Текст книги "Проклятая земля (СИ)"

Автор книги: Светлана Тюльбашева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

По преданиям, прапрабабушка Акулина не проявляла способностей до дня, когда на нее помчался разъяренный бык. Говорят, в редких случаях ведьма может впервые почувствовать силу, только когда ее жизни будет что-то угрожать. Не знаю, что на самом деле произошло тогда у реки, и никогда уже не узнаю, но в тот день моя мать навсегда утратила ко мне интерес.

5

Я понимаю, кем она была, и все же вспоминаю истории и разговоры, пытаясь отыскать в ней человеческое. У одних и тех же поступков могут быть разные объяснения, и, чтобы понять, какое из них истинное, нужно сперва разобраться, кто их совершает. Мне хотелось бы верить, что человек.

Могу сказать наверняка, что мать не была абсолютным злом. Если взять весы и класть по камню за спасенного и убитого, неизвестно, какая из чаш перевесит. Деревня при ней жила лучше, чем любая другая, она лечила скот, вызывала дождь, останавливала наводнения, помогала людям. В засушливый год повсюду пылали пожары, а Асташово огонь обошел стороной. Скольких она тогда спасла – может, и всех.

Каждую неделю к нам приходил кто-то просить о помощи. Она выслушивала всех, иногда помогала, а иногда отказывала, не объясняя причин. Как она выбирала – никто не знает, это не было связано ни с возможной платой, ни с просьбой, ни с ее настроением, ни с чем. Я единственная слышала всех просителей, но так и не научилась угадывать, что она ответит на этот раз. Думаю, она принимала решение случайно, мысленно подбрасывая монетку.

Мне было восемь, когда ее позвали на сельский сход. Отказываться она не стала.

– Я первая ведьма за всю историю схода, – сказала она, вернувшись с первого собрания, – и одна из немногих женщин, когда-либо в него входивших. Как изменились времена, знала бы бабушка.

Сельский сход поначалу ее развлекал, потом наскучил. От криков болела голова, а переделы земли и мелкие конфликты ее не интересовали, но порой она все же посещала собрания, молча сидела рядом со старостой и думала о своем. Иногда вставала и уходила, не дождавшись голосования, иногда оставалась, а иногда наблюдала, как все склоняются к какому-то решению, вдруг говорила противоположное и смотрела, как люди единогласно голосуют за решение, которое только что называли глупостью.

После таких собраний у нее улучшалось настроение, она возвращалась домой, напевая, и рассказывала мне историю нашего рода. Про прабабушку Ефросинью. Про сожженную заживо Марфу и ее бежавшую в лес дочь Акулину. Про умевшую превращаться в зверей Василису. Про женщину, сотни лет назад появившуюся из ниоткуда и построившую хижину на холме. Никто не знает, как ее звали, кем была ее мать, откуда взялся амулет на ее шее, но все знают, что она была первой ведьмой из Асташова.

Мать никогда не упоминала мужчин, а я боялась спросить. В деревне болтали, что, когда женщина хочет родить ведьму, она ищет глубокую пещеру, оставляет одежду у входа и идет в темноту. На ощупь спускается все ниже и ниже, пока не увидит огни ада. Почти все сгорают заживо еще на подступах к преисподней, других разрывают на части черти, но некоторым удается пройти через ад, добраться до дворца дьявола и совокупиться с ним. Спустя девять месяцев рождается девочка с даром. Если правду говорили, мать была дочерью ведьмы и дьявола, ни капли человеческой крови.

Она говорила, кто-то должен хранить память нашего рода после ее смерти. Я помню все ее истории, но чаще вспоминаю не легенду об Акулине и стае волков, а совсем другое. Я вспоминаю, как по ночам, когда вся деревня спала, моя мать поднималась на холм, часами сидела у могилы своей матери и рассказывала ей о чем-то. Это было так по-людски.

6

Ни одна ведьма нашего рода не пережила четырнадцатилетие дочери. Я знала истории убитых людьми, но не знала, как это было с остальными. Однажды спросила, как умерла бабушка, мать не ответила, но по ее лицу пробежала тень, будто на мгновение она почувствовала что-то.

Помню, как мне исполнилось четырнадцать. В ту ночь я не спала, вслушивалась в тишину, представляла, как по темной деревне идет сама смерть: на голове капюшон, лица не разобрать, шаг за шагом она приближается к нашему дому.

Дыхание матери было неспокойным, и я понимала, что она тоже не спит. Собака залаяла – смерть уже в трех домах от нас. Хрустнула ветка – идет вдоль дома Федотовых. Скрипнула калитка – зашла в наш двор. Скоро послышится стук в дверь – она пришла за матерью. Я покрывалась холодным потом. Никто не стучал.

Так прошла ночь, ни я не спала, ни мать. В темноте закричал петух, и деревня начала просыпаться. Мне стало четырнадцать, так странно, после этого она возненавидела меня еще сильнее, хотя смерть не пришла за ней из-за меня. Я была никем, земля выдерживала нас обеих, мать осталась жива и презирала меня за это.

Вечером мне пришла в голову мысль. В четырнадцать ведьмы входят в полную силу – что, если и я стала сильнее. Вдруг я все-таки ведьма, но настолько слабенькая, что раньше этого было не видно вовсе.

Несколько дней, когда мать не видела, я пыталась сделать что-то. Погасить огонь, вызвать ветер, сдвинуть зернышко с места. Вспоминала все, что говорила мне мать в детстве. Ничего не получалось. Тогда я решила взять ее амулет. Знала, что если заметит – убьет, но все же растопила баню, сделала вид, что ушла, а сама стояла под дверью. Тихонько отворила ее, на цыпочках прокралась, взяла амулет из вороха одежды и побежала в дом. Подумала, что если получится, то она не будет злиться.

Нужно было торопиться. Я надела амулет на шею, он оказался невероятно тяжелый, цепь врезалась в кожу, камень качался и бился о грудь. Зажгла свечу, села за стол и стала приказывать – гасни, гасни, зажмурилась, сосредоточилась, пыталась почувствовать что-то, но не чувствовала ничего. Свеча продолжала гореть.

Долго я так сидела. Потом обернулась и увидела в дверях мать. Она молча стояла, смотрела на меня своим обычным равнодушным взглядом. Наконец разлепила губы и сказала:

– Сила не в амулете, она в земле. На человека сколько амулетов ни надевай, он человеком и останется. Не помнила бы, как тебя рожала, – думала бы, что подбросили. Еще раз до моих вещей дотронешься – превращу в курицу, отрублю голову и сварю суп.

Больше я колдовать никогда не пробовала.

7

Со временем все в Асташове догадались, что я не ведьма, но относиться хуже не стали, напротив – у меня даже подруги появились. Воскресными вечерами мы собирались, жгли свечи, рассыпали зерно, гадали на суженого. Люба говорила, что ей нравится Иван, я стеснялась сказать, что и мне тоже.

Он нравился всем – средний сын Молотовых, богатый, статный, веселый, красивый и сильный, завидный жених. Иногда пройдет мимо дома нашего, я во дворе стою, ему улыбнусь и сразу отвернусь, посмотрю по сторонам, не видел ли кто. Я мечтала, как мы будем жить вместе в большом двухэтажном доме со стеклянными окнами.

Однажды я осмелилась спросить у матери, можно ли мне замуж. Она ответила:

– А куда тебе деваться? Будешь как Фекла? Или вечно при мне жить?

Фекла жила одна на краю деревни, замуж ее не взяли – уродина с горбом. Родители умерли, братья отреклись. Каждую ночь к ней ходили мужики, иногда по двое, по трое. Маленькой я думала, они ей по хозяйству помогают, но потом мать объяснила, что так бывает, когда некому заступиться.

– Как повзрослеешь, найдем тебе жениха из знатной семьи, и уедешь к нему, – продолжила мать.

– Из знатной? – удивилась я. – Кто же меня возьмет?

– Мне многие желание должны, попрошу – и возьмут. У кого-нибудь найдется глуповатый пасынок, от которого мечтают избавиться. Выйдешь за него, уедешь отсюда и перестанешь мозолить мне глаза.

Я расстроилась и испугалась – куда уеду, зачем, да и думать не хотелось ни о ком, кроме Ивана. Но на следующий день обрадовалась, что можно мне, получается, замуж.

В начале лета пришла Люба и, смущаясь, попросила позвать мать. Та выгнала меня, велела заняться чем-нибудь. Я сделала вид, что в комнате убираюсь, а сама прильнула к двери.

– У меня колечко есть золотое, – сказала Люба. – Я спросить хотела, не можете ли вы помочь. Мне парень один нравится очень. Если бы вы могли… что-то сделать.

Хочет приворожить Ивана, поняла я. Какая же мерзавка.

– Я хочу, чтобы он меня полюбил. Чтобы ни в ком больше не нуждался, чтобы я была для него всем. А я колечко вам отдам.

Мать молчала. Я подумала, сейчас откажет, но она ответила:

– Золото мне не нужно, покрывало на кровать сшей, слышала, ты мастерица.

Ноги подкосились, я упала на лавку. В комнате завыл ветер. Стало холоднее. Мать дала что-то Любе и сказала выпить. «Как же так, – думала я, – как она могла так поступить».

Всю ночь я проплакала, а наутро поднялась разбитой. Мать меня не замечала, а я не могла даже на нее смотреть. Днем вышла во двор, увидела Ивана, встала как вкопанная. Он улыбнулся мне, и вдруг лицо его осветилось, будто солнце засияло изнутри. Я обернулась и увидела, что по улице идет Люба.

Воскресные посиделки я пропустила, следующие тоже. Девушки спрашивали, чего не прихожу, – сказывалась занятой. Не хотела видеть эту гадину, приворожившую моего суженого, да как приворожившую – руками моей матери.

Приходили Молотовы, вдвоем, спрашивали, как это понимать: Ивана сватали за дочь Кузьминых, а теперь он упирается и говорит, что ни о ком, кроме Любочки, и думать не хочет и, если они воспротивятся, он из дома уйдет. Они уже потеряли старшего сына, а теперь со средним такое, и все знают, что это проделки ведьмы.

Молотовы в деревне меньше всех боялись мою мать, другие не посмели бы прийти. Я подслушивала их разговор и молилась, чтобы хоть они нашли на нее управу, напугали или перекупили – к слову, обещанное покрывало Люба так и не принесла, – но и они ушли ни с чем.

А потом был случай со старухой Кузьминых, я сама не видела, рассказали. Она в туалет пошла вечером, услышала голоса за сараем. Подошла, а там Иван с Любкой. Старуха начала кричать, обзывала Любку, угрожала, что всем расскажет, и Иван вдруг как схватил старуху – и ударил в живот, и начал бить, так сильно, будто убить пытался. Любка его отталкивала, умоляла перестать, а у него глаза были как у бешеного пса, будто не слышит ничего. Старуха после этого слегла, думали – не встанет, но обошлось.

Дело шло к свадьбе.

Второй раз Люба пришла в середине лета. Она выглядела напуганной, платок сбился, из-под него выглядывали растрепанные пряди, лицо раскраснелось. За ее спиной стоял Иван, он все время с ней ходил. Я молча села на лавку и продолжила вышивать узор на платье.

– Заходи, – сказала мать, – а ты останься.

Любка быстро зашла в дом, Иван попытался тоже, рванулся внутрь, не получилось. Дернулся еще раз. Мать отошла от двери, а он стоял у порога и не мог его переступить, бился о воздух как о невидимую стену. Мать захлопнула дверь. Послышались громкие удары.

Глаза Любы беспокойно бегали, она косилась на дверь и вздрагивала от каждого удара.

– Помогите мне, – сказала она. – Он ни на шаг меня от себя не отпускает. Ходит со мной везде. По ночам у окна стоит, я слышу его дыхание. Он не спит, и я не сплю. Я во двор иду – он за мной. Я животных кормлю – он стоит смотрит. Перестал работать, с мужиками в поле не ходит, родители его угрожают, что после свадьбы из дома выгонят, а ему будто все равно. Куда мы пойдем, если они прогонят? Я не хочу так.

– Ты хотела, чтобы он тебя любил, – холодно сказала мать. – Я исполнила твое желание.

Дверь раскачивалась от ударов. Я уколола палец иглой, отложила вышивку.

– Он бьет меня, – сказала Люба. – Если я пытаюсь отодвинуть его от себя или убежать, он сразу бьет.

– Любит. Как ты и просила.

– Я боюсь его. Прошу, остановите это.

Дверь выгибалась, дерево начало хрустеть. «Пробьет», – подумала я.

– Открой, – вдруг прошипел Иван.

Я поежилась. Мать посмотрела на запертую дверь и ухмыльнулась:

– Сначала ты меня умоляла сделать так, чтобы Иван тебя полюбил. Он полюбил. Покрывало я за это так и не получила. Теперь ты просишь, чтобы разлюбил. Я тебе не слуга все желания исполнять. Убирайся отсюда со своим женихом, пока он мне дверь не сломал.

Мать подошла к двери и взялась за засов. Люба в ужасе смотрела на нее и чуть не плакала.

– Прошу, помогите, – сказала она.

Вместо ответа мать открыла дверь, и в дом ворвался растрепанный багровый Иван. Он подскочил к Любе, схватил ее за плечи так сильно, что она вскрикнула, повернулся к матери и зарычал на нее по-собачьи. Я прижалась к стене. Иван рычал на мать, будто готовился наброситься, а та смотрела на него равнодушно, как на пустое место. Он дернулся, мотнул головой, выволок Любу из дома и потащил по улице, а она оборачивалась на наш дом и кричала что-то.

И хоть она сама была во всем виновата, мне стало ее жаль.

8

Все произошло, когда до свадьбы оставалось меньше недели. Я шла по улице и услышала страшные крики из дома Любы. Во дворе галдели перепуганные дети – сначала думала мимо пройти, не мое это дело, но все же отпихнула их, зашла в дом.

Они бедные были, всего две комнаты. На печи лежала больная старуха, кричала – кыш, кыш, как курице. В хозяйской комнате кто-то визжал, но что там происходит, не видно было – дверь прикрыта. Мне не по себе стало, я замерла посреди маленькой пыльной горницы, посмотрела на старуху, а она мне – чего встала, прогони его, и тряпкой замахнулась.

Я на цыпочках подобралась к хозяйской комнате, приоткрыла дверь, отшатнулась. Перед глазами поплыли круги. На полу комнаты визжала Люба, на ней сидел Иван. Он жрал ее заживо, вгрызался в грудь, отрывал зубами куски мяса и с наслаждением чавкал.

Иван повернулся ко мне, по его подбородку стекала кровь, он бездумно смотрел на меня, но не видел и не прекращал жевать. Потом наклонился и вгрызся зубами в горло бившейся в агонии Любы. Когда звуки вернулись, я услышала, как старуха на печи кричит – кыш, кыш, гони его. Услышала, что Люба больше не может кричать и только стонет и булькает. Увидела покрывало с незаконченной вышивкой на лавке, брызги крови на нем. Отшатнулась и убежала прочь.

Рассказывали, что, когда мужики прибежали на помощь, Иван все еще доедал то, что осталось от Любы, и втроем не могли его оттащить.

Был страшный шум, в горнице Молотовых собрался совет, пришла почти вся деревня. Те, кому не хватило места, стояли вокруг дома, люди передавали по цепочке, что говорят.

– Как мы можем вам доверять, если вы такое устроили? – кричали в дом. Они поодиночке мать боялись, а вместе нет. – К вам девушка за помощью обратилась, пусть дурная, и ее следовало выпороть, а не желания исполнять, но вы что сделали?

Мать спокойно отвечала:

– Она просила любви, ее и получила. Что есть любовь, если не желание жрать другого кусок за куском. Я слово свое держу всегда и здесь сдержала, все видели – Иван ее полюбил.

Люди голосили, топали ногами, а сделать ничего не могли, мать лишь пожимала плечами. Поняв, что справедливости они не добьются, да и неясно, какая здесь может быть справедливость, они переключились с ведьмы на Ивана, запертого в сарае, и стали спорить, что с ним делать. Кто-то кричал, что нужно его прогнать, другие – что какой смысл, молодую бабу уже потеряли, а так деревня лишится и мужика. Постепенно они решили, что парень не виноват, что был околдован ведьмой, а девчонка уже и так наказана.

Когда матери наскучили крики, она встала и пошла к двери. Таисия Молотова, молчавшая все обсуждение, бросила ей вслед:

– Вы, видимо, стали полагать, что имеете право творить что хотите. Бессмертной себя считаете, и никто вам не указ. Так знайте, что ведьмы, от которых деревне вреда больше, чем пользы, плохо заканчивают. Им дом соломой обкладывают и поджигают.

Мать обернулась, посмотрела ей в глаза и ответила обычным равнодушным голосом:

– Знаете, кто еще плохо заканчивает? Люди, которые угрожают ведьме. На вашем месте, Таисия, я бы думала, прежде чем говорить, а то как бы чего дурного не вышло.

Она шагнула за порог, толпа притихла и расступилась, и она спокойно ушла.

К нам потом долго соседи не приходили с просьбами, даже еда начала заканчиваться, я уже думала, как зимовать будем, но к осени все забылось. Молотовы женили Ивана на дочери Кузьминых, и все стало как раньше, будто и не произошло ничего.

9

Помню последнего Купалу и помню первого. Раньше это был мой любимый праздник. Я была совсем маленькой, кажется, толком не умела ходить, мы жили в хижине на холме. Однажды ночью на поле запылали костры, послышались пения. Мы вышли во двор, я хваталась за юбку матери и пыталась встать, рассмотреть, что происходит внизу. Потом обернулась и увидела, что за лесом тоже есть костры, и дальше тоже – весь мир, сколько хватает глаз, заполнился огнями, и по всему свету вокруг костров плясали и пели люди. Это было самое красивое, что я видела в жизни.

Весной мать начала говорить, что скоро выдаст меня замуж и вышлет из деревни. Повторяла, что не хочет, чтобы я торчала у нее перед глазами. Что все в деревне стали ее меньше уважать, когда увидели, какая никчемная у нее дочь, что она либо отправит меня подальше, либо убьет. Она смотрела на меня как на насекомое, заползшее в дом, в плохие дни я боялась, что она действительно убьет меня или сделает еще что похуже. Каждый раз, когда она уезжала в город, я радовалась, что ее здесь нет, но боялась, что она вернется и скажет мне собираться. Иногда она пропадала на несколько дней, я знала, что она делает – объезжает дома, которым когда-то помогла, в поисках моего будущего жениха.

Жить с матерью было страшно, уезжать из деревни еще страшнее. Там люди чужие, там чужая земля. Однажды я рассказала подругам, что она ищет мне мужа в городе, и они побоялись ответить, может, думали – передам матери. Но потом Настасья сказала: «Если бы меня хотели выдать замуж в город, я бы на березе повесилась». Испугалась своих слов и закрыла ладонью рот.

В последнего Купалу мы с подругами бродили по лесу, пели и искали нужные цветы. В поисках тысячелистника случайно вышли на опушку по ту сторону деревни, к усадьбе Астафьевых. Огромное здание возвышалось над полем, за железными воротами мельтешила прислуга, солнце отражалось в стеклянных окнах. Я обомлела, замерла на краю леса, рассматривала дом, задумалась и сдвинуться с места не могла.

– Ты скоро выйдешь замуж и будешь жить в таком доме, да? – спросила Настасья. – Носить красивые платья и в карете ездить, как барыня. И слуги, наверное, будут.

А мне ничего не нужно было этого. Все бы отдала, лишь бы в Асташове остаться. Дуня шикнула и показала глазами, что уходить надо, пока нас не заметили, и мы побежали обратно в лес.

Венки плели на поле. Девчонки пели песню, я вплетала в венок васильки, но на душе не было радостно. Я не сомневалась, что это последний мой Иван Купала, что все уже предрешено и сделать ничего нельзя.

Они пели, я подпевала, а сама думала: вот бы во время купания меня водяной схватил и утащил на дно, и я навсегда осталась бы в Асташове. Глупая была, сама знаю, не того боялась.

И только когда загорелись огни и искры полетели в воздух, я подумала: может, и не обречена я и все сложится. Мужики прыгали через костры, а бабы тянули песни. Я присоединилась к хороводу, плясала вместе со всеми и знала, что если забраться на холм, к нашей старой хижине, то будет видно, что костры горят и в Волошино, и во Впадинке, и дальше, куда хватает глаз. Весь мир зажег костры и плясал.

На рукав сарафана упала тяжелая капля воды, следом еще одна.

– Дождь будет, – сказал Кузьма.

Упала еще одна капля. Костер недовольно зашипел и выкинул сноп искр. Люди недовольно загудели, хоровод остановился, все смотрели на черное небо, затянутое тяжелыми тучами. «Последнего Купалу и то не отпраздновали», – подумала я.

Вдруг тучи сдвинулись и поплыли сами по себе в сторону Впадинки, дождь прекратился, небо очистилось. Люди обрадовались, поблагодарили Бога, снова пустились в пляс, даже старухи, позабыв о приличиях, пили и веселились.

Я вышла из хоровода и брела по полю, пока свет костров не перестал слепить. У самой деревни я остановилась и посмотрела на холм. Луна освещала тонкую высокую фигуру – моя мать стояла у хижины, замерла как статуя, и от ее взгляда тучи улетали все дальше от Асташова. Я стояла, запрокинув голову, и долго смотрела на нее. Не знаю, смотрела ли она на меня в ответ.

III
За полтора месяца до открытия глэмпинга

1

Погода в Асташово была отвратительно великолепной. Ане казалось, что день за днем она видит один и тот же сон, в котором над полем висит неизменное солнце, в небе замерли пушистые, словно нарисованные облака, вдали река не течет, она стоит на месте, и на дороге нет ни души, вот только чей-то взгляд постоянно упирается в спину.

До открытия оставалось полтора месяца. С каждым днем они приближались к финалу, с каждым днем Леше становилось хуже: он почти не спал, разговаривал криком, как заговоренный твердил, что у них все хорошо. Аня хотела сказать – давай уедем хотя бы на время, но знала, что скажет – и станет врагом.

В ее списке дел вопросом номер один был газон. Жить с грязевым месивом перед домом раздражало само по себе, плюс паранормальщики продолжали парковаться на их участке, и Аня верила – проблема в грязи, она создает иллюзию заброшенности. Серега с Васей говорили, что справятся сами, что там – грунт подготовить, рулоны расстелить, но работы на четверых и так было слишком много.

Аня добежала до опушки леса, села на поваленное бревно и проверила почту. «Сеспед» прислали коммерческое предложение, теперь у нее были все цены, правда, в разных форматах и их еще предстояло нормально сравнить, но по всему выходило, что дешевле пяти тысяч за квадратный метр они не уложатся. Она решила дома сделать таблицу, подняла глаза и замерла.

На холм по ту сторону деревни наползал лес. Линия верхушек деревьев, изгиб реки, поле – все это казалось знакомым, Аня рассматривала пейзаж, борясь с ощущением, что видела его во сне, но в тот раз все было иначе. В тот раз была ночь.

Ее осенило – рисунки художницы, жившей в их доме. Она открыла Катин аккаунт – вот оно, нарисовано с этой точки. На картине горели костры, вокруг них танцевали люди, Аня рассматривала размытые лица и одежду – девушки в белых сарафанах и с венками на голове, парни в вышитых рубахах, старики сидят поодаль и пьют из глиняных чашек.

«Интересно, наверное, быть художницей, – подумала Аня, – вот так сидишь, смотришь на поле и представляешь всякое». Она сравнила крыши деревни с теми, что на рисунке, увеличила изображение холма сбоку и вдруг заметила деталь, на которую раньше не обращала внимания. На вершине холма в темноте скрывался тонкий женский силуэт. Кто-то наблюдал за людьми на поле.

Сзади хрустнула ветка, Аня вздрогнула и обернулась. Снова померещилось. Она убрала телефон, поднялась и быстро побежала к Асташово, стараясь сосредоточиться на дыхании и ощущении мягкой земли под ногами.

2

«Паранормальная Россия»

О жизни Астафьевых сразу после убийства ведьмы-из-Асташово нам одновременно известно довольно много и почти ничего. Мы знаем, что и граф, и графиня отправляли письма с заверениями, что никакого убийства не было, это все сплетни злопыхателей.

В остальном они жили как раньше: неоднократно выезжали в Петербург, посещали светские мероприятия, принимали гостей в Асташово. В течение следующего года в усадьбе побывали супруги Юшкины, сестры Воронцовы, Н. Боровитин, М. Измайловская, А. и К. Ольшанцевы, С. Ярская с детьми и другие. Кроме того, у них полгода жила Н. В. Алексеева – тетя графини.

Сохранилась обширная переписка и дневники многих людей, гостивших в усадьбе в тот период. Из них мы знаем, что Астафьевы сделали ремонт в крыле на третьем этаже, шумно отпраздновали вошедший тогда в моду Новый год, по воскресеньям устраивали любительские чтения в малой гостиной, а их французская повариха великолепно готовила, так что ее не раз пытались переманить в другие дома. Убийство деревенской девушки в дневниках многочисленных друзей Астафьевых не упоминается – кого интересует судьба бесправной крестьянки, когда на ужин подают конфи из кролика и вишневый клафути.

3

Стук ее ног разносился по округе эхом. В некоторых дворах стояли древние машины, но даже из этих домов не доносилось ни звука, большинство окон были закрыты на ставни, в палисадниках росли сорняки. Аня засмотрелась на холм и, когда справа мелькнула тень, от неожиданности взвизгнула и отскочила. Старушка подбиралась к ржавой колонке посреди деревни. От крика она выронила ведро, оно упало на бетонную площадку и с громким дребезжанием покатилось прочь.

– Извините! – Аня бросилась к колонке. – Простите, пожалуйста, не хотела вас пугать, просто не ожидала. Извините, мне очень жаль. На улице обычно никого, и я…

Старушка замахала, то ли пытаясь сказать, что ничего страшного, то ли, наоборот, посылая ее к черту. Аня подхватила ведро и понесла обратно на площадку.

– Давайте я вам помогу, – решительно сказала она.

Несмотря на жару, на женщине была целая гора одежды. Поверх длинного пальто топорщилась куртка, шаль закрывала голову и подбородок, и Аня видела только борозды глубоких морщин, тусклые, почти бесцветные глаза, крючковатый нос, трясущиеся маленькие руки с желтыми обломанными ногтями. Она поставила ведро под кран и не с первого раза сообразила, как включить воду.

– Ты не из Асташово, – тихо сказала старушка. – Не помню я тебя. Ты откуда здесь, деточка?

– Мы с мужем за лесом дом купили и недавно переехали. Извините, что напугала. Меня Аня зовут, а вас как?

Старушка раскачивалась из стороны в сторону, стараясь удержаться на ногах, видимо, путь от дома до колонки дался ей нелегко. Аня вспомнила свою бабушку, жившую в глухой деревне. Почему-то она никогда не задумывалась, какими были ее последние годы. Ведро наполовину наполнилось водой.

– Марья Архиповна я. Больше не наливай, я не подниму целое.

– Да я вам отнесу его домой, что вы.

Морщинистое лицо исказила судорога, старушка пошатнулась, приоткрыла рот словно в беззвучном крике, на мгновение закрыла глаза. «Ей очень больно, – подумала Аня. – Какая страшная старость».

Бабушка умерла, когда Ане было восемь лет. Она помнила, что родители ссорились, перевозить ли ее в Самару, они тогда вчетвером жили в крошечной хрущевке с проходными комнатами. Зимой все разрешилось само собой – бабушка умерла, и Аня верила, что от старости, но сейчас задумалась – как она себя чувствовала, как жила, хватало ли у нее сил ходить за водой, готовить еду, топить печь.

Отдышавшись, Марья Архиповна сказала:

– Это вам Васька с Серегой помогают?

– Да, – ответила Аня. – Они нам строят глэмпинг. Это такая гостиница с шатрами, знаете, как палатки, только большие и красивые, прямо на поле будут стоять.

– Приют, что ли? Для тех, у кого дома нет?

– Нет, что вы, это именно гостиница – для тех, кто хочет на природе пожить пару дней. Как в палатке, но с комфортом.

– Какие вы выдумщики, – удивилась старушка.

Аня остановила воду и подняла полное ведро, оказавшееся гораздо тяжелее, чем она думала. Марья Архиповна показала на свой дом, и они медленно пошли по пустынной улице.

– Это не совсем мы придумали, – сказала Аня. – Сейчас это страшно популярный вид отдыха. Муж уверен, что от клиентов не будет отбоя, я не так оптимистично настроена, но вообще спрос точно есть. Другое дело, что глэмпингов в последние годы открылось столько…

– Ох, деточка, будто не по-русски говоришь.

Марья Архиповна еле переставляла ноги и иногда останавливалась, чтобы отдышаться. «Какая сильная женщина, – подумала Аня. – С трудом ходит, но ведро с водой собиралась нести. Может, в деревне иначе нельзя, хочешь не хочешь, а держишься до последнего. Это в городе ты можешь лечь и не вставать. В деревне попробуй зимой не найти в себе сил растопить печь».

– В Асташово так тихо, – сказала Аня, перебивая собственные мысли. – Людей почти нет. Меня после Москвы это даже немного пугает, а вам нравится, наверное? Очень спокойно здесь.

– Раньше было лучше, – покачала головой старушка. – Вся земля была засеяна, по улицам детвора бегала. Тяжело жили, но жили все же. А сейчас глянь, что стало. Я думала, в Асташово беда, но рассказывают, что по всей стране так – деревни вымирают, скоро их и вовсе не останется.

– Ну, может, начнется обратный тренд… – Аня оборвалась на полуслове, вспомнив, что разговаривает не по-русски.

Дом старушки не отличался от остальных: аккуратный забор, заброшенный палисадник, закрытые ставни, словно внутри и не живет никто. Три ступеньки крыльца дались Марье Архиповне нелегко. Аня помогла ей снять куртку и пальто, проводила в комнату. Старушка рухнула в кресло, прикрыла глаза и тихо застонала. Аня набрала стакан воды и поставила рядом на столик.

– Деточка, можешь уколы достать, – еле слышно сказала Марья Архиповна. – В комоде у окна лежат. Плохо мне, не могу, не нужно было за водой идти.

Аня подбежала к старинному резному комоду и выдвинула верхний ящик, доверху забитый лекарствами. В маленьком отсеке лежали уже наполненные шприцы.

– Я не умею делать уколы, – растерянно сказала она.

– Ты дай мне, я сама сделаю. Спасибо, помогла. Извини, устала очень, так бы чаю предложила.

Аня дала шприц, старушка воткнула его себе в ногу прямо через юбку. Спустя пару секунд судороги прошли, Марья Архиповна резко выдохнула и с облегчением закрыла глаза. Аня неловко потопталась в дверях и попрощалась с заснувшей старушкой.

По дороге домой она размышляла о вымирающих деревнях и одиноких стариках, думала, что обязательно придет к несчастной женщине еще раз и чем-нибудь ей поможет, приготовит ей еды или приберется. Она уже шла через пролесок, когда вдруг вспомнила, что сейчас время демо – встречи на двадцать человек, на которой Леше обычно не нужно ничего говорить, только молча сидеть и слушать. Аня достала наушники и на ходу подключилась к встрече.

4

Под тонким слоем земли начиналась твердая глина, они пробурили ямки и налили воды, чтобы ее размочить, но свая все равно упиралась и не крутилась дальше.

– Нормально, нормально, это не камень, – сказал Серега. – Погоди, перекосилась немного, сейчас поправлю, Вась, подержи.

Леша держал второй конец трубы, приспособленной под рычаг. По лбу лился пот, футболка насквозь промокла: устанавливать сваи оказалось тяжелее, чем он думал. Нужно было оплатить механическую установку, какой же он идиот. Он не хотел пускать грузовик на поле, чтобы тот перепахал участок со стороны реки, вырвал траву с корнем, оставил борозды колес, и решил – чего такого, установим вручную.

– Нужно было соглашаться на механическую установку, – сказал Леша вслух. – Простите, мужики.

– Нормально, крутим.

– Лев, не путайся под ногами, сядь на бревно!