Текст книги "Неизвестные Стругацкие. От «Понедельника ...» до «Обитаемого острова»: черновики, рукописи, варианты"

Автор книги: Светлана Бондаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 32 страниц)

– Подвожу черту, – произнес он голосом Петра Великого. – Выражая общее мнение, предлагаю дело номер два с обсуждения снять и под номенклатурой «крокодил с крыльями» передать в городской зоологический сад, где ввиду возможного научного интереса рассматривать как ценный экспонат со страховой стоимостью в пятьсот семьдесят пять рублей. Вопросы есть?

– Эх… – сказал героический комендант. – Лавр Федотович, товарищ Вунюков! Христом богом, спасителем нашим… Нет же у нас в городе зоологического сада!

– Будет, – сказал Лавр Федотович, поднимаясь. – Утреннее заседание Тройки считаю закрытым. Перерыв до восемнадцати часов ноль минут. – Он выбрался из-за стола и, проходя мимо коменданта, в высшей степени демократично пошутил: – Простой сад у вас есть, детский тоже есть, а теперь и зоологический будет. Тройка троицу любит.

Взрыв предобеденного хохота побудил Кузьку еще раз сделать неприличность. Тройка, ступая по следам Лавра Федотовича, медленно выплыла из комнаты, и я услыхал плотоядный голос Хлебоедова: «Нет уж, позвольте, Лавр Федотович, с вами не согласиться! Бифштекс без крови, Лавр Федотович, это хуже чем выпить и не закусить…» Комендант подошел к Кузьке, встал напротив него руки в карманы и сказал:

– Дрожишь, мерзавец? Лужу напустил? Эх ты, реликт…

И Иннокентий Филиппович глубоко вздохнул. Кузька преданно смотрел на него изумрудным глазом.

– Ничего, – сказал комендант. – Пока они это решение насчет зоосада через все инстанции протащат, мы еще погуляем. Верно я говорю?

– Истинно так, – сказал я, выбрасывая в корзину все свои интегралы и профили.

Комендант ушел искать уборщицу, и пока он искал, вернулся потный и раздраженный Фарфуркис. Он грубо разбудил и, подталкивая перед собою, увел всеми забытого полковника.

Глава четвертая

Вечернее заседание не состоялось. Официально нам с комендантом было объявлено, что Лавр Федотович и Рудольф Архипович отравились за обедом грибами и врач рекомендовал им до утра полежать, однако дотошный комендант не поверил официальной версии. Он при мне позвонил в гостиничный ресторан и переговорил со знакомым официантом. И точно: оказалось, что за обедом Лавр Федотович и Рудольф Архипович, увлекшись практическим спором относительно сравнительных преимуществ прожаренного бифштекса и бифштекса с кровью, стремясь выяснить на деле, какое из этих состояний бифштекса наиболее любимо народом и, следовательно, перспективно, скушали под коньячок по три порции, и теперь им плохо. Во всяком случае, до утра они не выйдут. Комендант ликовал, как школьник, у которого заболел учитель. Я тоже.

Вообще сегодня был удачный день. В обеденный перерыв я получил телеграмму от А-Януса, в которой мне предписывалось в понедельник быть в Институте и сообщалось, что с понедельника представителем Института на заводе назначается Валя Штурц. Он же будет исполнять обязанности научного консультанта при ТПРУНЯ. Мне было жалко Валю, этого мягкого, симпатичного и талантливого человека, но три недели непрерывных заседаний превратили меня в эгоиста. Получив телеграмму, я немедленно побежал в кассу и взял билет на воскресенье. А теперь вот и вечернее заседание отменили. Освободившийся вечер надлежало провести с пользой и удовольствием. Я взял папку с японскими материалами, пожал руку коменданту и отправился прямо к Спиридону.

Спиридон проживал в бывшем зимнем бассейне в центре городского сада. В низком помещении бассейна ярко светились лампы, гулко плескала вода. Запах здесь стоял ошеломляющий – холодный, резкий, от которого съеживалась кожа, а в мозгу возникали какие-то странные ассоциаций: вспоминалась преисподняя, пыточные камеры и костяная нога нашей Бабы Яги. Но тут уж ничего нельзя было поделать. Нужно было преодолеть первый спазм и ждать, пока принюхаешься. Я сел на край бассейна, спустил ноги и положил папку рядом с собой. Спиридона видно не было – вода волновалась, по ней прыгали световые блики и крутились маслянистые пятна.

– Спиридон! – позвал я и постучал каблуком в стенку бассейна.

Вот это меня больше всего раздражало в Спиридоне: ведь видит же, что пришли к нему в гости, папку ему принесли, которую он просил, старый приятель пришел, который все его штучки знает наизусть, так нет же! Надо ему обязательно показать, какой он могущественный, какой он непостижимый и как легко он может спрятаться в прозрачной воде. Как Мерлин, ей-богу.

Спиридон, конечно, оказался у меня под ногами. Я увидел его подмигивающий глаз величиной с тарелку.

– Ну хорошо, хорошо, – сказал я. – Красавец. Ничего не вижу, только глаз вижу. Очень эффектно, как в цирке.

Тогда Спиридон всплыл. То есть не то чтобы он всплыл, он, собственно, и не погружался, он все время был у поверхности, просто он позволил себе быть увиденным. Плоские дряблые веки его распахнулись мгновенно, словно судно-ловушка откинуло фальшивые щиты. Блестящие круглые глаза, темные и глубокие, уставились на меня с нечестивым юмором, и хрипловатый слабый голос его произнес:

– Как ты сегодня меня находишь?

– Очень, очень, – сказал я.

– Гроза морей?

– Корсар! Смерть кашалотов!

– Опиши меня, – потребовал Спиридон.

– Я не Альфред Теннисон, – возразил я. – Я тебе правду расскажу такую, что хуже всякой лжи. Ты сейчас похож на кучу грязного белья, которую бросили отмокать перед стиркой.

Спиридон одним длинным неуловимым движением как бы перелился на середину бассейна. Перепонка, скрывающая основания рук его, стала бесстыдно выворачиваться наизнанку, обнажилась иссиня-бледная поверхность, густо усеянная сморщенными бородавками, из самых недр организма высунулся в венце мясистых шевелящихся выростов и раскрылся, дразнясь, огромный черный клюв. Послышался пронзительный скрежет: Спиридон хохотал.

– Завидуешь, – сказал он. – Вижу ведь, что завидуешь. Ох, и завистливы же вы! И напрасно. У вас есть свои преимущества. Гулять сегодня пойдем?

– Не знаю, – сказал я. – Как ребята. Я вот папку принес. Помнишь, ты просил?

– Помню, помню, – сказал Спиридон. – Как же. – Он разлегся на воде, распустив веером чудовищные щупальца, и принялся мерцать и переливаться перламутром. У меня зарябило в глазах и потянуло в сон. Представилось, что сижу я с удочкой солнечным утром, солнышко греет, блики бегают по теплой воде, и сладко так тянет все тело. Спиридон пустил мне в лицо струю холодной воды, и я опомнился.

– Тьфу, – сказал я. – Грязью своей… Тьфу!

– Почему же грязью? – сказал Спиридон. – Чистейшая вода, в нечистой я бы умер.

– Черта с два ты бы умер, – вздохнул я. – Знаю я тебя.

– Бессмертен, а? – самодовольно сказал Спиридон.

– Что-то вроде этого, – согласился я. – Ну-ка, перестань мерцать. Ты на меня сон нагоняешь. Ты что, нарочно?

– Я не нарочно, но я могу перестать. – Он вдруг снова оказался у самых моих ног. – А где наш говорливый дурак? – спросил он. – И где твой волосатый приятель?

– Он не только мой приятель;– возразил я. – Он и твой приятель. Что у тебя за манера – обижать друзей?

– Друзей? – сказал Спиридон. – У меня нет друзей. Я не знаю, что это такое. Гигантские древние головоногие всегда одиноки. И всегда рады этому обстоятельству.

– А кто же мы тогда тебе?

– Вы? Собеседники. Развлекатели. – Он подумал немного и добавил: – Пища.

– Скотина ты, – сказал я, обидевшись. – Грязные ты подштанники. – Это звучало немножко по-хлебоедовски, но я очень рассердился. – Ну и отмокай здесь в своем гордом одиночестве, а я пойду.

Я сделал вид, что собираюсь встать, но он ловко вцепился крючьями присосков мне в штанину.

– Подожди, подожди, – сказал он. – Надо же, обиделся! До чего же вы все правды не любите! Все что угодно вам можно говорить, кроме правды. Вот мы, гигантские древние головоногие, всегда говорим только правду. Мы мудры, но бесхитростны. Когда я готовлюсь напасть на кашалота, я предельно бесхитростен. Я не говорю ему: «Позволь мне обнять тебя, мой друг, мы так давно не виделись». Я приближаюсь к нему с совершенно отчетливо выраженными намерениями… И ты знаешь, – сказал он, словно эта мысль впервые осенила его, – кашалоты этого тоже не любят! Удивительно нерационально построен мир. Жизнь возможна только в том случае, если все воспринимает как есть. Черное называет черным, белое – белым. Но до чего же мы не любим называть черное черным! Я вот не понимаю, как можно обижаться на правду. Впрочем, я вообще не понимаю, как можно обижаться. Когда я слышу неправду, когда клоп называет меня дубиной, а ты называешь меня грязными кальсонами, я только хохочу. Это неправда и это очень смешно. А когда я слышу правду, я испытываю чувство благодарности – насколько гигантские древние головоногие способны испытывать это чувство, потому что только знание правды позволяет нам существовать.

– Ну хорошо, – сказал я. – А если бы я назвал тебя сверкающим брильянтом, жемчужиной морей?

– Я бы тебя не понял, – сказал Спиридон. – И я бы решил, что ты сам не знаешь, что ты хочешь сказать.

– А если бы я назвал тебя владыкой мира?

– Я бы сказал, что передо мною разумное существо, которое правильно относится к правде.

– Но ведь это же неправда. Никакой ты не владыка мира.

– Значит, ты менее умен, чем я думал.

– Еще один претендент на мировое господство, – сказал я.

– Почему «еще»? – забеспокоился Спиридон. – Есть и другие?

– Злобных дураков всегда хватало, – сказал я с горечью.

– Это верно, – сказал Спиридон задумчиво. – Взять хотя бы одного моего старинного личного врага – кашалота. Он альбинос, и это уродство сильно повлияло на его умственные способности. Сначала он объявил себя владыкой всех кашалотов. Это было их внутреннее дело, меня это не касалось. Но затем он объявил себя владыкой морей, и ходили слухи, будто он намерен провозгласить себя господином Вселенной. Кстати, твои соотечественники – я имею в виду людей – этому поверили и даже объявили его олицетворением зла. По океану начали ходить отвратительно раздутые слухи, некоторые варварские племена, предчувствуя хаос, отваживались на дерзкие налеты, кашалоты стали вести себя вызывающе, и я понял, что надобно вмешаться. Я вызвал альбиноса на диспут. – Спрут замолчал, глаза его полузакрылись. – У него были на редкость мощные челюсти, – сказал он наконец. – Но мясо было нежное и сладкое, и не требовало никаких приправ… Гм, да. Давай-ка мы почитаем. Мне очень интересно, что о нас знают и пишут люди.

Я взял папку, положил ее к себе на колени и развязал тесемочки. Мне самому было интересно почитать. Материалы эти я знал с детства. Мой дядя, малоизвестный специалист по Японии, затеял некогда книгу под странным названием «Спруты и люди», его обуревала идея, что спруты с незапамятных времен имели контакты с людьми. С целью обосновать эту мысль он перекопал кучу книг, архивов, записал множество японских легенд и все самое интересное, с его точки зрения, собрал в эту папку. Книгу написать ему не удалось: он увлекся диссертацией на тему «Предательство японской либеральной буржуазии в период подготовки Японии ко Второй мировой войне». Папка была заброшена, часть материалов утрачена, но кое-что осталось: стопка пожелтевшей бумаги, исписанной ровным дядиным почерком. На каждом листочке – выписка из какой-нибудь книги или рукописи с обязательной ссылкой на источник.

– Подряд читать? – спросил я.

– Подряд, подряд, – сказал Спиридон. – Только не торопись. Я буду все обдумывать.

– Ну ладно. – Я взял первый листочек. – «Ика имеет восемь ног и короткое туловище, ноги собраны около рта, и на брюхе сжат клюв. Внутри имеет дощечку, содержащую тушь. Когда встречает большую рыбу, извергает тушь волнами, чтобы скрыть свое тело. Когда встречает мелких рыб и креветок, выплевывает тушевую слюну, чтобы приманить их. В „Бэнь-цао ган-му“ сказано, что ика содержит тушь и знает приличия». («Книга вод».)

– Что такое «тушевая слюна»? – осведомился Спиридон.

– Нет, уж это ты мне скажи, пожалуйста, что такое «тушевая слюна», – возразил я. – И заодно – как это дощечка может содержать тушь?

– Забавно, забавно, – задумчиво сказал Спиридон. – Видимо, перед нами здесь наивное описание небольшой каракатицы. Правда, каракатицы никогда не знали приличий. Более неприличное существо трудно себе вообразить. Я, во всяком случае, не берусь. Разве что клоп. Ну ладно, дальше.

– «По мнению Бидзана, – прочитал я, – ика есть не что иное, как метаморфоза вороны, ибо есть и в наше время у ика на брюхе вороний клюв, и потому слово „ика“ пишется знаками „ворона“ и „каракатица“». («Сведения о небесном, земном и человеческом».)

– Что есть ворона? – спросил Спиридон.

– Птичка такая, – ответил я. – Черная, со здоровенным клювом.

– Бред какой-то, – сказал Спиридон. – Дальше.

– «К северу от горы Дотоко есть большое озеро, и глубина его очень велика. Люди говорят, что оно сообщается с морем. В годы Энсё в его водах часто ловили ика и ели в вареном виде. Ика всплывает и лежит на воде. Увидев это, вороны принимают его за мертвого и спускаются клевать. Тогда ика сворачивается в клубок и хватает их. Поэтому слово „ика“ пишется знаками „ворона“ и „каракатица“. Что касается туши, которая содержится в теле ика, то ею можно писать, но со временем написанное пропадает и бумага снова делается чистой. Этим пользуются, когда пишут ложные клятвы». («Книга гор и морей».)

Пока я читал, в павильон вошел Федя. Он тихонько уселся рядом со мной и стал слушать. Когда я кончил, Спиридон проворчал:

– Вот это более похоже на правду. Я сам, признаться, так ловил альбатросов в молодости. Я только не понимаю, почему всех этих людей так интересуют вороны и тушь? Сплошные вороны и тушь.

– Тушью тогда писали, – сказал я. – А с воронами вас связывают из-за клюва. Разве не ясно?

– Предположим, – сказал Спиридон холодно. – Здравствуйте, Федор. Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, хорошо, – тихонько сказал Федя. – Я не помешаю?

– Ни в какой мере, – сказал Спиридон. – Продолжай, Саша.

– «Согласно старинным преданиям, ика являются челядью при особе князя Внутреннего Моря Сэто. При встрече с большой рыбой они выпускают черную тушь на несколько футов вокруг, чтобы спрятать в ней свое тело». («Книга гор и морей».)

– Опять тушь, – проворчал Спиридон. – Дальше!

– «У поэта древности Цзо Сы в „Оде столице У“ сказано: „Ика держит меч“. Это потому, что в теле ика есть лекарственный меч, а сам ика относится к роду крабов». («Книга вод».)

– Нет, не поэтому, – сказал Спиридон. – А потому, что Цзо Сы по своей глупости превосходит даже Бидзана, упоминавшегося выше. Дальше.

– «В море водится ика, спина его похожа на игральную кость „шупу“, телом он короткий, имеет восемь ног. Облик его напоминает большого голого человека с круглой головой». («Записи об обитателях моря».)

– Ну, это про осьминогов, – сказал Спиридон. – У них спина еще и не на то похожа. На месте осьминогов я бы, конечно, обиделся, но я, слава богу, на своем месте. Продолжай.

– «В бухте Сугороку видели большого тако. Голова его круглая, глаза, как луна, длина его достигала тридцати футов. Цветом он был как жемчуг, но когда питался, становился фиолетовым. Совокупившись с самкой, съедал ее. Он привлекал запахом множество птиц и брал их с воды. Поэтому бухту назвали Такогаура – Бухта Тако». («Упоминание о тиграх вод».)

– Гм, – сказал Спиридон. – Может быть, это был я. Какого века материал?

– Не знаю, – ответил я. – Здесь не написано.

– Гм. Цветом как жемчуг… Где она, эта ваша Япония? Это такие островки на краю Тихого океана?.. Очень возможно, очень. Ну, дальше.

– «В старину некий монах заночевал в деревне у моря. Ночью послышался сильный шум, все жители зажгли огни и пошли к берегу, а женщины стали бить палками в котлы для варки риса. Утром монах спросил, и ему ответили, что в море около тех мест живет большой ика. У него голова, как у Будды, и все называют его „бодзу“ – „монах“. Бывает, что он выходит на берег и разрушает лодки». («Предания юга».)

– Бывает и не такое, – загадочно сказал Спиридон. – Дальше.

– «Береговой человек говорит: ика, тако, но не знает разницы. Оба знают волшебство, имеют руки вокруг рта и тушь внутри тела. А человек моря различает их легко, ибо у ика брюхо длинное и снабжено крыльями, восемь рук поджаты и две протянуты, в то время как у тако брюхо круглое и мягкое, восемь рук протянуты во все стороны. У ика иногда вырастают на руках железные крючья, поэтому ныряльщицы боятся его». («Упоминание о тиграх вод».)

– Здесь какая-то нелогичность, – задумчиво заметил Спиридон. – Раньше авторы этих заметок все время путали кальмара с осьминогом. И вообще все эти люди – и береговые, и морские – по-видимому, до смерти нас боятся. Я всегда так думал. Приятно услышать подтверждение. Ну-с, а что там дальше?

– «В деревне Хоккэдзука на острове Кусумори жил рыбак по имени Гэнгобэй. Однажды он вышел на лодке и не вернулся. Жена его, напрасно прождав положенное время, вышла за другого человека. Гэнгобэй через десять лет объявился в Муроцу и рассказал, будто лодку его опрокинул ика, огромный, как рыба Ку, сам он упал в воду и был подобран пиратом Нада-эмоном». («Предания юга».)

– Вранье, – сказал Спиридон. – Этот Гэнгобэй просто пошел в пираты подзаработать. Очень похоже на людей. Впрочем, это мелочь. Дальше.

– «Тако злы нравом и не знают великодушия. Если их много, они дерзко друг на друга нападают и разрывают на части. В старину на Цукуси было место, где тако собирались для свершения своих междоусобиц. Ныряльщики находят там множество больших и малых клювов и продают любопытным в столицу. Поэтому говорится: тако-но томокуи – взаимопожирание тако». («Записи об обитателях моря».)

– Взаимопожирание, – сказал Спиридон раздраженно. – Идиоты! Это похороны, а не взаимопожирание…

– Привет, друзья! – раздался позади нас знакомый голос – Читаете? Развлекаетесь? Клопа, конечно, не подождали… Ну еще бы, существо низшей организации, насекомое, так сказать, «а паразиты никогда»…

– Помолчи, Говорун, – сказал Спиридон. – Садись и слушай. Давай дальше, Саша.

Клоп, обиженно ворча, протиснулся между мной и Федором, а я продолжал:

– «У берегов Иё обитает животное, похожее на большого тако, большого юрибоси и большого ибогани. Именуется юмэ-дако. В ясную погоду лежит, колыхаясь, на волнах, устремив глаза в поднебесье, и размышляет о пучине вод, откуда извергнуто, и о горах, которые станут пучиной. Размышления эти столь мрачны, что ужасают людей». («Упоминание о тиграх вод».)

Почему-то Спиридон промолчал. Я поискал его глазами и не нашел. Не видно было Спиридона и не слышно. Я продолжал:

– «Рассказывают, что во владениях сиятельного военачальника Ямаути Кадзутоё промышляла губки знаменитая в Тосо ныряльщица по имени О-Гин. Лицом была приятная, телом крепкая, нравом веселая. В тех местах издавна жил старый ика длиной в двадцать футов. Люди его страшились, она же с ним играла и ласкала его, и он приносил ей отменные губки, которые шли по сто мон. Однако, когда ее просватали, он впал в уныние и пожрал ее. Больше его не видели. Это случилось еще в тот год, когда сиятельный военачальник Ямаути по настоянию супруги счастливо уплатил десять рё золотом за кровного жеребца». («Предания юга».)

Спиридон опять промолчал, и я его окликнул.

– Да-да, – отозвался он. – Я слушаю.

Голос его показался мне странным, и я спросил, почему не слышно комментария.

– Потому что комментариев не будет, – сурово сказал Спиридон.

– Совсем больше не будет? – спросил я.

– Нет, отчего же. Там посмотрим. Я продолжал:

– «Параграф восемьдесят семь. Еще господин Цугами утверждает следующее. В Восточных морях видят катацумурида-ко пурпурного цвета с множеством длинных тонких рук, высовывается из круглой раковины размером в тридцать футов с остриями и гребнями, глаза сгнили, весь оброс полипами. Когда всплывает, лежит на воде плоско, наподобие острова, распространяя зловоние и испражняясь белым, чтобы приманить рыб и птиц. Когда они собираются, хватает их руками без разбора и питается ими. Если приблизиться, хлопнуть в ладоши и крикнуть, от испуга выпускает ядовитый сок и наискось погружается в неведомую глубину, после чего долго не выходит. Среди знающих моряков известно, что он гнусен и вызывает на теле гнойную сыпь». («Свидетельство господина Цугами Ясумицу о поясе Восточных морей».)

– Любопытно, – сказал Спиридон. – Хочется мне вас поздравить. Письменность – это полезное изобретение. Конечно, с памятью гигантского древнего головоногого ей не сравниться, но вам, людям, она в какой-то степени заменяет то, чего вы лишены от природы.

– Ты хочешь сказать, – сказал я, – что все, что я прочел, было на самом деле?

– Поговорим об этом, когда ты закончишь, – сказал Спиридон.

– Пойдемте лучше в кино, – предложил Говорун. – Устроили здесь читальню… Память, письменность…

– Дальше, Саша, дальше, – нетерпеливо сказал Спиридон.

– «Параграф сто тринадцать. Еще господин Цугами свидетельствует такое. На острове Ёкомэдзима живет дед, дружит с большими ика. Он в изобилии разводит свиней на рыбе и квашеных водорослях. Когда в полнолуние он играет на флейте, ика выходят на берег, и он дает им лучших свиней. Взамен они приносят ему лекарство долголетия из источников в пучине вод». («Свидетельство господина Цугами Ясумицу о поясе Восточных морей».)

– Помню, помню, – сказал Спиридон. – Мы их потом судили. Надо сказать, что господин Цугами Ясумицу – опытный работник. Есть там еще что-нибудь из его свидетельств?

Я просмотрел оставшиеся листочки.

– Нет, больше нет. Может быть, были, но потеряны.

– Это хорошо, – сказал спрут. Я стал читать дальше:

– «Пират и злодей Рёдо далее под пыткой показал. Весной седьмого года Кэйтё у берегов Осуми разграбил и потопил корабли с золотом, принадлежащие Симадзу Ёсихиро, на пути из Кагосимы. Его правый советник по имени Дзэнти заклинаниями вызвал из глубины на корабли стаю огромных ика, которые ужасным видом и крючками привели охрану в замешательство. Пират же и злодей Рёдо незаметно подплыл, зарезал храброго Мацунагу Сюнгаку и погубил всех иных верных людей. Подписано: Миногава Соэцу. Подписано: Сога Масамаро». («Хроники Цукуси».)

– Да, – подтвердил Спиридон. – Такие альянсы когда-то допускались. Это не какие-нибудь свиньи.

– Пардон, – сказал Говорун, отталкивая меня локтем. – А клопы? Были на кораблях клопы?

Спиридон пожал плечами.

– Очень может быть, – сказал он. – Нас это не интересовало.

– Понятно, – сказал Говорун, помрачнев. – Как всегда. Я взял следующий листок.

– «В деревне Хигасимихара на острове Цудзукидзима еще до сей поры поклоняются большому тако, которого именуют „нуси“ – „хозяин“. По обычаю в третье новолуние все девушки и бездетные женщины после захода солнца раздеваются, выходят из деревни и с закрытыми глазами танцуют на отмели. Тако издали глядит и, выбрав, призывает к себе. Она идет, плача и не желая, и печально погружается в черную воду. Остальные возвращаются по домам». («Записки хлопотливого мотылька» Ансина Энко.)

– Чепуха какая-то, – сказал клоп. – Если они танцуют с закрытыми глазами, да еще в новолуние, то как узнают, кого он выбрал?

Спиридон промолчал.

– Читайте, Саша, – сказал Федя тихонько.

– «При большом тайфуне во второй год Сётоку рыбаки из деревни Гумихара в Идзумо, числом семнадцать, потеряли лодки и спаслись на одинокой скале посреди моря. Они думали прожить беспечно, питаясь съедобными ракушками, но оказалось, что под скалой обитали демоны в образе тако огромной величины. Днем они жадно глядели из воды, а ночью являлись в сновидениях, сосали мозг и требовали: дайте немедленно одного. Поскольку делать было нечего, страх одолел их, они стали тянуть жребий и отдали рыбака по имени Бинскэ. Обрадовавшись, демоны гладили себя руками по лысым головам, как бы говоря: вот хорошо! День за днем это повторялось, мучения ночью были такие, что иногда без жребия хватали кого придется и бросали в воду, а некоторые бросались сами. Когда осталось пятеро, их подобрал корабль, направлявшийся из Ниигаты в Сакаи. Демоны последовали за кораблем, потом чары их ослабли, и они скрылись». («Записи необычайных дел во владениях даймё Мацудары».)

– Вы знаете, – сказал Федя, – а у нас ведь есть такая же легенда. Будто бы в некоторых расщелинах жили раньше звери фрух…

– Как? – спросил клоп.

– Это на нашем языке, – извиняющимся голосом пояснил Федя. – Фрух. Это значит «не увидеть». Их никто никогда не видел, но слышали, как они ползают внизу. И вот по ночам люди начинали мучиться, и многие уходили и сами бросались вниз. Тогда все прекращалось. – Федя сделал паузу, потом сказал застенчиво: – Я думаю, из-за этого мы остановились в развитии, потому что гибли всегда самые интеллигентные из нас… певцы, или люди, знающие коренья, или художники, или кто не мог смотреть, как другие мучаются…

Я заметил, что Спиридон вновь помалкивает. Смешно было предположить, чтобы этот закоренелый эгоист стыдился за поступки своих соплеменников, и молчание его каким-то странным образом начинало мне действовать на нервы.

– Спиридон, – сказал я. – Где комментарий?

– Потом, потом, – неразборчиво буркнул он. – Продолжай.

– Тут всего один листок остался, – сказал я.

– Вот и хорошо, – сказал Спиридон. – Вот и прочти его.

– «Тогда мятежники с криком устремились вперед. Его светлость соизволил повелеть дать знак, помчалась конница, с холмов спустились отряды асигару. Тогда мятежники в замешательстве остановили шаги. Асигару дали залп из мушкетов танэгасима. Тогда мятежники, бросая оружие, копья и щиты, устремились обратно к кораблям. Верный Набэсима Тосика-гэ, невзирая на доблесть, не смог бы догнать и схватить их. Тогда его светлость соизволил повелеть дать знак, и флотоводец Юсо выпустил боевых тако. Икусадако, подобно буре, напали на вражеские корабли, трясли, двигали, раскачивали, ломали. Видя это, мятежники устрашились и выразили покорность. Их всех перевязали, нанизав на нитку, подобно сушеной хурме, после чего его светлости благоугодно было повелеть разыскать и распять главарей на месте. Всего было распято восемьдесят злодеев, а флотоводец Юсо удостоился светлейшей похвалы». («Хроники Цукуси».)

Я сложил листочки и завязал папку. Все мы ждали, что скажет Спиридон. А Спиридон успокоил воду в бассейне, сделал себя темно-красным и растекся по поверхности, как масляная лужа.

– Большинство этих документов, – заявил он, – относятся, насколько я могу судить, к середине нынешнего тысячелетия, когда многие из нас, уцелевшие после мора, были еще очень молоды и не понимали, что сложное сложно. Отсюда попытки альянсов, отсюда подчиненность… Черт возьми, все мы любили сладкое мясо! Должен признаться, мне было неприятно слушать эти хроники, как всякому умному существу неприятно слушать воспоминания посторонних о его детстве. Но кое-кому из наших это стоило бы почитать – в назидание. И я прочту. Но вас, конечно, интересует, есть ли во всем этом правда, сколько ее и вся ли это правда. Правда этих записок вот: мы всегда стремились уничтожить все, что попадает в море; некоторые из нас продавали право первородства за сладкую свинину; и некоторым из нас, самым молодым, нравилось, когда невежественные рыбаки обожествляли их. Вот что правда. Остальное – сплошная тушь и болтовня. Всю же правду о гигантских древних головоногих не вместят никакие записки.

– Мне понравилось выражение «сосали мозг», – задумчиво сказал клоп. – Что бы это могло означать?

– Примитивная метафора, – холодно сказал Спиридон. – Почему ты не спрашиваешь, что означает выражение «глаза сгнили»?

– Потому что мне это не интересно, – ответил Говорун. Я заметил, что Федя с сомнением качает головой.

– Нет, тут что-то другое, – проговорил он. – Тут что-то недоброе, а Спиридон просто не хочет говорить.

У меня было такое же ощущение, но мне не хотелось об этом говорить. Это было что-то неприятное и не столь уж существенное. Не хотелось мазаться в грязи ради праздного любопытства.

– Почему меня сегодня не вызвали? – вспомнил вдруг Говорун. – Долго еще будет продолжаться это издевательство?

– Завтра тебя вызывают, – сказал я, испытывая непонятное облегчение оттого, что тема переменилась. – И вас, Федя. А я через два дня уезжаю.

– О да! – с горечью сказал клоп. – Вы приезжаете, вы уезжаете, вы путешествуете, вы пользуетесь благами, а мы должны здесь гнить – в этом вашем Китежграде.

– Кто тебя заставляет гнить? – возмутился я. – Тебя уже раз вызывали, сказали черным по белому, что можешь идти на все четыре стороны…

– Пар-рдон! – сказал клоп. – Я вам не какое-нибудь обыкновенное насекомое. И я требую, чтобы это было признано.

– Но это было признано! В решении записано: клоп говорящий, необъясненного явления собой не представляет.

– Вот это вот возмутительно, – сказал Говорун. – Как же не представляю? Кто, ну кто из вас способен объяснить взлеты моей мысли, мои порывы, мою печаль при восходе ненавистного солнца? Если бы я был обыкновенным клопом…

– Если бы ты был обыкновенным клопом, – сказал с усмешкой Спиридон, – тебя бы давным-давно раздавили.

– Молчи, людоед! – взвизгнул клоп, хватаясь за сердце. – Трясина ты холодная, бессердечная! Тысячу лет прожил, а ума так и не набрался!.. По морде тебе давно не давали!.. Хам!..

– Товарищи, товарищи, – сказал Федя, придерживая за плечи клопа, который, размахивая кулаками, рвался в бассейн. – Говорун, вы же там утонете… Спиридон, я вас прошу, извинитесь! Вы действительно были бестактны, вы же знаете, как Говорун относится к таким намекам…

Спиридон возразил, что он только констатировал факт, что он готов дать удовлетворение всякому, кто будет утверждать, будто он сказал неправду. Говорун брызгал слюной и орал. Тогда я разозлился и потребовал, чтобы они немедленно прекратили скандал, иначе я упеку Говоруна в спичечный коробок, а в бассейн накидаю марганцовки. Это подействовало. Буяны, конечно, утихомирились не сразу, но в конце концов Спиридон процедил сквозь зубы что-то вроде «виноват, переборщил», Говорун всплакнул и сказал, что он в последнее время что-то совсем изнервничался, и они пожали друг другу руки в знак примирения.

– Ну вот и прекрасно, – сказал просиявший Федя. – А теперь я думаю, что мы можем пойти прогуляться.

Было решено проветриться, тем более что вечер был особенно тих и приятен. Федя сбегал за тачкой и напихал в нее мокрого сена, мы с Говоруном поднатужились, выволокли Спиридона из бассейна и свалили его в сено, а сверху прикрыли мокрым мешком. Спиридон смущенно кряхтел и извинялся, когда мы наступали ему на щупальца. В тачке он устроился поудобнее, подобрал щупальца под себя, прикинул, каково ему будет озирать окрестности, и сообщил, что готов. В дверях павильона нас встретил сторож, который направлялся к бассейну, волоча за собой по земле дохлую собаку. Он пошатывался, пахло от него водкой и луком.