Текст книги "Неизвестные Стругацкие. От «Понедельника ...» до «Обитаемого острова»: черновики, рукописи, варианты"

Автор книги: Светлана Бондаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 32 страниц)

Попытка совместить оба варианта публиковалась в двухтомнике и трехтомнике (1989–1990), она же присутствует и в собрании сочинений «Текста». Собственно, текст там идет СОТ-2, дополненный подзаголовком («История непримиримой борьбы…»), эпиграфом из Гоголя и главой с названием «Дельфин Айзек, спрут Спиридон и Синий Пришелец».

В «Мирах» и собрании «Сталкера», где присутствуют оба варианта СОТ, текст СОТ-2 прежний, без дополнений. Зато в собрании «Сталкера» сначала предполагалось издать все три варианта СОТ. Но БНС был и тут непреклонен: «Читатели и так путаются в двух вариантах, а вы хотите публиковать еще и третий!» После безуспешных попыток уговорить БНС было предложено вставить некоторые отрывки из СОТ-0 в СОТ-1, на что БНС дал согласие. Поэтому в «сталкеровском» издании СОТ-1 появились разговор Привалова и Феди во время чтения газеты (о детском саде и «дубине»), заигрывания работниц завода с Федей, показ способностей пришельца Константина на заседании Тройки и некоторые другие эпизоды.

ПРОДОЛЖЕНИЯ СОТ

Из «Комментариев» БНС: «…попытки продолжить „Сказку“ делались неоднократно – сохранились наметки, специально придуманные хохмочки, даже некие сюжетные заготовки. Последние по этому поводу записи в рабочем дневнике относятся к ноябрю 1988 года:

Тройке поручено решать межнациональные отношения методом моделирования в НИИЧАВО, Китежграде и окрестностях. Пренебрежение предложениями ученых. Главное – чтобы Тройка ничего не теряла – фундаментальное условие. Поэтому все модели ведут к чуши.

– Гласность! – произнес Лавр Федотович, и все замолчали и выкатили на него зенки преданно и восторженно.

– Демократизация! – провозгласил он с напором, и все встали руки по швам и выразили на лицах решимость пасть смертью храбрых по первому требованию председателя.

– Перестройка! – провозгласил Лавр Федотович и поднялся сам. <…>

Мучительные и опасные поиски бюрократа. Нет таких. Кругом – только жертвы бюрократизма.

Однако мы так и не собрались взяться за это продолжение – пороху не хватило, заряда бодрости и оптимизма, да и молодости с каждым годом оставалось в нас все меньше и меньше, пока не растворилась она совсем, превратившись в нечто качественно иное».

Одна из таких попыток продолжения СОТ сохранилась и в архиве. Это рукописная страница с описанием фабулы и некоторых моментов повествования:

НОВЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ АЛЕКСАНДРА ПРИВАЛОВА

1. Привалов приезжает в Большой Город толкачом в Министерство Подтверждения Сенсаций. НИИЧАВО 2 года назад послал по требованию сенсационное чудовище, и его не возвращают. Г. Питомник и Б. Проницательный написали статьи о сенсационном открытии, МПС заинтересовалось, затребовало и 2 года не возвращает. Привалов должен вернуть. Чудовище: летающая тарелка из посуды Пузатого Пацюка, переданной в НИИЧАВО потомком Пацюка, железнодорожником Ивановым.

План внедрения сенсаций в народное хозяйство.

Группа заметчиков – Валерьянс – они ищут сенсации.

2. Едва приехал и подал документы, как его хватают. Документы выданы на гигантского спрута.

«Настоящее выдано гр. Привалову А. И. в том, что он командируется в МПС в качестве гигантского спрута. Кол. экз. один, не кантовать. Подпись Модеста Матвеевича».

Начинать со сцены в кабинете Модеста Матвеевича, где гном пишет одной рукой командировочное удостоверение, а другой – снимает копию с какого-то документа. Трансгрессия.

Дерево-людоед.

– Отпустите меня, никакой я не снежный человек! Я американский шпион! Отпустите меня в ГПУ!

«Обитаемый остров»

«Обитаемый остров» – роман, написанный «вопреки». Из «Комментариев» БНС можно узнать, что задумывался этот роман вопреки желаниям Авторов. Они хотели писать о настоящем, завуалированном в фантастику. Им не давали издаваться, тогда было решено: «Ах, вы не хотите сатиры? Вам более не нужны Салтыковы-Щедрины? Современные проблемы вас более не волнуют? Оч-чень хорошо! Вы получите бездумный, безмозглый, абсолютно беззубый, развлеченческий, без единой идеи роман о приключениях мальчика-е…чика, комсомольца XXII века…» И все же случилось так, что роман этот получился (вопреки решению Авторов) современным, наиболее, можно сказать, близким к реальности того времени. Параллели с настоящим прослеживались буквально во всем и даже никакие поправки цензоров не смогли эту похожесть убрать.

Что интересно, этот роман приобрел еще большую актуальность в наше время. Сейчас, когда без телевизора уже редкий человек может представить себе свою жизнь, когда чрезвычайно развились информационные технологии по созданию общественного мнения целой страны путем специально сделанных теле– и радиопередач, как предсказание звучат слова Вепря: «Все знают, что здесь телецентр и радиоцентр, а здесь, оказывается, еще и просто Центр…»

АРХИВНЫЕ МАТЕРИАЛЫ

В архиве сохранилось не много заметок, отображающих начало работы Авторов над сюжетом ОО. Собственно, их всего две.

Первая – это перечень особенностей планеты, куда попадает главный герой, некоторые идеи и сюжетные линии будущего романа.

Необычайно развитое чувство ненависти. Утилитаризм. До предела доведенная косность мысли. Только техника. Крики радости по поводу изобретения нового вида снегоочистителя. Замалчивание идеи иных цивилизаций. Астрономия отсутствует: вечная облачность, слой, поглощающий видимый свет и переизлучающий так, что все небо кажется равномерно освещенным. Бешеная борьба с мыслью о неединственности и неизбранности. Метафоричность и детерминизм, доведенный до абсурда.

Бенни приземляется на загородной вилле одного из правителей. Развлечения деток. Его принимают за служителя. Охрана принимает за гостя. Живет там некоторое время и приживается. Чудовищное самодурство. Неприкрытая коррупция. Газеты полны радостных известий. Идея всеобщей предопределенности. Все известно, и человек лишь следует управляющим им импульсам. Людям и в голову не приходит, что они живут и действуют самостоятельно. Атмосфера практически не пропускает радиоволн. Имеющиеся окна перекрыты глушилками. Огромный институт, изучающий причины непрекращающегося гула в «окнах». Его ракету принимают за абстрактную скульптуру. Толкутся рядом детки и восхищаются: он ставит анализатор и изучает язык.

Скука. Канонизированные удовольствия. Это должна быть страна мещан. Поголовных. Не желающих знать и думать. На любую идею вопрос: «А зачем мне это?» История Бенни – история попытки связи с кораблем, крутящимся вокруг и ждущим его.

Уровень цивилизации – ниже. Машины не останавливаются. Примерно наше время.

Есть другие государства, о которых известно только, что там мор, глад, притеснения, угроза.

Резкий контраст между тем, что видит и слышит Бенни на вилле (свобода высказываний, разнообразие мнений, веселая, хотя и жестокая жизнь) и снаружи: скука, благонамеренность и здравомыслие.

Мещанский рай: чистота, культура, вежливость, скука, сытость и стимул только один – сохранить состояние, в котором находишься. Общество, зашедшее в тупик. Мутанты и ненависть к ним. Охоты за мутантами.

Он выбирается за пределы виллы, и его принимают сначала за беглеца и долго его оберегают и прячут.

Единственный вид литературы – фантастика.

Контора по прокату машин времени. Воскресные прогулки в недалекое будущее. Только с экскурсоводом. (Гигантский блеф?)

Управляет чудовищная машина, давно уже вышедшая из подчинения, и ее жрецы ни черта не могут, не знают, как ее остановить и чем все это кончится.

Великий чрезвычайно популярный поэт – в жутком одиночестве.

Люди стыдятся обнаружить способности и найти что-нибудь новое. Это считается дурным тоном, чем-то вроде пьянства на людях.

Был великий ученый, который все это предсказал, и так оно и вышло.

Второй список – рукописный перечень имен для романа. Перечень этот интересен тем, что многие имена и названия здесь же, на странице, правятся (изменяются одна-две буквы), а справа от списка перечислены гласные (а, и, у, е, о), причем буква «у» подчеркнута (именно так было решено придать особенность большинству имен персонажей мира Саракша – окончание на «у»: Нолу, Варибобу, Грамену и др.).

Ренади, Одри, Фишта

Гоби, Тоот, Ноли

Масарош, Ясан, Варибобу

Байёр, Барток, Матранга

Фельдеш, Сенди, Де Рада

Манди, Ауэр, Зеф

Хонт, Задор, Серембе

Гай, Фанк, Грамено

Гаал, Конница, Чачи

Мемо, Идоя, Зогу

Мего, Масарак, Колицу

Шефкет, Зартак, Нолу

Мусараш, Чичак, Серембеш[72]72
  Совсем недавно, в конце прошлого года, я связался с Евгением Витковским, он держит сайт переводчиков, составитель антологий стихотворных, да еще и писатель-фантаст (на Украине, кстати, издавался, в основном). Так он, узнав мои интересы, тут же разразился таким вот мемуаром: «Кстати, по поводу цитатника и братьев Стругацких: в свое время я привел в ужас Аркадия Натановича вопросом: „Почему у героев „Обитаемого острова“ фамилии албанских писателей?“ Он ответил, что был убежден – до этого никто никогда не докопается. Если этот факт так и канул в неизвестность, возьмите первый том Краткой литературной энциклопедии, откройте статью „Албанская литература“… и хорошо держитесь за стул». – В. Курильский.


[Закрыть]

«Массарош» – вставлена буква «к»: «массарокш»; «Манди» изменено на «Панди»; «Барток» – на «Вахту»; «Чачи» – на «Чачу».

Сам же черновик ОО несколько похож на черновик ГЛ: такая же густая рукописная правка поверх напечатанного, добавки текста на отдельных страницах. И точно так же, как и о черновике ГЛ, можно сказать, что имеются как бы два черновика: первый – напечатанный, второй – учитывающий рукописную правку. Все это – еще черновики, даже правленый текст еще значительно отличается от опубликованного. Кое-какие заметки на полях так и не были Авторами использованы, к примеру, при описании помещения комендатуры была заметка: «По стенам – портреты беглых преступников»; во время первого путешествия Максима по городу, когда он старается слиться с массами и поступать так же, как и они: «Вместе со всеми кричит во время экстаза». Позже, когда описывается появление Максима в среде гвардейцев: «Отношение Мака к друзьям-солдатам. Пугает и импонирует сосредоточенная ненависть + любовь к строю, добродушие, простодушие, доверчивость».

Первый вариант рукописи не имел разбиения на части («Робинзон», «Гвардеец», «Террорист», «Каторжник», «Землянин»), главы шли непрерывно. Там же некоторые географические координаты были другие: вместо запада – север, вместо востока – юг. К примеру, направление реки Голубая Змея: не с востока на запад, а с юга на север. На востоке, а не на юге первоначально была радиоактивная пустыня. О дикарях-выродках на востоке Гай в первом черновике говорил как об одичавшем потомстве пораженных радиацией жителей тех мест, во втором – уцелевших жителей исчезнувших после войны стран.

Много в рукописи и измененных позже терминов. Бригада ранее называлась корпусом, бригадир – командиром полка, а кандидат в рядовые Боевой Гвардии именовался кадетом. Обращения «господин» («господин лейтенант», «господин ротмистр») в рукописи не было. Карцер в рукописи назывался гауптвахтой. Подпольные группы, в одной из которых участвует Максим, именуются ячейками. Псевдоспрут, у которого Максим отнимал экспресс-лабораторию, назывался псевдокальмаром. В начале черновика «сочное словечко» – не «массаракш», а «массарокш».[73]73
  Венгерский вождь Матьяш Ракоши оставил по себе на некоторое время в русском языке междометное выражение «матиас ракоши» (такова была раньше транскрипция его имени). Мне (и не только мне) всегда казалось, что слово «массаракш» – подправленная форма этого выражения. Однако это, судя по всему, не так… – В. Д.


[Закрыть] Голованы, которых в ОО называли «упырями», в первом рукописном варианте называются «лемурами».

Вывозит Максим из Департамента специальных исследований бомбу под видом не рефрактометра РЛ-7, как в изданиях, а генератора СБ-7.

Присутствуют в рукописи и другие названия и имена. Канал Новой Жизни назывался в ранней рукописи каналом Высших Радостей, а в ранних книжных изданиях – Имперским каналом. Пандея в первом черновике называлась Парабайей (позже – Пандейей), Хонти – Конти, Хонтийская Уния – Хонтийским Союзом.

Дога, один из сослуживцев Гая, в рукописи назывался Зогу. Фанк в рукописи имеет имя Фанг. «Профессора» в телецентре (Департаменте Пропаганды) звали не Мегу, а Мего, Нолу Максим называет в рукописи не Рыбой, а стюардессой, а ассистента – не Торшер, а Интеграл. Древнего царя горцев Заремчичакбешмусарайи в первом варианте рукописи называли Серемчичакбешмусайи, а во втором – Зеремчичакбешмусарайи. Капрал Серембеш в первом варианте рукописи назывался Зембеш. Орди Тадер – в рукописи Орди Тадор. Определение Мемо Грамену, первоначально данное Авторами как «толстяк», «толстый», позже правится на более удачное: «грузный».

Много было в рукописи и подробностей, позже Авторами убранных.

В самом начале, когда Максим рассуждает о метеоритной атаке в атмосфере и вероятности событий, он добавляет: «Ведь заболел же Олег чесоткой в прошлом году… Во всяком случае, это было довольно интересно. Можно только пожалеть, что такого рода происшествия случаются редко. Откуда пошло это мнение, будто работать в ГСП так уж интересно?..»

Описание взрыва космического корабля описывалось подробнее: «Яркая голубая вспышка озарила все вокруг, словно молния ударила в обрыв над головой, и сейчас же наверху загрохотало, зашипело, затрещало огненным треском. Максим вскочил. По обрыву сыпалась сухая земля, что-то с опасным визгом пронеслось в небе и упало посередине реки, подняв фонтан брызг вперемешку с белым паром. Потом все стихло. Максим торопливо побежал вверх по обрыву. Наверху шипело и потрескивало, пахнуло горячей гарью».

Несколько отличались и мысли Максима после взрыва корабля:

Попался, думал он. Вот так попался… Аккумуляторы взорвались, не иначе. Неужели там что-нибудь закоротило? А киберпилот куда смотрел? Дурачок обидчивый, куда же ты смотрел? Впрочем, нет, ты же был выключен. Авторемонт был включен, и экспресс-лаборатория. Совершенно непонятно. И неважно. Теперь все это неважно, а важно то, что начинается настоящая робинзонада. Недетские игры. Не веселое развлечение. А по-настоящему – голый человек на неизвестной планете. Робинзон на обитаемом острове. Надо же: ничего у меня нет – шорты без карманов и кеды, и никто в точности не знает, где я, а если бы даже и знали – то ведь это же все-таки не остров… Он прислушался к себе. Страха не было. И отчаяния не было. Ничего такого описанного в книгах не было. Было любопытство: как-то ты теперь вывернешься? Было даже удовлетворение: вот теперь и руки-ноги пригодятся, хотя голова, пожалуй, по-прежнему нужнее. И было какое-то странное незнакомое ощущение – полноты ответственности.

В первом варианте рукописи в начале путешествия Максима, где описывался окружающий его мир, была вставка: «…он шел все время вверх, в гору, но подъема не чувствовалось, ему казалось даже, что он спускается…» Во втором варианте это было вычеркнуто, но вписано другое: «…он шел, все еще думая, куда идет, все еще прислушиваясь к себе, внимательно и настороженно обшаривая закоулки своей души, готовый беспощадно задавить все, что ему может теперь помешать: страх, отчаяние, тоску, истерику…» Затем вычеркнуто и это. А чуть позже вписано: «Его потянуло вернуться, посмотреть в последний раз, попрощаться, но он тут же перехватил этот сентиментальный порыв и ядовито высмеял себя».

Вместо «а как известно, съедобный на чужой планете с голоду не умрет» в рукописи было: «Джулиан, помнится, сформулировал этот биологический принцип так: „Если на чужой планете тебя съели, значит ты не рисковал там умереть от голода“».

Вместо «И потом, все-таки сначала нужно собрать нуль-передатчик…» в рукописи: «Что у них здесь было? Свалка?»

В докладе Зефа о встреченном им в лесу Маке в рукописи были еще такие подробности:

…один раз вытащил его, Зефа, из топи и вдобавок время от времени хватал его, Зефа, под мышку и пробегал с ним шагов по двести-триста. «В первый раз я его чуть не застрелил с перепугу, но потом ничего, привык».

– Поэтому я думаю, что парень здоров как бык, к выродкам никакого отношения не имеет, но здесь у него… – Зеф постучал себя по лбу, – явно не в порядке.

В рукописной правке приведенного отрывка позже были заменены слова Зефа:

Откровенно говоря, когда это случилось в первый раз, я перепугался и чуть не застрелил его, но потом понял, что он не питает ко мне никаких враждебных намерений. Таким образом, – закончил Зеф, – я не думаю, чтобы это был выродок, но боюсь, что психически он не совсем нормален.

По-другому размышлял Гай о строгостях закона: «А Зеф – смертник. Закон беспощаден к смертникам: малейшее нарушение и – смертная казнь. На месте. Гай ощутил даже некоторое сожаление – нет, все было правильно, закон суров, но мудр, и все-таки обидно, что человек таких способностей, могший принести столько пользы, превратился в преступника – по сути дела, из-за какого-то природного недостатка…»

Мысли Максима во время его путешествия в поезде: «В таком мире инженер может быть сколь угодно примитивен» и после – о том, что он там видел: «И эти жуткие приступы религиозного экстаза, похожие на вспышки массового помешательства, когда весь вагон вдруг приходил в нездоровое возбуждение, и все принимались кричать, петь вразнобой, лица покрывались красными пятнами, а многие даже плакали – в такие минуты даже явно добрый и симпатичный Гай становится неприятен, появлялась в нем какая-то враждебность».

Рассказ о пребывании Максима в телецентре в рукописи был другим:

Все рисунки, которые делал Максим, она забирала и куда-то уносила. Максим ничего не имел против. Он удивлялся, почему это интересует только стюардессу. Он удивлялся, почему только стюардесса хоть немного, но все-таки занимается с ним языком, да и то просто для удобства общения. Он удивлялся тому равнодушию, с которым профессор Мего, он же Бегемот, смотрел на расчерченные Максимом таблицу Менделеева, схему позитронного эмиттера, классическую диаграмму исторических последовательностей, карту местной солнечной системы со всеми шестью планетами. То есть можно было предположить, что Бегемот работает по тщательно продуманной и глубоко обоснованной программе и не желает отвлекаться на мелочи и перескакивать через ступени. По-видимому, Бегемот очень большое значение придавал ежедневным четырехчасовым сеансам ментовизирования, это было понятно, потому что ментовизор позволял проникнуть очень глубоко в воспоминания Максима и получить весьма отчетливые представления Максима о мире, из которого он пришел. Но создавалось впечатление, что Бегемоту было невдомек, что такого рода данные являются очень субъективными и, по сути дела, дают представление лишь о частностях мира Земли, оставляя в стороне самое важное, основу основ жизни человечества. К тому же, как известно, самыми яркими впечатлениями являются самые свежие, и на экране ментовизора зачастую, помимо воли Максима, появлялись преимущественно виды чужих планет, где ему приходилось труднее всего. Максим серьезно опасался, что у Бегемота и его сотрудников возникнут совершенно превратные представления о роли космических исследований в жизни человечества, и это тем более беспокоило его, что Бегемот совершенно явно старался поощрить именно воспоминания такого рода – он радостно хлопал себя обеими ладонями по лысине, когда на экране Максим взрывал на воздух ледяную скалу, придавившую корабль, или разносил скорчером[74]74
  Пользуюсь случаем исправить свою ошибку. В одном из примечаний к первой книге я утверждал, что скорчер фигурирует только в ПКБ и ЖВМ. – В. Д.


[Закрыть] в клочья панцирного волка. Зрелище хромосферного протуберанца вызвало у него такой восторг, словно он никогда в жизни не видел ничего подобного. И очень нравились ему любовные сцены, заимствованные Максимом главным образом из литературы специально для того, чтобы дать аборигенам какое-то представление об эмоциональной жизни человечества. В конце концов – ладно, для начала контакта годится и это, и можно только радоваться, что у аборигенов развито ментовидение, но нельзя же ограничиваться только этим. Сейчас еще ничего нельзя сказать о психологии аборигенов, но они – совершенные гуманоиды, может быть даже генетически, и психология их не может сильно отличаться от нашей, и потому тем более удивительно то безразличие, с которым профессор Бегемот относится к другим линиям контакта: взаимному изучению языка – прежде всего, к взаимному – ВЗАИМНОМУ – обмену информацией, и все такое. Либо они находятся на перекрестке неведомых межзвездных трасс, и пришельцы из других миров для них совершенно рядовое явление, ради которого не стоит особенно огород городить, либо у них есть какие-то основания – внутреннего, социального или политического порядка – не торопиться с контактом, и тогда вся возня, которую разводит вокруг ментовизора профессор Бегемот, является просто оттяжкой, в течение которой некоторые высокие инстанции решают мою судьбу.

Трудно было отдать предпочтение какой-то одной гипотезе. С одной стороны – быстрота, с которой явные неспециалисты, люди в форменной одежде (то ли военные, то ли мелкие чиновники) разобрались в ситуации, очень быстро и без ахов и охов быстренько направили его сюда, говорит об определенном навыке обращения с инопланетными существами. С другой стороны – странная и неприятная сцена, имевшая место в дурно пахнущем казенном помещении, когда люди со светлыми пуговицами принялись вдруг вразнобой кричать и вопить неприятными голосами, надсаживаясь до хрипа, а потом Гай, такой симпатичный, добрый, красивый парень, вдруг ни с того ни с сего принялся избивать рыжебородого Зефа, а тот почему-то даже не сопротивлялся, сцена, оставившая самое странное и неприятное впечатление, говорила о возможности какого-то социального неустройства, какой-то социальной болезненности в этом мире, особенно если вспомнить радиоактивную реку, железного дракона на перекрестке, всеобщее загрязнение воздуха и плотность, а равно и неопрятность пассажиров в поезде. По-видимому, хвастаться им здесь было особенно нечем. Отсюда, возможно, изоляция Максима в этом пятиэтажном термитнике с плохой вентиляцией и стремление не к обмену, а к выкачиванию информации. Не исключено, что какие-нибудь негуманоиды, побывавшие здесь раньше, оставили по себе настолько дурное воспоминание, что теперь аборигены относятся ко всему инопланетному с определенным и оправданным недоверием.

В рукописи была и фраза, повествующая о том, что критическая оценка действительности хотя бы изредка, но в этом мире все же присутствовала: «Бой боем, а чистота чистотой. Всякое бывало в истории Гвардии, и было о чем поговорить гвардейцам в казармах после отбоя».

В рукописи Максим говорит Гаю не «На службе одно, дома другое. Зачем?», а «Но ведь это формальность. Нельзя же быть таким формальным. Ты меня любишь, я знаю, а если бы тебе понравился еще какой-нибудь рядовой?», на что получает ответ: «В рядовом мне может нравиться только слепое повиновение и железная…»

О подчинении командиру Гай говорит: «Видишь ли, Мак, – сказал он, старательно отводя глаза от честного взгляда этого милого чудака, – в бою, конечно, всякое может случиться. Но это исключение. А как правило, ты должен согласиться, что начальник всегда знает больше подчиненных. Ведь ты должен согласиться, что я знаю больше любого солдата в секции, кроме, может быть, тебя». А после предложения Максима завезти ребят в казарму и поехать домой – повидаться с Радой, Гай захотел «разразиться двенадцатым параграфом устава внутренней службы и девятым параграфом дисциплинарного устава», но не успел. Во время поездки на грузовике: «Кадет Мак Сим умел сохранять равновесие в любых условиях, но вот помощник капрала, действительный рядовой гвардии Панди большую часть пути провел в воздухе и на коленях соседей. Слово „массаракш“ с самыми различными интонациями доносилось со всех сторон».

«У нас все не так», – говорит Максим Гаю. Гай, чтобы сменить тему, спрашивает, как его рана. В черновике же был еще такой диалог:

– Где это – у вас?

– Там, откуда я прибыл.

Опять у него начинается, с тревогой подумал Гай, но осведомился с деланной небрежностью:

– У вас в бою рядовые делают замечания начальнику?

– Что ты! – сказал Максим, рассмеявшись. – У нас давным-давно нет никаких боев. У нас уже много-много веков назад исчезли все внутренние враги. Да и внешние тоже.

– Гм… – сказал Гай. – Вот оно и чувствуется. – Он помолчал. – А как у тебя со здоровьем? Жалоб нет?

– Со здоровьем? – удивился Максим. – Что у меня может быть со здоровьем? Ах да, понимаю… Нет, насчет моего здоровья ты не беспокойся.

Различные дополнения есть в тексте рукописи и относительно постепенного узнавания Максимом мира Саракша.

Он неплохо изучил язык, прочел несколько книжек – чрезвычайно убогих по содержанию, да и по форме, познакомился с системой счета и понемногу уяснил себе наконец свое положение.

<…> И только еще несколько дней спустя, когда он прочел книгу про офицера, который сошел с ума, потерял семью и, безумный, собрал отряд таких же безумных и совершил героические подвиги в тылу врага, он увеличил свой словарный запас достаточно, чтобы объясниться по поводу этих странных передач. Он понял, что это были за передачи и был шокирован. Он даже не поверил. Оказывается, передавались ментораммы психически больных…

<…> как это ни было тяжело, ему пришлось прийти к мысли о том, что постройка нуль-передатчика откладывается на неопределенное время, и сам он застрял здесь, по-видимому, надолго и, может быть, массаракш, навсегда. Мысль эта на несколько суток совершенно выбила его из колеи. Он перестал заниматься, часами молча просиживал перед окном, ничего не видя и ничего не понимая, потом срывался, уходил, бродил бесцельно по городу, возвращался, ложился на свою убогую складную кровать, пытался заснуть, забыться, один раз даже поплакал в подушку… Гай, как гвардеец и будущий офицер, решил, что Мак заболел, и принялся пичкать его какими-то лекарствами, которые выпрашивал у ротного лекаря. Максим покорно глотал пилюли, травился и, может быть, действительно заболел бы, если бы не вмешалась Рада. Рада его спасла, спасла от единственной смертельной болезни землянина – от отчаяния. У него больше не было матери – она стала его матерью. У него больше не было дома – она сделала свою убогую комнатку его домом. У него больше не было друзей – она стала его первым другом.

<…> Но пока я жив и держу себя в руках, ничто не потеряно. Обитаемый остров не умеет помочь мне. Ладно, отложим пока вопрос о помощи. Забудем пока о Земле. Постараемся сохранить ясную голову и найти цель.

<…> Максим слушал Гая, этого красивого, нервного, вдохновенного мальчика, готового умереть для того, чтобы вернуть своей стране – пусть даже только своей стране, а не миру, он еще не дорос до этого – полноту счастья, независимость от угроз, спокойствие и процветание. Гай придавал огромное значение борьбе с внутренними врагами. Его славное лицо искажалось ненавистью, когда он говорил о скрытых выродках, о мерзавцах, хуже всякого Крысолова, о беспощадных бандитах, пытающихся подорвать самую основу обороны – систему противобаллистической защиты, дающую стране пусть худой, но все-таки мир. Именно эта система ПБЗ, с невероятными трудами созданная в последние годы войны, прекратила военные действия, и с тех пор трудами Неизвестных Отцов эта система непрерывно расширялась и совершенствовалась. И теперь эти мерзавцы, несомненно связанные с Хонти и Парабайей, устраивают взрывы Отражательных Башен ПБЗ, негодяи, убийцы детей и женщин…

<…> Он восхищался, и ужасался, и поражался их оптимизмом. Это были настоящие люди, люди с большой буквы, уверенные, что они выдержат все и готовые выдержать все. То, что казалось ему страшным и невозможным, Гай отметал презрительным движением руки. Он не боялся новой войны, он точно знал, что она будет, он был уверен, что Неизвестные Отцы уже сделали главное для предотвращения мировой гибели и теперь дело за ним. За Гаем.

<…> Именно в такие вот моменты [моменты экстаза у окружающих. – С. Б.] его особенно сильно мучило сомнение, правильно ли он выбрал путь в этом мире и не тратит ли он здесь драгоценное время, которое можно было бы использовать для помощи этому человечеству более рационально.

<…> Он даже несколько увлекся: мобилизовал всю мощь своих легких и голосовых связок, чтобы перекричать полк. «Вперед, бесстрашные!»…

В рукописи разговор перед допросом был не о диспуте на собрании:

«Ты будешь сегодня в собрании, Чачу?» – спрашивал командир полка. «У меня свидание», – ответствовал лейтенант, закуривши новую сигарету. «Напрасно, сегодня там будет мадам». – «Ты поздно спохватился. Я уже потерял ее благосклонность по твоей милости». – «Благосклонность – не деньги, – глубокомысленно заметил штатский. – Чем труднее ее потерять, тем легче найти». – «У нас в Гвардии это не так», – сухо сказал лейтенант. «Право же, господа, – капризным голосом произнес командир. – Давайте встретимся сегодня в собрании…» – «Я слышал, свежие креветки привезли», – не переставая рыться в бумагах заметил адъютант. «Под пиво, а? Лейтенант!» – поддержал его штатский. «Нет, господа, – сказал лейтенант. – У меня одно слово, и я его уже дал».

И после обеда военные спорят несколько по-другому:

Офицеры вернулись в прекрасном настроении, ковыряя в зубах и благодушно споря о способе не то приготовления, не то употребления какого-то кушанья. Самых крайних мнений придерживались адъютант и лейтенант Чачу. Адъютант требовал какой-то немыслимой тонкости и ссылался на довоенные поваренные книги, которых был большой знаток. Лейтенант же исходил из того, что была бы водка или, по крайней мере, пиво, а что касается жратвы, то в восемьдесят четвертом они лепили сырое тесто прямо на лобовую броню, а потом пальчики облизывали. Капитан и штатский стояли на умеренных позициях. Они считали, что гвардейский дух – гвардейским духом, но гвардейская кухня всегда была на высоте, что однако ни в какой мере не опровергает самодовлеющей ценности водки, пива, а также вина каких-то особых виноградников. Максим слушал их сначала даже с интересом, а потом вдруг его осенило, что эти люди только что приговорили человека к смертной казни и сейчас им еще предстоит судить женщину и тоже осудить ее на уничтожение или на каторгу. Он встретился глазами с лейтенантом, и тот, словно угадав его мысли, сыто и спокойно улыбнулся.

– Надо, однако, кончать, – спохватился капитан.

– Ну да, они же, бедные, ждут, – сказал лейтенант, глядя на Максима.

Капитан изумленно поморгал, пожал плечами и приказал адъютанту вызывать следующего.

В рукописи при допросе у террористов объяснение Максима было более беспомощным: «Я отпустил их, потому что нечестно расстреливать людей только за то, что у них болит голова. Поэтому меня расстреляли». Там же было и дополнение:

– Кто такой Гай? – спросил широкоплечий.

– Капрал Гвардии, мой друг. Он хороший парень, но он обманут, как многие.

– Почему обманут?

– Я уже говорил об этом. Вас ненавидят. Обвинения самые нелепые, но ненависть настоящая, непритворная. Я тоже не любил вас и считал врагами – до тех пор, пока не увидел на суде.

И далее, когда Максим говорит о недоверии к нему Чачу, в рукописи есть столь же беспомощное объяснение: «По-моему, лейтенант уже подозревал меня. Во всяком случае, я помню, что он страшно удивился, когда увидел, что я возвращаюсь».

В объяснениях Доктора в рукописи было и объяснение значения башен ПБЗ и охоты на выродков: «Тираны обязательно должны оправдывать перед массами свою тиранию, им надо как-то оправдать недостаток еды, разруху в периферийных районах, огромные военные расходы, непропорциональное распределение возможностей. Ведь после войны прошло больше двадцати лет, а ни одно обещание не выполнено, две трети страны лежит в развалинах… Вот во всем этом виноваты выродки, которые продались за хонтийское золото. Среди нас масса провокаторов, Отцы могли бы уничтожить большинство ячеек в несколько дней, но это им не выгодно, мы им нужны как громоотвод».