Текст книги "Проклятая земля (СИ)"

Автор книги: Светлана Тюльбашева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Почему призрак убивает детей четко от младших к старшим. Почему убийства происходят только летом? Почему убийства детей происходят с интервалом в год? Никогда не слышал о призраках с графиком и планом убийств не говоря уже о призраках которые прятали бы тела своих жертв. А как иначе вы объясните что останки графа, графини и их слуги так и не были найдены.

Лично я из-за этих вопросов склоняюсь к версии о маньяке, однако пишу этот пост специально, чтобы услышать ваше мнение, возможно, у вас есть теории. И сразу скажу: – да, есть еще версия о родовом проклятии – призрака никакого не было, ведьма перед смертью произнесла некие слова и прокляла Астафьевых. Но ведь тогда возникает еще больше вопросов. Что за проклятие начинает действовать только спустя полтора года??

VI
Ведьма из Асташова

1

В тот вечер мне сон приснился, будто лежу я, свернувшись клубочком, на полу хижины, вдруг дверь открывается, а за ней – тьма непроглядная. И выходят из нее моя мать Авдотья, ее мать Прасковья, прабабушка Ефросинья, Акулина, Марфа и Василиса. Лица у них похожие – злые-злые, они встают полукругом, смотрят на меня с отвращением, как на бродяжку, забравшуюся без спроса в их дом.

– Кто разрешил тебе быть здесь? – брезгливо говорит Акулина, у нее нет правого глаза, глубокий шрам тянется через нос и щеку – плетью ударили. – Это наш дом, ты – не наша.

Она смотрит на мою мать, та пожимает плечами, не зная, что ответить.

– Ты назвала моим именем эту девицу? – Бледные губы Ефросиньи не шевелятся, но от ее мыслей пол начинает дрожать.

Мать кажется меньше рядом с этими женщинами, она смущена и напугана.

– На ней наш амулет? – Василиса смеется, ее лицо дергается, скачет, меняется с женского на детское, мужское, звериное; перед смертью она приняла облик своего палача, он обезумел, глядя на собственные муки. – Авдотья, почему на ней наш амулет?

Я вжимаюсь в пол, пытаясь зарыться, спрятаться, а они подходят все ближе.

– Беги, – говорит моя мать.

– Беги! – кричит Настасья, и я просыпаюсь.

В хижине осталась только пыль да сгнившая лавка, в паутине над потолком копошился паук. Передо мной на коленях сидела Настасья, она запыхалась, платок сбился, золотистые пряди падали на лицо. Она трясла меня за плечи и сбивчиво тараторила:

– Беги, они убьют тебя, беги! Лошади умерли, я подслушала, мне нельзя, но я слышала, Таисия говорила с моим отцом.

– Я знаю, что лошади умерли, – ответила я. – С неделю назад еще.

Хижина стояла высоко, но вонь от могильника чувствовалась и здесь. Я вспомнила, что зашла сюда после похорон матери, всего на минуту прилегла – и заснула.

– Да не те лошади, – закричала Настасья. – Молотовы двух привезли вчера, и они ночью захворали, а под утро упали и пеной истекли. Таисия говорит, раз ведьма мертва, а падеж продолжается, значит, Господь требует наказать ведьмину дочь. Они убьют тебя – беги из деревни!

Она подошла к двери, с опаской выглянула наружу – не видит ли кто, юркнула в лес и побежала домой, но не вниз, а вбок, прячась за деревьями, чтобы вернуться с другой стороны, пока никто не заметил ее отсутствия.

С холма деревня была как на ладони. Одинаковые домики с коричневыми крышами, двухэтажный дворец Молотовых на их фоне выглядел великаном. Солнце висело уже низко. На единственной улице не было никого: время позднее, все ложатся спать.

Пошла бы в лес – кто знает, как все сложилось бы, но тропинки вели в Волошино, а мать сказала не заходить туда: поймают и отдадут обратно. Она говорила идти в город, по ту сторону реки. Сейчас думаю, лучше бы в лес убежала и там спряталась, задним умом все крепки.

Я спустилась по холму так быстро, как могла, пробежала по пустой улице, тихо заскочила в дом, закрыла засов. Сердце колотилось, я прижалась к двери, ожидая услышать голоса, но над деревней висела ставшая привычной мертвая тишина – ни лая собак, ни ржания лошадей. Я схватила котомку матери, бросила туда два сарафана, шаль, лапти, гребень, шкатулку с серебром. Кошелек с золотыми монетами к телу примотала. Подумав, взяла зеленое платье матери, положила тоже: в городе к знатным людям пойду помощи просить – не в деревенском же идти сарафане.

Несколько раз я подходила к двери и прислушивалась, нет ли там кого, но с улицы не доносилось ни звука. Еды совсем не было, хлеба несколько дней не пекла. Я нашла горсть орехов, пересыпала в мешочек, грибы сушеные в другой, во флягу воды набрала.

Не знаю. Когда я вспоминаю тот вечер, мне кажется, я все еще не верила, что они убьют меня, несмотря на предсказание матери, несмотря на слова Настасьи. Это были люди, которых я знала, сколько себя помню, единственные, кого я вообще знала. Люди злые жили там, в чужих городах и деревнях, а в Асташове жили свои. А может, все я понимала, предчувствовала, просто с тихой обреченностью ждала конца. Сейчас уже не разберешь, где правда, столько лет прошло.

Начинался закат. Я поправила платок, помолилась, надела котомку на плечи, вышла из дома и побежала по двору назад – к реке. Уже у задней калитки я услышала голоса, обернулась и увидела, что к дому идет толпа. Впереди шла Таисия Молотова, заметив меня, она закричала:

– Держите ее!

И тогда я побежала.

2

Ты будешь бежать, но убежать не сумеешь», – предрекала мне мать. Котомка колотила по спине, лямки соскальзывали на локти, я сбросила ее на поле. Ноги путались в длинной юбке, та цеплялась за рожь. Тропа должна была вести вниз к реке, но вместо этого поднималась наверх, земля выгибалась, пыталась остановить меня.

В груди кололо, я задыхалась, попыталась кинуться в сторону, к лесу, надеясь спрятаться там, но трава была так высока, что я стала двигаться еще медленнее. Сквозь звон в ушах я слышала топот преследовавших меня людей.

Мне удалось выбежать к обрыву над рекой, на небольшую поляну у опушки леса. Сердце колотилось так, что казалось, сейчас разорвется на части. Я посмотрела на темную воду внизу, я умела плавать, пусть и плохо, но смогла бы переплыть реку, если бы позволил водяной. Вода бурлила, закручивалась воронкой – не переплыть.

В следующее мгновение на поляну выбежали все.

Первой была Таисия Молотова, ее волосы растрепались, лицо покраснело, руки сжались в кулаки. Следом ее муж Никодим, держащий топор. Тихон и Егор с вилами. Любовь Иванова. Четверо Кузьминых с ножами. Анисим, Терентий, Фрол. Люди вылетали из пшеницы один за другим, останавливались, обходили меня, вставали в полукруг.

По ту сторону реки солнце садилось за лес. Мне некуда было бежать, да я и не смогла бы. Асташовцы замерли, не понимая, что делать дальше. Кто-то смотрел на меня с сочувствием, кто-то – с сомнением, Таисия – с ненавистью.

– Мы годами прислуживали дочери дьявола, – закричала она, сделала шаг вперед и обернулась к толпе. – И за это Господь покарал нас! Он требует смыть ведьмовской кровью наши грехи.

Я схватилась за амулет на шее и крепко его сжала.

– Вы знаете, что она – не человек, она нечисть, дочь ведьмы и дьявола. Пока она жива, нам не заслужить прощения. Наши животные будут гибнуть, дети – голодать, поля перестанут приносить урожай. Мы позволили ведьмам жить на нашей земле и за это были наказаны.

Люди согласно закивали. Острые края амулета вгрызались в кожу, я почувствовала, как рука стала горячей и влажной.

– Это неправда! – закричала я. – Я человек! Вы знаете меня с самого рождения, я не такая, как моя мать! Я – не ведьма! Вы все это знаете!

Таисия медленно пошла ко мне, ее муж с топором держался позади, Фрол и Тихон с вилами заходили с боков, ненависть искажала их лица, они будто стали другими людьми. Каждый смотрел по сторонам и ждал, кто ударит первым, я хотела сказать что-то, но понимала, что ни одно мое слово не будет иметь значения.

Я взглянула на лес и увидела, как деревья двигаются, встают сплошной стеной. Леший потерял всех зверей и не собирался помогать дочери ведьмы, виноватой в этом. Посмотрела на реку: вода бурлила, закручивалась воронкой. Рыба погибла, водяной не собирался помогать дочери той, из-за кого это произошло. Посмотрела на темнеющее небо над головой.

Они приближались.

Ладонь горела, я разжала кулак, но раскаленный амулет не упал вниз, он прилип будто. Встряхнула рукой – только цепочка на шее натянулась. Я опустила взгляд. По ладони струилась кровь, но не успевала упасть на землю, камень в центре амулета всасывал ее как пиявка, чавкал, напитывался, из синего становился ослепительно-белым.

И в этот момент я почувствовала толчок.

Земля вздрогнула, под ней раскатился гром. Лес содрогнулся и накренился. Вода в реке закачалась, как в корыте, выплеснулась через край обрыва, обдав брызгами мою спину. Ударило еще раз, крыши Асташова качнулись. Любовь Иванова не удержалась на ногах и неловко упала на землю, остальные замерли, широко расставив ноги, глядя вниз, пытаясь понять.

Таисия подняла глаза, посмотрела на меня, открыла рот, но не успела заговорить. Земля взорвалась, вылетела столбом выше деревьев, подкинула мое тело как пушинку, и сквозь летящие комья, дерн, клочья травы я увидела лес далеко внизу, крошечное поле, асташовцев с раскрытыми ртами, единственную дорогу через деревню, наш холм и усадьбу вдали. Все казалось таким маленьким, будто игрушечным. А следом из земли вырвался свет.

Он сжег меня дотла, забрав с собой мой дух и показав все, что произошло дальше, от начала и до конца. Ад отразился в глазах Таисии, и в следующее мгновение ее не стало. Свет прокатился по полю, уничтожая все на своем пути, превратил траву в пепел, поглотил так и не успевшую встать на ноги Любовь Иванову, начавших бежать Кузьминых, Тихона и Егора, пытавшихся спрятаться в лесу, Анисима и Терентия, Никодима Молотова, гигантской пыльной волной полетел в деревню, и от одного взгляда на эту белизну можно было ослепнуть.

Я видела смерть Асташова.

Настасья лежала на лавке, притворяясь спящей, шевелила губами и молилась, чтобы меня не нашли, когда свет ворвался в их дом. Она повернула голову, ее глаза расширились от ужаса, и в следующее мгновение не стало ни ее, ни ее братьев, ни сестер, ни родителей, ни спящего деда.

Павлюченков избивал никчемную, так и не сумевшую родить жену Евдокию, она лежала, скрючившись, на полу, подняла окровавленное лицо, сплюнула выбитый зуб на ладонь, посмотрела на разгорающийся за спиной мужа свет и начала хохотать сквозь слезы.

Умирающая старуха Марья Архиповна Федорова, брошенная всеми, билась в агонии на лавке и все не могла отойти. Когда в дом ворвался свет, она подумала, что то смерть за ней пришла, посмотрела на него с благодарностью и с облегчением улыбнулась.

Семья Тканевых сгорела во сне, не успев ничего почувствовать.

Трофим с Савелием в сарае доделывали лодку, заказанную городским купцом, обещавшим тройную цену за срочность, и не знали, что их родные уже мертвы. Савелий протянул молоток другу, заметил ужас на его лице, успел обернуться и увидеть, как двери сарая исчезают в белизне.

В доме Гончаровых Агафья укачивала младенца и вдруг почувствовала острую резь в животе. Она положила младенца в люльку, дотронулась до юбки и поняла, что кровь течет по ногам, что четвертого ей не выносить, что права была Таисия – они прокляты, она умрет как Марья Волошина. Живот будто ножом резали, она хотела позвать на помощь, но в этот момент свет ворвался в их дом, забрав ее дочь Глашу, и сына Прохора, и лежащего в люльке младенца, и мужа, и братьев его, и свекровь, и ее саму.

Свет ударил по холму и змеей устремился дальше, к имению Астафьевых, а за его спиной наша хижина содрогнулась и рухнула, подняв в воздух облако пыли.

В усадьбе неладное заметила только няня Мэри, совсем маленькой она видела землетрясение в Загребе и запомнила его на всю жизнь. Она почувствовала кожей далекие, едва слышные подземные толчки, в одной рубашке выскочила в коридор и побежала в комнату к детям, надеясь спасти их, уберечь, как ее когда-то уберегла няня. Свет догнал ее в коридоре и превратил в пепел.

Годовалая дочь графа Настенька лежала в кроватке, она услышала топот няниных ног, сообразила, что та сейчас к ней придет, обрадовалась и начала улыбаться. Свет показался ей похожим на искрящихся бабочек, она привстала, цепляясь за бортик, потянулась ручкой – и ее не стало.

На кровати с десятком подушек и шелковыми простынями спала графиня, она во сне повернула голову, веки задрожали от подступающего жара, и она растворилась в белизне, так и не открыв глаза.

Граф Николай Астафьев сидел в кабинете в самом конце здания, писал письма и читал журналы, пока дом спал. Он с упоением читал статью о вспышках на солнце в «Астрономическом вестнике», когда двери распахнулись и в комнату ворвался свет. Граф успел встать, подумал, что, должно быть, ему повезло стать свидетелем редкого атмосферного явления, и его не стало.

Когда с жителями усадьбы было покончено, свет полетел по тропе в Волошино и догнал уходившую из деревни семью. Прасковья Никодимовна была так стара, что помнила еще мою прабабушку. Весь день она уговаривала своих бежать в Волошино, твердила, что Таисия дурное предлагает, беда произойдет. Она увидела свет, летящий за ними по лесной тропе, и единственная из всех поняла, что происходит. «Я говорила, – обреченно подумала она. – Нам нужно было уйти раньше».

Последняя ведьма из Асташова простилась с деревней. На версты вокруг не осталось ни одной живой души. Свет ушел в землю, стало темно и абсолютно тихо.

В следующее мгновение я очнулась от невыносимой боли. Огранка амулета расплавилась, олово обожгло ладонь до мяса. Камень в центре посерел и покрылся трещинами. Я завизжала и бросила пустой, ставший невесомым амулет на землю.

Солнце погасло, с неба падали белые хлопья, так густо, словно начиналась метель. Я подумала, что пошел снег, вытянула руку и увидела, что на нее оседает прах живших в деревне людей. Я поднялась, и другие тоже вставали, неуверенно, покачиваясь, ощупывая свои тела, пытаясь понять, что им привиделось. Рот Таисии исказился, я поняла, что она кричит, но я оглохла и не слышала ничего. Прочитала по ее губам: «Ведьма!» – и хотела ответить, объяснить, что это не я, это сделала моя мать, она заколдовала амулет. Но они не стали меня слушать.

3

В тумане за спиной что-то оглушительно хрустело и трещало, и можно было решить, что это рушатся стены усадьбы, если бы к этим звукам не примешивалось отчетливое чавканье. Аня всмотрелась в расступающиеся синеватые клубы у лестницы. Увидела, как на груде кирпичей содрогается маленькое тело девочки, как ее руки мелко трясутся, режутся об острые края камней, как кровь всасывается обратно в череп. Как девочка неуверенно ощупывает ожившими руками кирпичи, опирается на них, садится и смотрит перед собой мутными мертвыми глазами.

Она отмахнула круживших вокруг нее мух, встала, сделала один неловкий шаг, припав на сломанную окровавленную ногу. Поморщилась от боли, дотронулась пальцами до колена, потянулась к вискам.

Аня упиралась в дверь спиной, чувствуя, что вот-вот задохнется и потеряет сознание.

С оглушительным треском искалеченная нога Синдереллы выпрямилась и встала на место. Девочка стояла в туманном холле, медленно вертела головой и смотрела мутным взглядом по сторонам. Она моргнула, и с глаз спала белесая пленка. Уставилась на Аню в упор.

– Почему так темно? – тихо сказала девочка. – И откуда взялся туман? Только что светло было. Голова раскалывается.

Аня судорожно пыталась сделать вдох. Глаза Синдереллы вдруг расширились, она вновь схватилась за виски, по счастью, не двигаясь с места.

– Он что, убил меня? – сказала она. – Я мертвая весь день лежала?

Ее лицо скривилось и на миг стало трогательным, совсем детским, словно она вот-вот заплачет и позовет родителей, но уже в следующую секунду это выражение сменила более привычная ей ярость.

– Ублюдок с лестницы меня столкнул! – завизжала девочка. – Да я же… я ничего плохого не сделала, я поиграть хотела, подошла, а он меня в грудь толкнул изо всех сил, я даже сказать ничего не успела! Он убил меня, я насмерть разбилась об кирпичи эти чертовы и лежала тут мертвая! Где этот подонок? Ты видела урода в очках? Он здесь, в Асташово? Я Палне все расскажу, она его из-под земли достанет и кишки выпустит, мы это так не оставим, нет, нет, нет, не оставим.

Не поворачиваясь спиной к девочке, Аня нащупала холодную железную ручку и потянула ее на себя, не соображая, что она вообще делает, продолжая ловить ртом влажный воздух.

– А это ты орала? – вдруг спокойным тоном сказала Синдерелла. – У меня голова раскалывается, мне череп проломили, ты не видела, что ли? Ты зачем орешь, когда у человека болит голова? Это невежливо.

Покачнувшись, она пошла к Ане, неуверенно, шаркая и прихрамывая, не вполне владея своим телом. Ее ступни выворачивались в разные стороны, она путалась в ногах, но все же продолжала приближаться шаг за шагом. «Наружу», – вспомнила Аня, изо всех сил толкнула дверь спиной, чуть не упав, повисла на ручке двери.

– Еще и платье порвала! – закричала Синдерелла.

Аня вывалилась на крыльцо, развернулась и бросилась прочь. Она не поняла, как оказалась рядом с забором, как пролезла в дыру, и в следующий раз пришла в сознание уже почти у леса. Усадьбу полностью скрыл туман. Солнце зашло за горизонт.

Где-то на том конце деревни Пална посмотрела на часы, недовольно взглянула на плотный туман за окном и обернулась на собравшихся людей.

– Опять туман, – сказала она. – Черт бы его побрал. Ладно, пойдемте.

Асташовцы стали тяжело вставать со стульев и один за другим выходить на улицу. Перед тем как к ним присоединиться, Пална быстро сложила тарелки в раковину и протерла стол.

4

Дом скрыла серая пелена, Аня пробежала мимо и только спустя минуту сообразила, что комья грязи с левой стороны обочины были их будущим садом, а размытый прямоугольный силуэт – мусорным контейнером. Почти наугад она вернулась и добралась до веранды.

Горящая на потолке лампа растворялась в плотном сером воздухе. Казалось, что не туман, а вода затопила их дом до самой крыши и здесь больше нечем дышать. Аня нашла Лешу на диване, лежащим с закрытыми глазами. На его животе уже погас ноутбук. Аня подскочила к нему и потрясла за плечо:

– Леша, проснись, нам надо уезжать! Я по дороге все объясню, бери Льва и бегом в машину!

Муж с трудом разлепил веки, посмотрел на нее, будто не узнавая, приподнял голову и сразу опустил обратно.

– Ань, – заплетающимся языком сказал он, – прости, я дурак, ляпнул глупость.

– Это неважно, Леша, вставай, мы уезжаем!

– Мне плохо. – Он с трудом говорил. – Прости, мне плохо. Я пытался скорую вызвать, они решили, что я пьяный… Я не пьяный, что-то не так. Пожалуйста, вызови скорую.

Аня тупо посмотрела на пустой контейнер на столе, пахнущий пирожками, открытую и начатую бутылку шампанского рядом. Не думая ни о чем, она перекинула руку мужа на плечо и приподняла его, но он сразу упал обратно. Ключи, сначала взять ключи от машины. Она бросилась в спальню, ударившись щиколоткой об косяк, не обращая на это внимания, открыла ящик тумбочки, достала ключи, положила в карман, вернулась к мужу и продолжила его поднимать.

– Леша, ты должен встать, – закричала она. – Мне плевать как, я не смогу тебя донести до машины. Вставай, мы едем в больницу!

От ее криков он немного зашевелился, смог передвинуть ноги, Аня подняла его, и они вдвоем пошли к двери. Леша висел на ней почти всем весом, она боялась не выдержать и упасть, продолжала его тащить, повторяя про себя: «Еще один шаг, еще один, мы дойдем».

Чудом они вышли на веранду и грохнулись на ступеньках. Углы распороли кожу, она почувствовала, как на коленях выступает кровь.

– Извини, – пробормотал Леша и попытался отползти в сторону.

– Ничего, – сказала Аня. – Я в порядке. Сейчас.

Она выбралась из-под его тела, побежала к машине, открывая ее на ходу, забралась внутрь и поехала к крыльцу задом, с открытой дверцей, вывернув голову, глядя только назад, боясь в тумане переехать лежавшего в грязи мужа. Бампер протаранил бок веранды, дерево хрустнуло, кажется, перила сломались. Аня выскочила из машины, схватила Лешу за плечи и волоком потащила по грязи к машине. Он пытался помочь, перебирал ногами, отталкивался, кое-как ему удалось привстать и схватиться руками за заднее сиденье.

– Залезай в машину, мне плевать, как ты это сделаешь, залезай, – закричала Аня и бросилась обратно в дом.

Мальчик лежал все в той же позе, что и два часа назад, отвернувшись к стене. Она схватила его за плечо и почувствовала, что он холодный, как камень или как девочка в усадьбе Астафьевых, решила об этом не думать, но сквозь туман и отчаяние все равно пробивались мысли: что живой человек не может быть таким холодным, что его голова странно болтается из стороны в сторону, что обычно он ворочается, а она нашла его в той же позе, что и два часа назад.

Аня принесла его на руках к машине, обрадовавшись, что Леша смог забраться внутрь и сидел на заднем сиденье. Она положила мальчика к нему головой на колени и посмотрела на мужа. Глаза закрыты, голова откинулась назад, на лице застыло странное – слишком умиротворенное – выражение.

– Леша? – прошептала она. – Леша, проснись.

Она взяла его за плечо и потрясла. Голова мужа безвольно выпала из подголовника и глухо ударилась о боковое стекло. Аня попятилась от машины, по-прежнему стараясь не думать, не думать ни о чем. Она согнула ноги Льва в коленях, загнав их поглубже на заднее сиденье и захлопнула дверцу.

– Все нормально, – сказала она вслух сама себе. – Мы едем в больницу, я сейчас сяду, заведу машину, мы поедем в больницу, и все будет хорошо.

Она подошла к водительскому сиденью, краем глаза заметив, что перила веранды и правда треснули от удара бампера, и теперь их придется менять. Поискала в карманах ключи от машины, не смогла найти, ощупывала себя снова и снова, борясь с подступающей паникой, увидела, что они уже в замке зажигания.

– Вы куда-то собрались, Анечка? – сказал туман за спиной.

Из темноты на грязевое поле вышла Пална, следом появились Татьяна, Василий и Серега, Авдотья, Богдан, женщина, с которой она так и не успела познакомиться, мужчина, которого она видела впервые. К веранде подходило все больше и больше людей, которых она не знала, и они странно смотрели на нее. Она заметила ружье на плече у Сереги.

– Леше и сыну плохо, – крикнула Аня и открыла дверцу водительского сиденья.

Пална подошла и с силой оттолкнула ее в сторону. Остальные стояли полукругом вокруг дома и молча наблюдали за происходящим.

– Что вы делаете? – сказала Аня. – Отойдите, мне нужно ехать.

Она потянулась к машине, Пална ударила ее в грудь, толкнула спиной на веранду, наклонилась и сквозь стекло и туман внимательно посмотрела на спящих на заднем сиденье Лешу и Льва. Поморщилась, перевела взгляд на упавшую на землю Аню.

– А куда ты спешишь-то? – как-то очень спокойно сказала она. – Боишься, что морг закроется?

Аня начала подниматься на ноги, ошарашенно глядя по сторонам: на собравшуюся вокруг дома толпу людей, на равнодушные лица знакомых и незнакомых, на Палну с неизменным платком на голове.

– Некуда тебе спешить, – повторила Пална. – Умерли они, сама не видишь? А ты чего? Не стала есть пирожки? Мужа с сыном накормила, а сама почуяла что-то, ай, красавица. Чего молчишь-то, рассказать ничего не хочешь?

Василий отделился от полукруга, подошел к машине, открыл заднюю дверцу, протянул руку и пощупал шею Леши. Потрогал мальчика. Поднял тяжелый взгляд и сказал:

– Мертвы оба. Пална, ты их отравила, что ли? Но зачем? Пацан-то в чем виноват, да и Леха нормальный мужик был. Я думаю, он не знал ничего, бредил этим своим глэмпингом, она обманывала его.

Он обернулся на Серегу в поисках поддержки, но тот только нервно поправил ружье на плече. Аня поднималась на ноги, в голове шумело, мир расплывался. «Это сон, – подумала она, – мне нужно проснуться».

– А как ты это себе представлял, Вась? Что бы мы с мужем и ребенком делали? Сказали бы – извините, мы вашу мать семейства заберем, а вы продолжайте жить как жили?

– Но они были ни в чем не виноваты.

– Как и наши дети, – ответила Пална. – Как и все мы. Столько лет хотела спросить. В чем были виноваты дети, Анечка, что они тебе сделали? Ничего, что я на «ты» перешла, вроде давно знакомы? Чего смотришь, ответить нечего? Думала, волосы перекрасила, явилась с мужиком, пацаном прикрылась, а здесь все такие дураки, что тебя не узнали?

Через заднее стекло Аня видела голову мужа, всматривалась, старалась уловить малейшее движение. Казалось, он сейчас очнется, откроет дверцу и спросит, что здесь происходит.

– Что вы несете? – прошептала она. – Я не понимаю…

– Справедливости ради, у тебя почти получилось, – сказала Пална. – Хорошая была идея пацана с собой притащить. Столько времени нас за нос водила, не начала бы по пьяни болтать, может, до сих пор бы и жила спокойно. Но ты же пить, оказывается, не умеешь. Как начала рассказывать, что готова была любые деньги заплатить за землю в Асташово, чтобы сюда вернуться, чтобы жить среди своих, среди единственных людей на всем белом свете, способных тебя понять. Это так трогательно было, я чуть не прослезилась. С возвращением, Ефросинья.

Леша не шевелился. Аня посмотрела на молчащего Серегу с ружьем на плече, на красноватое, покрытое рытвинами лицо Богдана, почувствовала, что ей не хватает кислорода, будто его и нет здесь вовсе, а есть только влажный туман и едва уловимый запах гнили и полевых цветов.

– Я не понимаю, – тихо сказала она. – Я не понимаю, что вы несете, вы меня с кем-то путаете, пожалуйста, пустите меня к машине, и мы уедем, уедем навсегда, я клянусь, я никому не расскажу, что это вы их отравили, я скажу, что набрала в лесу грибов и испекла пирожки. Им нужно в больницу, им нужна помощь, пожалуйста, дайте нам уехать.

Пална брезгливо посмотрела на нее и обернулась к молчаливой толпе.

– А я говорила, что так будет, – громко сказала она. – Эта будет выкручиваться до последнего. Серега, пристрели ее к черту; как воскреснет – врать не сможет, и будет совсем другой разговор.

Серега снял с плеча ружье, с сомнением сказал:

– Я все же не уверен, что это она, Пална.

– Она.

– Точно она.

– Кто же еще, она это.

Серега пожал плечами, поднял ружье, но не выстрелил, он продолжал внимательно смотреть на Аню, сомневаясь, пытаясь что-то прочесть в ее глазах. И в этот момент она увидела сквозь стекло, как дергается Лешино плечо, закричала и бросилась к машине, отталкивая с дороги Палну.

Та молниеносно достала что-то из кармана и подскочила, Аня дернулась, увернулась, почувствовала, как нож вспарывает ее грудь, упирается и хрустит, как по ее животу начинает течь горячая кровь, со всей силы ударила Палну в колено и побежала.

5

Ей удалось добраться до поля и затеряться в тумане. По животу стекала теплая кровь, она прижимала рану рукой. Тело дрожало от острой боли, голоса кричали, но она не могла разобрать что. В голове остался лишь образ Леши, сидящего в машине, его плечо, его волосы; обойти бы машину, посмотреть на его лицо. У него дернулось плечо, ей не померещилось, у него дернулось плечо.

Зажигались фонари и гасли в тумане, лучи не могли его пробить. Слева блеснуло нечто светлое и большое, Аня отшатнулась, всмотрелась – это же их шатры. Ее догоняли, она слышала топот, дыхание, неразборчивые обрывки фраз. «Я спрячусь, – мелькнула спасительная мысль. – Они побегут дальше, а я вернусь к машине, и мы уедем».

Аня свернула и побежала к шатру по узкой тропинке из тусклых лампочек. Ее закрывала высокая трава, которую так берег Леша. Снова вспомнила, как голова мужа глухо ударилась о стекло, как в руках висело тяжелое и холодное тело мальчика, отогнала этот образ – им просто нужно в больницу. Толпа побежит вперед, а она – назад.

Шатер возник неожиданно, она налетела на фундамент, сдержалась и не крикнула. Схватилась за влажные доски, присела на корточки, спрятавшись за травой. Кровь хлынула сильнее, стало невыносимо больно. Попыталась вспомнить, есть ли внутри хоть что-то: бинты, пластырь, обезболивающее, – и поняла, что ничего, только постельное белье в упаковке, лежащее на матрасе. Почему они не подумали об аптечках? Наверное, решили, что в доме есть – и достаточно.

– Где она? – глухо крикнул кто-то в тумане.

Казалось, они далеко, очень далеко, но Аня понимала, что на самом деле они где-то рядом. Голоса доносились еще со стороны дома – бежать обратно рано. Во рту пересохло, она поднесла мокрую ладонь к лицу, слизнула влагу и по железному кисловатому привкусу поняла, что это ее кровь.

Лес сзади колебался, шептал, не то звал, не то предостерегал. Она обернулась на непроницаемую темноту, и ей показалось, она разобрала слова: «Иди ко мне, иди». Ветка у шатра выгнулась, потянулась к ней, Аня отползла поближе к краю веранды.

Перед лицом клубился туман. Казалась, тропа и голоса на ней находятся далеко впереди, их разделяют километры, но воспоминания, как это место выглядит днем, не давали обмануться. Аня всматривалась в серое марево, зная, что в любую секунду из него могут выскочить люди.

– Проверьте шатры, – сказал туман голосом Палны, вроде бы слева, дальше от дома, ближе к реке.

«Пора», – поняла Аня и побежала по тропинке к дому вдоль шатров. Ей удалось пробежать два или три шатра, казалось, она смогла разглядеть крышу дома, но туман впереди начал складываться в фигуры бегущих навстречу людей, и она бросилась обратно, прочь, к реке.

– Она здесь, я вижу ее! – крикнул кто-то сзади. Фонари приближались, поле ожило и зашумело, люди бежали к шатрам.

Звуки нарастали, бегущие больше не произносили ни слова, только дышали и топали, казалось, Аню загоняют как зверя, обходят с разных сторон. Она слышала треск веток в лесу, кто-то гнался сбоку, видела, как туман на поле становится плотным и складывается в человеческие фигуры.

Шатры закончились, проложенная вдоль них тропинка тоже, она бежала прямо сквозь поле, боясь приблизиться к лесу, понимая, что он хочет ее схватить. Неожиданно она выскочила на небольшой плоский участок. Попыталась вспомнить, что это за место, понять, где она находится, и не смогла.

Звуки полностью стихли, стук ее сердца разносился на километры вокруг. Что они делают, почему остановились? «Они слушают, где я», – поняла она. Попыталась уговорить сердце биться тише. Разглядела в тумане тропинку, лаз с помятой травой. Подошла к ней, стараясь не издавать ни звука, наклонилась, в абсолютной тишине услышала шепот, поняла, что с ней говорит земля.

Она бросилась прочь, не разбирая куда, лишь бы подальше от этого места. Что-то прилетело ей под ноги, сделало подножку, она упала на тропинку, рассекла ладонь о камень, вскрикнула, вскочила на ноги и сразу услышала, как за ней бегут.