Текст книги "Проклятая земля (СИ)"

Автор книги: Светлана Тюльбашева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Леша включил чайник, сразу выключил. Набрал стакан воды из-под крана. Напряженно прислушался к чему-то за окном. Аня прислушалась тоже, но ничего не услышала.

– Завтра камеры привезут – сможешь за ними в Тверь съездить? Хочу вокруг дома установить. Потом еще охранную компанию найдем, чтобы у нас была тревожная кнопка, нужно добавить охрану в бюджет глэмпинга.

Он сел рядом. Посмотрел на экран. Аня рассматривала фотографию, подписанную «семья Яковлевых», но женщина на снимке была похожа на графиню Астафьеву. Она или не она? Нет, не сходится, у графини самые младшие – дочери, сыновья постарше, а у этих младший сын и всего детей шестеро.

– Хочешь, я расскажу тебе, что случилось с Астафьевыми? – зловещим шепотом сказал Леша.

Аня посмотрела на мужа.

– Они умерли. Все до единого. А знаешь, что самое страшное? Мы тоже умрем. Но я надеюсь, не сегодня, хотя если я не начну спать, то до конца недели точно. Если что, я за кремацию и хочу, чтобы мой прах развеяли с корабля посреди океана под песню из «Титаника». В честь моей детской мечты стать капитаном. Только с кормы развеивай, с носа он тебе в лицо прилетит.

Аня закрыла глаза и подумала, что и правда пора спать. Она легла одна и мгновенно отключилась, но несколько раз просыпалась от шагов мужа над потолком. Мелькала мысль, что нужно подняться к нему, спросить, что он ищет, но она была такой уставшей, что не могла встать.

25

«Паранормальная Россия»

Из комментариев

Марина: Как-то с подругой залезли в усадьбу. Вечером забрались, походили, сели в одной из комнат, болтали, постепенно стемнело. Мы там пару часов провели, надоело уже, но на дороге была авария какая-то, пробка, торопиться некуда, сидим, пиво допиваем.

Разговаривали о работе, я к тому, что не о чем-то жутком, друг друга не накручивали. И пьяными не были, я полторы бутылки выпила, подруга за рулем, у нее вообще безалкогольное.

Резко холодно стало, но мы не обратили внимания, я подумала, ночь просто. Продолжаем болтать, и вдруг слышим тихий скрежет в соседней комнате, вроде камешек по полу проехал. Замолкаем, подруга шепотом спрашивает: «Есть здесь кто?» – а в ответ звук такой ритмичный, будто кто-то ботинком постукивает. Комнаты проходные, мимо нас зайти в последнюю невозможно, и еще полчаса назад там никого не было.

Мы переглянулись, вскочили и побежали. Ломились так, что я думала, либо с лестницы свалимся, либо от инфаркта умрем. А за нами кто-то шел следом и камешек по дороге пинал, будто в футбол играл. Знаете, бывает, мерещится, что рядом кто-то есть, но нам не мерещилось, мы обе это слышали и чувствовали. Кто-то появился в усадьбе после захода солнца. Мы на улицу выбежали и рванули через поле, а он остался в дверях и смотрел нам вслед. То ли не мог выйти за пределы дома, то ли не хотел.

26

В супермаркете было полно людей, вчерашние страхи казались дурным сном. В наушниках играла музыка, Аня катила тележку по длинному проходу, кидала в нее продукты, пыталась дозвониться до свай. Те должны были приехать еще вчера, но не приехали, и теперь Дмитрий, их персональный менеджер, главное конкурентное преимущество компании «Свайный мир», по мнению копирайтера, не брал трубку. Музыка прервалась на гудки. Нет, все еще не отвечал.

Она решила, что купит кофе в небольшом корнере на углу торгового центра и немного посидит на улице. Провинциальная Тверь казалась центром цивилизации: столько людей, вещей, света, пикают товары на кассе, тележки шуршат колесами, сотрудник тащит к стеллажу поддоны с молоком – мир не замер, как в Асташово, он движется и звучит.

Аня пробила продукты с некоторым сожалением, отнесла пакеты в машину, положила в багажник рядом с большой коробкой с видеокамерами, вернулась и взяла кофе. Сидела на скамейке, рассматривая прохожих и людей. Увидела очень красивого лабрадора, вспомнила, как мечтала завести собаку. Ну какая еще собака, кто будет за ней сейчас следить. Может, ближе к осени она возьмет щенка, а когда он подрастет, будет с ним бегать по лесу. Лабрадор решил подойти, будто прочитав ее мысли, Аня потянулась, чтобы погладить, хозяин дернул за поводок.

Позвонила сваям еще раз, не дозвонилась, выкинула стаканчик, села в машину и поехала домой. От недосыпа кружилась голова. Она решила, что вдоль усадьбы она больше не бегает, «Паранормальную Россию» не открывает. Леша прав, если долго об этом думать, начинает ехать крыша. Что случилось с семьей Астафьевых? Они умерли, и непонятно, почему это ее должно волновать. Ее должны волновать сваи, которые взяли предоплату и не берут трубку.

У дома «Мед и пирожки» она остановилась, потопталась у калитки, не нашла звонка, зашла во двор и постучала в дверь. Над Асташово висели облака, пустынная дорога уходила в лес. Как они живут, чем занимаются. Наверное, все ездят на работу в Тверь. Пална не открывала, хотя ее машина стояла во дворе. Пирожками опять же не пахло – может, куда-то ушла. Если она мед еще продает, наверное, где-то поблизости пасека. Аня пожала плечами и пошла обратно, значит, в другой раз купит пирожки. С утра бегать пойдет и забежит, нужно будет деньги не забыть.

Она уже садилась в машину, как боковым зрением увидела, что в доме напротив что-то мелькнуло. Повернула голову и на секунду увидела в окне ту же самую девочку. Вздрогнула и отшатнулась, прижавшись спиной к раскаленной дверце. Этот дом выглядел нежилым, разросшийся палисадник вскарабкивался на крыльцо по деревянным ступенькам, подбирался к окнам. Аня сделала несколько шагов к заброшенному дому, почувствовала, как нарастает тревога, начинает колотиться сердце.

– Анечка, здравствуйте! Вы что-то хотели?

Она вскрикнула и обернулась. На крыльце стояла Пална все в том же цветастом халате и в платке на голове. Увидев испуг девушки, она ахнула:

– Опять сына потеряли?

«Господи, – подумала Аня, – соседи считают нас маргиналами, которые не следят за ребенком, все время его теряют, возможно, пьют, а потом носятся по всей деревне с выпученными глазами. Интересно, что еще тут про нас думают».

– Нет-нет, все хорошо, Лев с папой. Извините, а кто живет в этом доме? – Она показала рукой на заброшенный дом.

– Гончаровы раньше жили, но они в город переехали. Вы хотели что-то, стучали? Извините, сразу не открыла, занята была.

– Я пирожки хотела купить, но уже почувствовала, что запаха нет.

– Ой, не пекла сегодня, знала бы, что зайдете, – испекла. Хотите, завтра напеку?

– Ради меня одной, наверное, не надо, но, если будете печь, я бы купила. – Аня посмотрела на заброшенный дом, остававшийся темным и безжизненным. – Ладно, – сказала она. – Спасибо, я пойду. – Села в машину под внимательным взглядом Палны и уехала домой.

27

Брикет мороженого растаял, продукты покрылись липким молоком. Аня высыпала их в раковину, принесла из багажника коробку с видеокамерами, положила на стол. Мужики и Лев работали на улице, по всей видимости не заметив ее долгого отсутствия. Она не пошла здороваться, хотела побыть одна. Встала у раковины и смывала мороженое с кофе, риса и макарон, вытирала мокрые пачки полотенцем, аккуратно складывала их в шкафчик. Вообще запасы должны лежать в кладовой, но сначала ее нужно разобрать и привести в порядок.

Вдруг ее осенило – геотеги. Если кто-то видел в усадьбе или в деревне странную девочку, она могла появиться на фотографиях. Аня бросила полотенце, села на диван и стала искать фотографии из Асташово. В основном на них была усадьба, на некоторых – поля. Что-то привлекло ее внимание, она отмотала назад. На снимке был угол их дома, еще до покупки. Знакомые занавески, старая печь, которую они снесли. Она открыла аккаунт.

Акварельные рисунки, пейзажи деревни, наброски усадьбы, их дом, это точно их дом до ремонта, все такое узнаваемое, но при этом совсем другое. Рыжеволосая девушка. «Кать, ты когда к нам в Питер приедешь?» Она листала фотографию за фотографией, девушка почти ничего не писала, лишь добавляла теги. Открыла последнюю со свечкой: «Прощание с Катериной состоится…»

Вид из окна спальни. Через деревянную раму с облупившимися кусочками белой краски видно поле и кусочек реки. Одна из немногих подписанных фотографий. «Переезд в Асташово – лучшее решение в моей жизни». Посмотрела на дату – за десять дней до похорон. Пролистнула выше, к фотографии со свечкой. На крыльце послышались шаги, она убежала в ванную. В дом зашли, кажется, все.

– Ань, ты здесь?

– Я в ванной, – крикнула она. – Все хорошо!

– О-о-о, камеры, класс.

Она стала просматривать все фотографии подряд – ничего, ничего особенного, только светлые акварельные рисунки.

– Фильм снимать будем? Или это чтобы подсчитать, кто больше работает? Вась, когда я отворачиваюсь, ты не работаешь, не думай, что я не замечаю.

– Да это для безопасности, вокруг дома хочу повесить. Но, кстати, хорошая идея про фильм, давайте одну камеру повесим над полем, я потом смонтирую ролик, как глэмпинг строился.

– Знаменитыми станем, прославимся на весь интернет.

– А то нам славы мало. Лех, ты не узнал, можно ли снести этот форум, чтобы не лазили больше идиоты в усадьбу?

Аня открыла профиль Катиной подруги, писавшей уточнения, где будут поминки. Такая же молодая, красивая девушка, но последние месяцы почти ничего не писала. «Приглашаю всех на выставку последних работ потрясающей художницы Катерины Игнатенко. Нам стоило таких трудов…»

– Камеры так себе, угол, похоже, маленький. Лех, тебе не хватит этого на весь периметр.

В комментариях спрашивают, что случилось с Катей. «Она покончила с собой, – отвечает подруга. – Я не готова это обсуждать, извините».

– Я временно купил, потом охрану нормальную подключать будем. Не знаете, кстати, хорошее агентство, которое по этому району работает?

– Не, у нас воровать нечего, не интересовались. Но можем поспрашивать.

Шум машины, кто-то с грохотом подъезжает к дому. Судя по звуку – грузовик.

– Ань, ты не поверишь, кто к нам приехал! Сваи! У нас есть сваи! Ура, мужики!

Галерея с примерами работ с выставки. Аня начала листать. Маленькая девочка в старинном платье в конце коридора усадьбы. Маленькая девочка на берегу реки. Маленькая девочка стоит в спальне и смотрит на спящую рыжеволосую девушку.

28

«Паранормальная Россия»

Из письма Л. С. Астафьевой М. С. Алексееву, 1904 год

Милый друг,

Получила Ваше письмо и сразу бросилась отвечать, почувствовав, как Вы взволнованы. Поражена, что Вы слышали эту историю, видимо, никакое расстояние сплетням не помеха. Николай шутит: в Асташове чихнешь – в доме Мещерских уже обсуждают. А. М. не может успокоиться, столько лет прошло, а наша семья не дает ей покоя. Только представьте, как было бы славно, если бы она нашла себе занятие по душе, а не обсуждала целыми днями других.

Конечно же, это всего лишь сплетни, и я знаю, как они появились.

Около месяца назад Эдуард Семенович отчего-то нервничал. Я заметила это за завтраком, но сперва не придала значения, в ту ночь была ужасная гроза, я плохо спала, подумала, что и он тоже. Но после завтрака он доложил Николаю, что, по словам горничной, ночью на поле крестьяне до смерти замучили девушку, обвинив в ведьмовстве. Я вспомнила кошмар, приснившийся мне ночью, и на мгновение поверила, что это был не сон, а дурное предчувствие.

Николай, Э. С. и К. отправились на поле, на котором якобы все произошло, и обнаружили, что оно сгорело. С тяжелым сердцем они пошли вглубь, однако не нашли следов костра: ни углей, ни веток, ни бревен. Возможно, поле кто-то поджег, однако мне в это не верится: крестьяне не стали бы жечь землю, которая их кормит. Николай согласен со мной, он полагает, что во время грозы в поле попала молния, и это большое везение, что огонь не дошел до деревни.

Больше они ничего не нашли: ни крови, ни тем более тела. Николай вернулся в усадьбу, и мы долго обсуждали эту странную историю.

В Асташове действительно незадолго до этого скончались две женщины: одна от долгой болезни, вторая во время родов. Я полагаю, кто-то связал естественные смерти женщин с грозой и последовавшим за ней пожаром, распустил слухи, А. М. раздула их, и они долетели до Вас.

Вы знаете, меня сложно заподозрить в либеральных взглядах: я слишком хорошо знаю деревню, чтобы питать иллюзии насчет крестьян. Однако не думаю, что асташовцы действительно могли растерзать девушку и тем более не оставить при этом никаких следов.

Волноваться решительно не о чем, у нас все хорошо.

Поспела вишня, вкусная в этом году невероятно, жаль, Вы не можете приехать. Настенька недавно начала вставать, она смешная, милая, у нее глаза нашей матери, Вы бы мгновенно ее полюбили. Анна вовсю разговаривает и становится маленькой леди. Николай учит Мишу ездить верхом. Глядя, как уверенно он держится в седле, я все время вспоминаю Вас, помните, как Вы сели и сразу умчались вдаль?

Как поживает Натали? Как Вы сами? Расскажите мне все. Страшно по Вам скучаю.

Всегда Ваша,

Люси

II
Ведьма из Асташовá

1

В нашей деревне жила семья Молотовых, очень богатая. У них был двухэтажный дом с резными наличниками дивной красоты и стеклянными распахивающимися окнами, они мастера себе выписали аж из Владимирской губернии. Десять лошадей, двадцать коров, сотня овец, в деревне говорили, что, если много трудиться, можно стать как Молотовы.

И жили бы они долго и счастливо, но не повезло им со старшим сыном: родился лентяем. Малышом еще был – работать не хотел: поведут за ягодами – все детишки по корзине соберут, а у него и лукошка не наберется. Попросит его мать подкормить ягнят – он овса положил, а хлеба не накрошил. Скажут ему – сбегай проверь коров, он вернется, соврет, что проверил, а потом окажется – у коровы нога в веревке запуталась. Как отец его ни воспитывал, лучше не становилось. Все мужики пойдут на сенокос, а он косит, только когда на него смотрят. Ничего не помогало, родился таким.

Порой я пытаюсь понять, что моя мать думала обо мне. Вспоминаются разные истории, и в них можно увидеть как одно, так и другое, а в целом не разберешь. С годами я пришла к выводу, что бессмысленно гадать, поскольку, представляя себя на ее месте, неизменно приписываешь ей слишком много человеческого. Но она не была человеком. Не в полной мере.

Я помню время, когда она меня любила. Мы подолгу бродили вдвоем по лесам и полям, я маленькая была, года два. Она учила меня собирать травки, говорить с животными, наблюдать за ветром. Помню ее длинные рыжие волосы, развевающийся на ветру сарафан, амулет на шее. Она казалась мне самой красивой женщиной на свете и, пожалуй, такой и была.

Она говорила: «Почувствуй, как сила поднимается из земли и течет через тебя». Я говорила, что чувствую, – врала, потому что она радовалась, услышав это. Под ее рукой ветер менял направление, трава выгибалась в другую сторону – я смеялась, думала, это такая игра.

Мать садилась на корточки, смотрела на меня и говорила: «Ты будешь самой могущественной ведьмой на свете». А я даже не понимала, что такое ведьма, меня больше интересовал раскачивающийся на ее шее амулет с красивым камушком. Она улыбалась, брала его в руку, говорила: «Тебе нравится? Он принадлежал твоей бабушке, а до этого прабабушке, а до этого ее матери. С него все началось, и с ним все закончится».

Сейчас кажется, я уже тогда понимала, что мы отличаемся.

У каждой женщины в нашем роду рождалась ведьма могущественнее, чем она сама. Каждая умирала, когда дочери исполнялось четырнадцать. Земля не выдерживала обеих и забирала ту, что слабее. Так было всегда до меня.

Те светлые годы, когда мать улыбалась, пролетели быстро. Когда мне исполнилось пять, она изменилась. Часами заставляла меня сидеть за столом перед горящей свечой, требовала погасить огонь. От ее злости свистели и лопались дрова в печи, вода бурлила, ветер колотил в окно. В ярости она била меня, чем попадется под руку.

«Ты сосуд, через который идет сила земли, ты самая могущественная ведьма на свете», – повторяла она снова и снова, хотя и сама уже все поняла, просто отказывалась признать.

Старший сын Молотовых родился лентяем, ее дочь – обычной девочкой, и ничего с этим не поделаешь. Только у них было шестеро детей, а у матери – я одна. Когда мне исполнилось четырнадцать, она продолжила жить, став единственной ведьмой нашего рода, пережившей совершеннолетие дочери. Земля выдержала нас обеих, потому что я была никем.

Молотов сына выгнал потом. Тот скитался по деревням, попрошайничал, пока не сгинул. Меня мать не выгнала. Может, любила.

2

Маленькой я не понимала, что значит «ведьма». Видела, как соседи приносят нам еду и вещи, смотрят странно, не как на других. Все это я объясняла маминой неземной красотой. Впрочем, меня больше интересовали другие вопросы. Почему у меня нет ни братьев, ни отца. Почему у нас нет животных. Последнее меня особенно расстраивало; как-то я спросила, почему мы не заведем хотя бы лошадь, мать ответила, что слишком много мороки.

Нас называли ведьмами, но смысл этого слова открылся мне позже.

Однажды у нашей хижины остановилась огромная черная карета с колесами, отделанными золотом. Я выбежала во двор, рассматривала молодых сильных коней с длинной расчесанной гривой и блестящей кожей, совсем не похожих на деревенских.

Из кареты вышел человек в темном сюртуке и шляпе. Он курил папиросу через длинный мундштук, и от него приятно пахло, не как от мужиков. Ему нужна была моя мать.

– У хозяйки единственный сын заболел, и с каждым днем ему все хуже, – сказал он. – Прошу, поедемте с нами, она заплатит, сколько скажете.

Сначала она отказалась, и это удивило не только меня, но и мужчину в шляпе, он стал уговаривать, все повторял, что хозяйка велела без нее не возвращаться. Поколебавшись, мать согласилась, и нам позволили сесть в карету.

Мы ехали долго, очень долго, через поля, леса, мосты и холмы. Я отдернула шторку и смотрела в окно, это был один из лучших дней моего детства. Мужчина курил одну папиросу за другой и старался не встречаться с матерью взглядом, казалось, он чего-то боится и мечтает, чтобы эта прекрасная дорога побыстрее закончилась. Мать же молчала и смотрела куда-то себе под ноги, пока мы не въехали в город. Тогда она взяла меня за плечи, силой оторвала от окна и сказала:

– Тебе нужно учиться. Внимательно наблюдай, запоминай все, что я делаю и говорю, каждую деталь. Чувствуй, как течет сила и меняется воздух.

Дом был гораздо больше, чем у Молотовых, даже больше, чем у Астафьевых, живших недалеко от нас, но к тому дому нам и близко подходить не разрешалось. Слуга в черном костюме распахнул перед нами двери и поклонился, мать и бровью не пошевелила, будто не заметив, а я смотрела на него, открыв рот.

В гостиную сбежала по лестнице барыня в пышном платье. Она обмахивалась веером, часто моргала и тараторила, схватила мать за рукав сарафана, та брезгливо отдернула руку. Барыня испуганно отшатнулась и продолжила что-то говорить.

Мы поднялись на второй этаж. Этот дом был длинный, как вся улица в Асташове, но внутри совсем не было людей, только в одной из комнат оказалась маленькая девочка с золотыми кудряшками, к груди она прижимала куклу, похожую на нее саму. Девочка широко открыла глаза и уставилась прямо на меня, я улыбнулась ей и помахала, но потом заметила, что она смотрит на мои ноги. Я опустила глаза и увидела свои грязные босые ступни, выглядывающие из-под серого платья. Барыня крикнула на девочку, та спряталась за ширму.

Мальчик лежал в последней комнате в горе простыней, подушек и одеял. Я думала, подушки есть только у Молотовых, но в этой семье их было гораздо больше, и какие красивые. В комнате отвратительно пахло, несмотря на роскошное убранство. Я подошла к кровати и посмотрела на спящего мальчика.

– Отойди и сядь на стул, – бросила мне мать.

Барыня заплакала и начала что-то говорить.

– А вы убирайтесь и дверь закройте. Никого сюда не пускайте и сама не заходите, я сама вас впущу, когда закончу. Духи овладели вашим сыном, когда я выгоню их, они набросятся на первого увиденного человека.

Мы остались одни, мать напомнила, что я должна внимательно наблюдать и запоминать. Она встала рядом с кроватью и вытянула руки над мальчиком. Вскоре в комнате похолодало. Стекло задрожало от ветра, паркет покрылся льдом и стал трескаться. Окно распахнулось само по себе, я вцепилась в стул обеими руками и тряслась не то от страха, не то от холода. Солнце погасло, вместо дня наступила ночь.

Мать стояла над мальчиком и будто не замечала происходящего, камень в амулете на ее шее светился синим. Я хотела ее позвать, но от ужаса не могла вымолвить ни слова. Что-то невидимое трогало меня за волосы и шею, пальцы у него были длинные и заканчивались острыми когтями. Я зажмурилась, но так становилось только страшнее, и когда я открыла глаза – увидела, как когти скребут по стене за кроватью, оставляя глубокие борозды.

Тело мальчика поднялось над кроватью, простыни и одеяла соскользнули, и он парил в воздухе, оставшись в длинной белой рубашке. Мать пела, я не могла разобрать ни слова. Наконец, из мальчика вылетели черные тени. Его безжизненное тело рухнуло на кровать, а тени стали клубиться и в ярости летать по комнате. Мать схватила их и вышвырнула в окно. То сразу захлопнулось. Наступил день.

Солнце светило как раньше, в комнате было тепло, и только борозды от когтей на стене и треснувший паркет говорили, что все это мне не приснилось. Мальчик порозовел и открыл глаза. Мать распахнула дверь, внутрь вбежала барыня и бросилась к сыну. Она плакала и обнимала его, а он растерянно смотрел на нас и не понимал, что произошло.

Мы прошли к выходу по галерее из комнат. В одной из них барыня вдруг зашла за ширму и через мгновение вернулась с фарфоровой куклой. Она протянула ее мне.

– Моей дочери ничего от вас не нужно, – сказала мать и отодвинула ее руку, но, посмотрев на мои молящие глаза, сжалилась. Я схватила куклу и прижала к себе.

Мы пошли дальше, казалось, в доме нет никого, но иногда из-за закрытых дверей доносились шорохи. Люди прячутся, они боятся духов – поняла я. Барыня все повторяла, как она благодарна и что готова отдать все: золото, серебро, колье, жемчужные сережки. Я рассматривала куклу и думала, что мы уже получили достаточно.

Почти в дверях мать остановилась, повернулась к барыне и сказала:

– Не нужно мне ни золота, ни серебра, ни драгоценностей. Не возьму ничего сейчас. Но однажды к вам придет женщина с моим амулетом, попросит вас о чем-то, и вы немедленно и безоговорочно сделаете это. А откажете – пощады не ждите, духи поднимутся из преисподней, сотрут весь ваш род с лица земли, и никто не сможет остановить их. Мне нужно одно желание. Ничего больше.

Барыня растерянно закивала.

– Да будет так, – усмехнулась мать, и на мгновение в комнате стало чуть холоднее.

Домой мы возвращались в той же карете, но теперь у меня на коленях сидела фарфоровая кукла с золотыми волосами.

3

Когда я была маленькой, мы жили в хижине на холме, чуть поодаль от Асташова. Наши прародительницы жили там еще со времен, когда люди нападали на ведьм: со двора открывался вид на всю деревню, а сзади был густой лес, и, если кто-то поднимался по холму, мы сразу это замечали. Мне нравилась хижина, поляна перед ней, лес рядом, только за водой ходить было тяжело.

Однажды в Асташово пришла страшная болезнь.

Все началось с детей, они стали красными и горячими, как тот мальчик в богатом доме, плохо дышали и постоянно кашляли. Вскоре заболели и бабы. У Ивановых умер младший сын, у Кузнецовых – дочь, у Егоровых – две дочери, у Молотовых – тетка, у Кирилловых – младенец.

Я целыми днями сидела перед свечой и пыталась погасить ее взглядом, ничего не получалось, мать злилась. В деревню спускаться мне не разрешалось, мы знали – там поселилась смерть.

Посевная была в самом разгаре. Болезнь распространялась как пожар, кашлять начали и мужики, да как кашлять – с кровью и мясом, задыхаясь, пытаясь выхаркать внутренности. Паника началась, когда Торшин упал в поле и не поднялся.

На мне не было живого места от синяков, я изо всех сил пыталась угодить матери. Свеча продолжала гореть. Целыми днями в хижину ходили люди, они задыхались, закрывали сочащиеся кровью рты рукавами и умоляли помочь. Сулили отдать скот, деньги, все, что у них было, – мать отказывала.

Кириллов и Шелепин умерли.

Перед хижиной собрались все соседи, которые еще могли ходить.

– Что ты хочешь от нас? – спросили они. – Скажи, что тебе нужно, и мы отдадим все.

Она ответила:

– Вы построите мне дом с колодцем и баню, прямо в деревне, недалеко от реки, и каждый день на протяжении года будете приносить молоко, яйца, кур и все, о чем попрошу.

Обессиленные соседи только рукой махнули. Когда они ушли, мы отправились в лес, собрали травки, корешки, ягоды, принесли воды из ручья. Мать развела костер и варила зелье, а мне позволила сидеть рядом и наблюдать. Она говорила что-то, кидая травы в котел, и я пыталась повторять, но только ее злила:

– Сила не в заговоре, она в земле, а ведьма лишь сосуд, через который сила выливается. Если ты не чувствуешь силу, то не можешь ею управлять и никакие слова не помогут.

– Я чувствую. – Соврала, как всегда.

Готовое зелье мать налила в ведро, велела отнести соседям, дать каждому зачерпнуть – много не нужно, достаточно пары глотков. Со мной она не пошла, сказала – пусть видят, что я принесла им лекарство.

Ведро было тяжелым, двумя руками несла, медленно ступала шаг за шагом. Оно било по ногам, по коленкам текла кровь. Иногда зелье выплескивалось, я оборачивалась – видит ли мать.

После долгих дней и ночей над свечой я впервые спустилась в деревню. Жутко там было: все попрятались, улица опустела, слышны стоны и тяжелый кашель. Я шла от дома к дому, соседи зачерпывали зелье и смотрели с таким восхищением, будто видели не меня, а мою мать. Понадобилось четыре ходки, чтобы обойти все дома, и это было тяжело, но я ходила бы вечно. Ни до, ни после я не чувствовала себя такой важной.

Вскоре люди пошли на поправку, болезнь отступила. Летом нам построили новый дом с баней и колодцем. Я радовалась, что теперь мы живем в деревне как все, и только повзрослев, задумалась – а сама ли пришла та болезнь или мать просто хотела переселиться в деревню.

4

На исходе лета земля опустела, если встать на цыпочки, можно было увидеть берег реки. Я испекла хлеб, подмела пол, постирала одежду, отпросилась у матери и пошла по полю, собирая высокие травинки, чтобы скрутить из них лошадку.

День был жаркий, хотелось залезть в воду, но мать строго запретила купаться одной. Я села у реки, опустила ступни в воду и крутила колоски. Солнце жгло спину, волосы намокли, прилипли к шее. За мной высился обрыв, а за ним начиналось огромное поле, упирающееся в дома, впрочем, с берега их не было видно.

Неожиданно послышались голоса, я обернулась. На краю обрыва стояли дочери Ивановых. На приветствие они не ответили и молча спустились по тропинке. Сначала я обрадовалась – у меня одной в деревне не было ни братьев, ни сестер, и я завидовала детям, которые играют вместе.

Сестры подошли ко мне. Я показала им травинки и улыбнулась, хотела поделиться, хватило бы еще на одну игрушку.

– Смотрите, ведьма, – сказала старшая из них. Лет девять ей было.

Я не почувствовала угрозы: мать тоже называла меня ведьмой, и в этом не было ничего плохого. Мы могли поиграть в прыгунью или в котел, они часто играли, но меня никогда не звали. Но вдруг я увидела, что младшая сжимает в руках фарфоровую куклу с золотыми волосами, которую мне подарила барыня.

– Откуда у вас моя кукла? – спросила я.

– Она наша, а не твоя.

Но она точно была моя, я видела, что ее платье зашито снизу, в точности как у моей. Сама порвала, сама зашивала. Я вскочила на ноги и потянулась к кукле. Младшая сделала шаг назад. И тут старшая сказала:

– Давайте лучше искупаемся.

– Мне нельзя, – ответила я.

– Почему?

– Мать запретила.

– А почему, ведьмы же не тонут.

Я не знала почему – запретила, и все. Никогда не задумывалась, может ли мать утонуть в реке, почему-то казалось, что вряд ли. А мне купаться одной было нельзя. Я давно понимала, что отличаюсь от матери, что вижу мир иначе, что не чувствую силу, о которой она все твердила, но впервые произнесла это вслух:

– Может, я не ведьма.

– А вот и проверим, – улыбнулась старшая. – Утонешь – не ведьма, не утонешь – ведьма.

Тогда я все поняла и устремилась к обрыву, но средняя схватила меня за край сарафана и сбила с ног. Они за руки потащили меня к реке. Я отбивалась как могла, попала ногой в живот младшей, та вскрикнула и выронила куклу, сумела вскочить, но они снова меня поймали, толкнули прямо в реку, а потом зашли туда сами.

Старшая держала меня за волосы.

– Помогите мне, – сказала она, – посмотрим, ведьма или нет.

Они начали меня топить. Я дралась изо всех сил, выдирая волосы с корнем, оставляя окровавленные пряди в их руках, но их было трое, и мое лицо оказывалось под водой снова и снова. В глазах потемнело, я пыталась сделать вдох, вода заливалась в рот, было невыносимо больно, казалось, грудь разрывается изнутри.

Я плакала и молила их перестать, но они только смеялись, впав в странный жестокий раж, словно кошки, играющие с мышкой. Я слышала, как они повторяют про ведьму, не видела уже ничего, чувствовала, как теряю сознание. И тогда все закончилось.

Сестры исчезли, а подо мной появилась тропа из песка и камешков. Перед глазами плыли красные пятна. Я побежала к берегу, у обрыва подняла голову. Наверху стояла моя мать, будто не замечая меня, и смотрела куда-то вдаль. Я обернулась. Река расступилась в центре и обнажила дно, слева и справа бурлили высокие стены воды, и в них захлебывались дочери Ивановых.

Вода забила мне уши, я ничего не слышала и только видела, как те открывают рты в беззвучном крике, и их красные, перекошенные от ужаса лица то всплывают на поверхность, то скрываются под водой. Сестры тонули, и это было так страшно, что я перестала их ненавидеть. Хотела попросить мать перестать, но не могла вымолвить ни слова.

У матери было совершенно равнодушное выражение лица.

Наконец все закончилось. Старшая и средняя исчезли под водой, их нашли ниже по течению двумя днями позже. Младшая сумела выбраться, лежала на берегу, открывала рот, будто пытаясь сказать что-то, но вместо слов из нее лилась вода вперемешку с кровью. Потом она упала на песок и замолчала навсегда. На поверхности успокоившейся реки плавала кукла с золотыми волосами.

Мать повернулась и пошла в дом, так ничего и не сказав. Я побежала за ней.

Вечером к нам пришел Иванов и молил о прощении за то, что не уследил за дочерьми. За ним потянулись другие, несли еду и подарки. Я дрожала на печке и вспоминала, как шевелились губы младшей сестры. Правда ли она хотела сказать что-то или лишь билась в агонии.