Она выбежала на свет и побежала к машине, так быстро, как могла, не обращая внимания на поврежденное колено, на острую резь в животе. Пять метров до машины. Три метра.

Она была уже у бампера, когда от веранды отделилась тень и навстречу шагнула Татьяна, глядя на нее расширенными глазами. Аня подняла нож и свистящим, не своим шепотом сказала:

– Уйди.

Татьяна замерла, Аня оттолкнула ее, пробираясь к водительскому сиденью, открывая дверцу. Она видела, что ключи все еще в замке зажигания, что никто не додумался их достать. Видела, что Лев все еще лежит на коленях у Леши. Смогла затащить внутрь правую, плохо гнущуюся ногу, услышала шорох позади, начала оборачиваться. Почувствовала, как голова взорвалась, и наступила темнота.

10

«Паранормальная Россия»

Ну что, наши худшие опасения сбылись: обсуждается национализация усадьбы Астафьевых.

«Исключение усадьбы из реестра объектов культурного наследия и ее последующая продажа гражданину недружественной страны привлекли внимание властей.

В Кремле прокомментировали, что держат этот вопрос на особом контроле. Следствию предстоит разобраться, кто участвовал в разбазаривании исторических памятников России. Компетентными органами рассматривается возможность национализации усадьбы, без сомнений, являющейся выдающимся памятником архитектуры девятнадцатого века.

Усадьба Астафьевых, находящаяся в Тверской области, была куплена за 356 миллионов рублей Марком Биношем, гражданином Франции, в 2019 году и с тех пор находилась в запущенном состоянии».

Это катастрофа. Вот так из-за одной болтливой дуры будет уничтожено самое впечатляющее место России, а она пишет в соцсетях, как она «счастлива, что ей удалось привлечь внимание к прекрасному памятнику архитектуры». То ли совсем тупая, то ли надеется подлизаться и вернуться из Дубая в Москву. Я раньше говорил, что оторвал бы ей голову, беру свои слова назад, брезгую руки пачкать.

В комментариях ее хомячки поддерживают: Алина, молодец, наконец-то усадьбой кто-то займется. Какая блогерка, простите за мат, такие и подписчики. У меня вчера даже сил не было комментировать этот парад тупости.

Я думаю, здесь дебилов нет, но на всякий случай напишу: национализация означает смерть усадьбы Астафьевых. В лучшем случае там починят забор, поставят охрану и будут пилить деньги, а внутри все останется по-прежнему. В худшем – «отреставрируют» (штукатуркой замажут и обои поверх налепят), и получится очередная типа достопримечательность для семей с детьми, которым нечем заняться на выходных. Подлинный дух этого места будет полностью уничтожен.

Если вы хотели побывать в усадьбе – езжайте сейчас, скоро такой возможности не будет. Говорят, туристов в последнее время стало заметно меньше, ночью есть шанс оказаться там в одиночестве.

UPD. За поддержку национализации в комментариях – бан.

11

Аня очнулась в сарае, и ее сразу стошнило, она наклонилась к полу и почувствовала, что в запястья за спиной врезаются веревки. За деревянной стеной гудела толпа. В центре комнаты на опилках валялся фонарик. Пална стояла, прислонившись к балке, и задумчиво наблюдала за девушкой.

– Долго же ты от нас бегала, – наконец сказала она. – Я уже подумала, что сбежала, упустили, старалась вида не показывать, а в голове крутилось – все. А ты сама обратно пришла. Стареешь, на мать становишься похожей. Та тоже с возрастом утратила чувство меры, поверила в собственное всемогущество.

Вместо рвоты изо рта вытекала слизь, Аня попыталась сплюнуть ее, вытерла рот о плечо.

– Вам это с рук не сойдет, – сказала она, подавив тошноту. – Нас будут искать родители, друзья, полиция. Мы не одинокая художница с единственной подругой, вы даже не представляете, какой шум поднимут наши близкие. Вас всех ждет тюрьма.

Пална подошла и села на корточки напротив. Аня старалась не смотреть на нож в ее руке, не показывать страха.

– Да ты что, – сказала Пална. – Думаешь? А я думаю, что твой муж тебя бил. Это все знали, ты в синяках вечно ходила, жаловалась, плакала, а как от него уйдешь – ни работы, ни дома, ни денег, квартиру и ту продала ради глэмпинга. А вчера ночью он в машину сел и куда-то помчался, пулей из деревни вылетел, я еще проснулась, подумала – может, случилось что. Прихожу к вам наутро – дверь нараспашку, и дома никого нет. Где он, где ты, что с мальчиком – никто не знает. Сколько таких историй, ужас просто, кто же знал, что так все закончится.

Аня дернулась, веревки впились в руки.

– Вам никто не поверит, – сказала она. – Ни один человек, который нас знал, в это не поверит. Наши родные не успокоятся, они будут искать…

– Ефросинья, ты за нас не переживай, мы и не с таким разбирались. За себя переживай лучше. Слышишь людей на улице? Они считают, что тебя нужно сжечь. Я смогла их убедить, что нужно сначала поговорить, проявить милосердие. Показать Господу, что мы не такие, как ты.

– О каком милосердии вы говорите? Вы отравили Лешу и нашего сына, пытались отравить меня.

– Ты меня в этом не вини, – сказала Пална. – Это ты их сюда притащила. Хорошая идея была, два месяца нас за нос водила. Я как тебя впервые увидела – сразу узнала, но все думала – у Ефросиньи не могло быть сына, это не может быть она, мне всего лишь кажется. Если бы ты не начала трепаться, долго бы еще всех дурила, но держать язык за зубами ты не умеешь, вся в мать. Пошли посмотреть – и оказалось, что и сыночек не твой, и муж тебя только три года знает, появилась из ниоткуда, свалилась ему на голову и уговорила купить землю в Асташово. Не обвиняй меня в смерти мальчика, это ты им прикрылась, его кровь на твоих руках.

– Что вы несете? Какая Ефросинья, о чем вы говорите?

– Не придуривайся, надоело. Слушай внимательно: я даю тебе один час, чтобы снять проклятие. Нам нет дела, как это произойдет: начнется ли наша последняя жизнь или мы сгорим в пламени, рассыплемся в прах, упадем замертво, – нам даже нет дела, что произойдет с тобой. Хочешь жить вечно – живи на здоровье, а с нас проклятие сними.

– Что вы несете?

– Через час мы обольем тебя бензином и подожжем. А когда ты воскреснешь, сожжем еще раз, и это будет продолжаться, пока ты не снимешь проклятие. Тебя хоть раз сжигали заживо, Ефросинья? Меня – да, и страшнее ничего нет.

– Вы больная, вы абсолютно безумны.

Толпа говорила за сараем. Аня услышала, как кто-то скребется в дверь. Осмотрела пол, пытаясь найти нож, топор, хоть что-то, но взгляд наткнулся только на красную линию поверх опилок, будто разлитую кровь. Линия изгибалась и уходила куда-то за спину. Пална проследила за ее взглядом:

– Вокруг сарая еще один ведьмовской круг, даже не думай фокусничать.

Она встала и пошла к двери, навстречу голосам. Они шумели так, что казалось – внутрь сейчас ворвутся люди.

– Стойте! – закричала Аня. – Я все сделаю.

Пална обернулась, в ее глазах что-то мелькнуло – смесь страха и облегчения.

– У меня одно условие, всего одно, и я все сделаю. Вы отвезете Лешу и Льва в больницу. Они ни при чем, вы сами говорили. Отвезите их, докажите мне, что сделали это, что они в безопасности, не знаю, покажите фотографию, и я сниму проклятие.

Она не могла прочесть выражение в глазах Палны. На мгновение ей показалось, что та согласится, она почти в это поверила.

– Что, и правда привязалась к ним? – с усмешкой сказала Пална. – Все еще привязываешься к смертным. Не ожидала от тебя. Мы не торгуемся, если ты не поняла. Ты с нами не торговалась, и мы с тобой не будем. Я все сказала, у тебя один час.

Пална вышла из сарая навстречу толпе и захлопнула дверь. Снаружи все замолчали и слушали ее голос. Аня рвалась из веревок, но у нее не получалось ослабить их ни на миллиметр, столб трясло, с потолка сыпалась пыль.

12

Голоса снаружи стихли. Иногда к двери кто-то подходил, Аня слышала шаги и тяжелое дыхание, но, кто бы там ни был, входить он не собирался. Ей удалось вывернуть кисть, дотянуться до узла на веревке, и она скребла по нему без малейшего результата. Фонарик все еще лежал на опилках. Присмотревшись, она поняла, что находится не в сарае, а в чем-то, скорее напоминающем хлев: в тусклом свете угадывались перекладины загонов, но животных внутри не было.

На другом конце скрипнули доски. Аня подавила мысль, что снаружи к хлеву приносят бревна. Темнота начала шевелиться, но Аня не могла разобрать, действительно ли у дальней стены что-то движется или ей мерещится. Может, мыши – подумала она и стала скрести по узлу снова. От хлама на том конце хлева отделилось отчетливое темное пятно – слишком низкое для человека, слишком крупное для зверя.

Аня вжалась в столб, попыталась отодвинуться как можно дальше, но лишь разметала опилки под ногами. Нечто, пробравшееся в сарай, замерло, разглядывая девушку, и вдруг сорвалось с места и бросилось к ней. Аня вскрикнула, стала биться о столб, пытаясь вырваться из ловушки. Существо мгновенно пролетело хлев и, остановившись в круге света, оказалось девочкой. Белого порванного платья на ней больше не было – его сменила длинная черная одежда, на голове сидела шляпка с траурной вуалью.

Девочка поправила шляпку и села на корточки по ту сторону круга. Потрогала красную линию пальцем, проверила, остался ли на перчатке след.

– Синдерелла? – осторожно спросила Аня.

– Синдерелла умерла, ты сама не видела, что ли? – возмутилась девочка. – Ее злой человек с лестницы сбросил. Меня зовут Мирабель.

К двери вновь кто-то подошел, послышались шаги и приглушенные голоса. Девочка прижала к губам палец и зашипела:

– Тшш!

Когда голоса удалились, она сказала громким шепотом:

– Пална будет ругаться, если узнает, что я пришла! Даже не вздумай кричать опять!

– Я не буду, – шепотом пообещала Аня.

Девочка принялась ощупывать платье, перебирать складки черной юбки, проводя руками до самого низа, бормоча, что оно должно быть где-то здесь, но ни одного кармана у нее, похоже, не было. Вдруг она хлопнула себя рукой по голове, стащила шляпку и аккуратно поставила ее на пыльный пол.

– Синдерелла, ты видела Лешу или Льва? – тихо спросила Аня. – Ты знаешь, что с ними?

– Меня зовут Мирабель, я же сказала. Видела, они в машине лежат. – Девочка полезла рукой за шиворот, сняла с себя кулон на длинной цепочке и показала его Ане.

Он был странной геометрической формы: оправа не круглая, а прямоугольная, с перекладинами, образующими какой-то узор, но частично расплавившимися, обгоревшими и отвалившимися. Серый камень в центре кулона покрывали многочисленные трещины, замазанные белым.

– Я хотела тебе его отдать, возьми, – сказала девочка. – Вдруг поможет.

Она кинула кулон через красную линию к ногам Ани. Он упал почти без звука и, похоже, совсем ничего не весил, издалека выглядел как старинное украшение, а на деле был дешевой китайской бижутерией.

– Что это?

– Амулет Ефросиньи, – пояснила Синдерелла-Мирабель. – Она на поле его забыла, а я подобрала. Я не крала! Я взяла, чтобы не потерялся, хотела ей отдать, когда вернется. Там камешек рассыпался, я все кусочки нашла, спрятала и склеила их потом. Если бы я его не взяла, как бы она его потом искала, а так он у меня все время лежал.