Текст книги "Ключ к счастью попаданки (СИ)"

Автор книги: Светлана Машкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Глава 23

– Ыыыыыы! Пекааааас! Прости! Прости неразумную! – она упала лицом в потемневшие от времени доски. – Прости бабу глупую, умом скорбную, милостью твоею пригретую! Прости, муж мой добрый, хозяин мой и господин! Что происходит вообще? Пока меня не было, с чердачной высокой лестницы упала Феня? Опять с бельём, или на этот раз без корзины? Нет, на попаданку она не похожа – вроде и говорит, и даже воет так же, как раньше. Но что за ахинею она несёт? Судя по лицу деда – он тоже не понимал, о чём речь. – И ты, Ульна, прости! – Феня повернулась ко мне, и я всерьёз испугалась за её психическое здоровье. Меньше, чем за две недели, бедная тётка пережила столько стрессов, сколько не видела за все свои почти пятьдесят лет. Сначала я падаю и становлюсь почти мёртвой. В самом деле мёртвой, потому что бедная Улькина душа покинула её хрупкое, плохо развитое тело. Дальше оживаю я, и Феня каждые пять минут поминает великих богов и молится, не понимая, какая муха укусила всегда покорную молчаливую девчонку. Затем нескучный свадебный договор, моё исчезновение и неожиданное возвращение в родные пенаты. Как раз на собственные поминки. И вот плачевный результат – Феня назвала меня полным именем. Не для посторонних людей, не для показухи, а от души. Бедняжка. Какая психика выдержит столько потрясений?

Я нагнулась, погладила завывающую Феню по плечам, постаралась поднять с колен. Напрасно – Феня не хотела вставать и оказалось неожиданно очень тяжёлой. – Фенечка, миленькая, всё хорошо, – искренне переживая, уговаривала я. – Всё утрясётся, успокоится, будет как раньше. Совсем как раньше уже никогда не будет, но зачем расстраивать и без того ревущую женщину? – Пекас, то есть деда, тебя простил, уже простил. Да, деда? Пекас, похоже, перепугался не меньше меня и торопливо закивал головой: – Прощаю, как есть – всё прощаю, – подтвердил он. – Давай ты встанешь, и мы попьём горячего взвара? С хлебушком, да? Медом его намажем, орешками посыпем. Потом спать, Фенечка. Ты устала сегодня, трудный был день. Я убеждала Феню ласковым и тихим голосом. Таким голосом дорогие и добрые врачи разговаривают с душевнобольными, во всяком случае тогда, когда рядом нет родственников и счёт за услуги полностью оплачен. Ещё раз попробовала поднять Феню с пола: – Дед, помогай! Феня вырвалась из моих рук, несколько раз с силой стукнулось головой об пол: – Ульна! Прости! – опять взвыла она. – За что? – неожиданно рявкнул Пекас, которому, похоже, надоел весь сегодняшний цирк с конями. Феня торопливо переползла к нему, охватила деда за лодыжки и горячо поцеловала его лапти. – Виновата я, ой, как виновата! Когда ты Ульку жить к нам привёл, с тех пор и злобствую на девку. Я тогда молодая была, здоровая, мне бы своих детей нянчить – а я за твоей внучкой бегай, как собака непривязанная. Она, Улька– то, быстрая была, шустрая. Чуть недоглядела – уж ведро с водой перевернула или в тесте по пояс вымазалась, – причитала Феня. Гиперактивность, что ли? Даже если так, есть же какие-то педагогические приёмы к таким детям? Переключить внимание, позволить помогать, придумать интересное занятие. Впрочем, о чём я говорю.

– А ты её – хворостиной? – хмуро спросил дед. – Мне, значит, потом, Улькины грехи побольше расписывала, чтобы не жалел. Феня часто-часто закивала и опять приложилась лбом об пол. Нет, так не пойдёт. Если она расколотит голову в кровь или сделает себе сотрясение мозга, мне придётся её лечить. Чем это чревато, граф доходчиво объяснил. Смотреть на Фенины мучения я тоже не смогу, поэтому грозно сказала: – Хватит биться! Пол проломишь! Помогло. Феня бросила на меня виноватый взгляд и… Поползла в мою сторону. Всё повторилось, но хоть без самоистязания. Объятия ног и поцелуи лаптей, а дальше – продолжение исповеди. – Прости меня, Ульна, прости, если можешь. Злая я была к тебе. Недобрая. Приедет Пекас с ярмарки, мне пряник даст, а тебе леденец на палочке, как любишь. Вот, значит, какую сладость я всегда ждала от деда. Сахар уже научились добывать и даже использовать. Жаль, идея бы мне пригодилась. – Ты его облизываешь, улыбаешься – а я злюсь. Мои, мои детки должны леденцы сосать, а их всё нет и нет. Ведь не больная я, не увечная, не проклятая! За что такое наказание? – И сейчас не знаешь – за что? – тихо и очень страшно, спросил дед. Феня, без того зарёванная и с красным лбом, изменилась в лице. – Знаю, муж мой, – тоскливо ответила она. – Через то и деточек тебе не родила, что внучку твою невзлюбила. Пекас кивнул: – Увидели великие боги, как ты к детям-то относишься, и решили – нет, не надо ей больше малышей, она с одной справиться не может, того гляди, и душу и тело калечным сделает. Вообще-то, если быть до конца откровенной – уже сделала. Хотя надо учесть, что общественное мнение тоже приложило свою руку. Но я не хотела мести. Не хотела, чтобы Пекас возненавидел Феню. Кому от этого станет лучше? Отплатит за настоящую Ульку? Девушку не вернуть. Надеюсь, там, где она сейчас, Улька на всю жизнь получит любящую и ласковую семью.

Пекас сжал кулаки: – Нет, Феня, не будет тебе прощения. Великие боги тяжёлые грехи не прощают. И мне не будет – не досмотрел, не внимательный был, на тебя во всех бабских делах положился. Думал – пусть ты не мать ей, но всё же за мачеху будешь. Не обидишь сироту. Лицо Пекаса потемнело, губы сжались, брови ещё больше насупились. Пора вмешаться! Пока не случилось чего-нибудь похуже моего брачного договора и неожиданного возвращения! Как там Саввина сестра кричала? «Из завалинки вылезла, я сама видела!» Догнать бы малолетку, носом потыкать в ту завалинку, чтобы не привирала.

Глава 24

На всякий случай отошла подальше, за другую сторону стола. Кто его, Пекаса, знает, вдруг он сейчас за тяжёлые предметы схватится?

– Деда, ты чего за богов говоришь? – спросила я осторожно. – Может и простят, они милосердные и людей жалеют, – предположила я.

– Это ты по скудоумию своему ничего не знаешь, поди, даже имён не назовёшь! – разозлился дед. – Ну-ка, перечисли.

Я молчала. Как я могу перечислить, если не знаю, кого! Надо потом поговорить с Феней и выучить всех, а то правда нехорошо получается.

– Деда, но ты-то знаешь. И Феня тоже. Она раскаялась, вдруг боги её пожалеют?

– Нет!

– Это ты за них уже решил?

Пекас ломанулся ко меня, явно не для того, чтобы обнять, но Феня повисла на его ногах.

– Послушай, послушай Ульну!

Феня вскочила на ноги, протянула руки вверх:

– Великие боги! Простите мне грех мой, и примите мои дары. Каждый месяц я буду приносить вам то, что смогу. Летом молиться и украшать ваши ноги цветами, зимой молиться и украшать вышитыми тканями.

«А ещё обмажу вас мёдом и вареньем» – мелькнуло у меня в голове. Но я быстренько выбросила сарказм из головы. Услышат ведь.

Феня стояла, задрав вверх руки и голову, мы с Пекасом наблюдали за ней. Вдруг Пекас молитвенно сложил руки на груди. Простил? Неужели простил?

Я тоже сложила руки. Интересно, сколько надо ждать ответа и будет ли он вообще? А если будет – сможем ли мы понять, что это ответ, а не случайное природное явление.

Понять оказалось просто. Фенины плечи охватил тонкий, не толще лески, бледный малиновый обруч. Световой обруч стал ярче, от нервного перенапряжения Феня мелко задрожала. Обруч в одно мгновение крутнулся вокруг Фени, взметнулся к потолку и исчез.

– Простили, – прошептала Феня. – Позволили грех замолить.

Пекас опустил руки, хотел что-то сказать, но я укоризненно на него посмотрела. Не стыдно? Правильно, лучше промолчи, можно подумать, ты всё моё детство капитаном дальнего плаванья ходил.

В эту ночь я уснула, едва голова попала на подушку. Но тело успело отметить, что диванчик в охотничьем домике намного мягче, шире и, вообще, приятнее.

Утром я рассказала почти всё, что случилось в лесу. Утаила только конфликт с конём – Пекас не одобрит. Про мужскую одежду, которую носила, тоже не сказала – Феня и без того ещё не до конца в себя пришла, чего её шокировать. Ну и всякие мелочи вроде котлет и то, о чём просто забыла сказать.

– С приданым, прежде чем разбираться, надо дом тебе выбрать, – решил Пекас. – Может тебе доски да гвозди лучшим приданым будут. То, что собрано, конечно забери. Остальное надо подумать – чего больше пригодится.

– Оно уже озвучено, разве можно добавить что-то ещё?

– Забрать нельзя, а добавить можно. Немного, конечно, тебя же в наказание отселяют, но кое-что подложим, – объяснила Феня.

На краю деревни, друг за другом, стояли три заброшенных дома. Пекас приготовил фонарь, чтобы проверить чердак и подпол, Феня взяла старых тряпок и ведро воды, чтобы хоть немного смахнуть пыль.

– Иначе ничего не увидим. – объяснила она. – Или пропустим чего важное.

Мне вручила деревянный ящичек, украшенный узорами по бокам и крышке, кстати, очень талантливыми узорами. В ящичке лежали таблички с именами всех богов и здесь он служил своеобразной иконой. Так как в доме буду жить я, то я, прижимая к груди ящичек, должна буду первой выйти из родного дома и зайти в новый.

– Мы же все три посмотрим, во все так заходить? – уточнила я.

Феня кивнула, аккуратно отливая в плошку щёлочи, которая заменяла жидкое мыло.

Мыло! Вот что надо обязательно попробовать сделать! Но, сначала, определиться с домом.

Готовые к серьёзной проверке, как троица придирчивых ревизоров, мы вышли из дома. показалось, или на улице что-то непонятно гудит?

Я задрала голову – нет, это ветер поднимается и колышет пышные кроны высоких деревьев.

Как положено, прижала к себе сундучок и первая вышла из калитки. За мной – Пекас и Феня.

Увидев встречающих, Феня задушено пискнула.

Возле дома собралась толпа народа. Нет, не полдеревни, и даже не четверть, но всё равно много для троих. Удивительно, но были и женщины всех возрастов, и даже дети. Они что, нас с рассвета ждут?

Каждый сжимал в руке камень, некоторые аж несколько штук. Хорошо подготовились. На тонюсенькую девчонку и двух немолодых людей. Совершенно безоружных, если не считать ящичка, ведра с водой, фонаря и тряпок.

Предводителем выступал – ну почему я не удивилась – Савва. Всю семью привёл, вот девчонки-сёстры рядом стоят, каждая по каменюке сжимает.

Сейчас они отомрут, и нам конец. Граф! Ваше сиятельство! Миленький мой защитник! Где ты? До замка далеко, а нескольких попаданий вполне хватит, чтобы защищать было уже некого. Потом, возможно, ты накажешь виновных, но нам от этого будет не легче.

Помощи ждать неоткуда. Я дёрнула Пекаса за рукав и глазами показала на Феню. Он понял – умный у меня дед. Чуть повернул корпус, прикрывая Феню собой, взял меня за узел фартука, чтобы было ловчее и легонечко дёрнул, показывая, что стоит поспешить.

Выход один – он быстро толкает Феню в калитку, потом сам, потом затаскивает вовнутрь меня. Закрываем калитку, подпираем тем, что попадётся под руку – и бегом в дом. Там закрыться будет проще. Во всяком случае можно в погреб сигануть – если изнутри лаз хорошенько прижать, то открыть его будет почти невозможно.

А там, глядишь, или староста поймёт, что после нападения ему сильно непоздоровится, или толпа растеряет свой пыл. Ну не подожгут же, в самом деле. Даже если получится оправдаться моим ведьминством, то на Пекаса и Феню нет никакого компромата. За такой грех боги покарают однозначно, быстро и жестоко.

– Бей ведьмачку! – скомандовал Савва.

Пекас успел толкнуть в калитку Феню, когда застучали камни. Но не по нашим телам, а по притоптанной до состояния асфальта, сухой земле. Дождя не было с того дня, как я упала с лестницы.

Глава 25

Камни до нас не долетели – все упали примерно в метре от меня. Как можно промазать с такого расстояния? Здесь собралось самое криворукое население деревни?

– А! Ой! Мама! Уууу! – дружно застонала толпа.

Всем стало не до нас – каждый вскрикивал и тряс рукою, а кто-то и сразу двумя. Ближе всех ко мне стояла старшая сестра Саввы, та, которая якобы видела, как я вылезла из земли. Девочка трясла обеими руками. Ладони были красными, как от ожога. Пузырей, может, и не будет, но поболит долго.

Те, кто ещё не успел бросить камень, или держал запасной, стали медленно опускать их на землю. Ага, молодцы, мало на дороге камней, ваших как раз не хватает.

– Сюда несите, – сказала я.

И, чтобы не слышать больше глупых обвинений, сообщила:

– Его сиятельство граф Венсан взял меня под своё попечительство.

Из толпы раздались недоумённые возгласы. Чего я, собственно, стесняюсь? Они меня чуть не убили, а я миндальничаю!

– Теперь я – под его крылом и его опекой! Обижая, унижая, злословя или обзывая меня – вы оскорбляете моего покровителя. Обожжённые руки – не самая страшная плата за вашу жестокость. С этой минуты никто не назовёт меня Улькой, эй ты, поди сюда, девка. Я – Ульна. Надеюсь, вы меня услышали. Камни, кстати, во двор заносите и складывайте вдоль забора.

Услышали, да. Под внимательным взглядом Пекаса люди подходили, складывали внутри двора камни и уходили.

– Прости, прости, прости, – говорил каждый, кто пошёл мимо меня.

Но не каждый раскаивался – это я видела по глазам. Кто-то смотрел виновато, кто-то злобно и завистливо.

Не хотела я говорить про графа всей деревне, но что поделаешь – пришлось.

Когда последний селянин покинул наш двор, Пекас спросил:

– Куда нам столько камней?

– Пусть забор укрепляют, – сказала я. – Да на всякий случай, как метательные снаряды.

Очень надеюсь, что «всякий случай» никогда не состоится.

Дома выбирали долго. Начали с самого последнего – так решил Пекас. Был он плохоньким, маленьким, с покосившейся крышей. На чердак дед не полез, сказал, что боится провалиться.

– Пошли дом второй смотреть, – кивнул нам с Феней.

Второй разочаровал нас ещё сильнее. Слишком большой для одного человека, он зимой потребует много дров для отопления. Крыша, вроде, выглядела прилично, зато сильно прогнил пол. Мне понравилось, что в доме много окон – в ряд на каждой стене, но Феня, сметая паутину со стен и разглядывая когда-то аккуратно ошкуренные, а сейчас покрытые плесенью брёвна, не оценила моих восторгов.

– Чего хорошего-то? Подумаешь, света много. Холода тоже тебе мало не покажется. А ветра задуют? Неделю, а то и две? Когда северин затягивается, и добрую-то избу выдувает, только успевай дрова бросать в топку. Эту на второй день застудит. Ты глянь хорошо – ещё и печь просела. Менять придётся печку.

– Пол гнилой, потому что место сырое, – со знанием дела заметил дед. – Пошли последний глянем, тот хоть немного, но выше.

В последний дом я заходила в тихом отчаянье, под ногами подозрительно скрипели гнилые ступеньки крыльца. Похоже, ни одного пригодного для жилья мы не найдём. Попросить у графа разрешения переехать в другую деревню? Возможно, там, на выселках, есть хоть какой-то выбор.

Тогда мои мытарства с односельчанами начнутся сначала. Новые соседи возненавидят меня раньше, чем я отмою полы. Как же, ведьмачка к ним припёрлась!

Последний дом нас приятно удивил – он в самом деле сохранился значительно лучше остальных. Не слишком большой, но просторный, печь, полы, крыша – всё, хоть и грязное, пыльное, в паутине и мышиных пометках, но вполне целое.

Окон три, что порадовало Феню. Подпол большой и чистый.

– Куда тебе такой подпол? – Феня пожала плечами. – Ладно, есть не просит, лишь бы не дуло. Крыльцо Пекаса попрошу сегодня поменять, пока мы порядок наводим.

– Феня, я сама буду убираться. По условию испытания мне никто не должен помогать.

– Даже я?

– Да. Я могу нанять людей и заплатить им деньги, по безвозмездную помощь принять не могу.

Феня вздохнула, сложила руки на груди, задумалась.

– Ульна, а давай я у тебя чего-нито куплю? Помнишь, ты полотенце долго расшивала? То, с цветами? Ну, которое я ещё у тебя отобрала и сказала, что на этакое безобразие ниток жалко.

Полотенце не помню, но работы Ульны я видела – ниток, действительно, жалко. Талант вышивальщицы нам с девушкой не достался.

– Вот его и куплю! – обрадовалась Феня. – Оно мне теперь нравится, потом сама доукрашаю. Дам тебе медяшку, а ты мне ею за помощь заплатишь.

Я улыбнулась. Как хорошо, что великие боги простили Феню. Когда пойду в храм – принесу им за это дары. В храм я пойду, когда будет, что нести.

– Нет, Феня, так не пойдёт. Мы не будем обманывать.

Та грустно вздохнула и согласно покачала головой.

С приданым решили разобраться потом, когда я наведу чистоту. Чтобы определиться, в чём я нуждаюсь больше всего.

Я отмывала дом до позднего вечера. Когда стало совсем темно и фонарь Пекаса только отбрасывал мутные тени, пошла домой. Надеюсь сейчас, пока дом ещё не пригоден для жилья, мне можно несколько дней поночевать у деда. Родной дом впустит меня внутрь?

Впустил, спасибо, великие боги. Я поужинала холодной похлёбкой и легла спать.

До конца недели я мыла, чистила, драила, конопатила мхом щели и даже сама поменяла доску на ступеньки. Пекас мне объяснил, как лучше сделать. Получилось криво, я посадила в ладонь две занозы и ударила по пальцу молотком. Но теперь не боялась сломать ногу, поднимаясь на крыльцо. Можно переезжать.

К моему готовому приданому дед давал скотину, любую на выбор, и столько птицы, сколько я смогу содержать.

– Заботы, сама знаешь, с птицей немного, – хозяйственно рассуждал дед. – Утречком не позднись, часиков до пяти насыпь зерна запаренного, да воды налей. Вечерком опять. Яйца смотри, чтобы по всему двору не несли, сажай курей в старую корзину. А то у Фени одно время все соседское коты паслись, как коровы на пастбище. Яйки наши подъедали. С бычками тебе, девке, тяжеловато одной будет, как бы не переломилась. Но продавать жалко – я столько кормил. Дорого не продашь, хорошо, если только-только затраты отобьёшь. Может, лучше дать тебе поросят с десяток? Управишься? На круг получится вполне себе хозяйство. Дюжины две кур, джина гусей и утей столько же. Поросяток больших и маленьких с пяток, свинку взрослую возьми, крыть её у нас будешь.

– В смысле – крыть? – не поняла я.

От усталости ломило руки и ноги, глаза закрывались сами собой, но я терпела. Понимала, что вопрос с приданым надо решить поскорее. У деда полно своих забот, а одна я всё это добро к себе не перетащу.

– Ульна, ну она весною тебе поросяток с чего приплодит? Сама, что ли? – засмеялся дед. – Борова надо, а боров у нас – вся деревня хвалит. Поросята от него родятся крупные, здоровые, визгливые – красота, а не свинушки. И в помёте всегда хорошее количество, чтобы и не мало, и не задохлики худосочные.

– Деда, а как её к вам везти-то? На чём? Телегу нанимать?

Пекас весело расхохотался. Я рада, что жизнь налаживается и он больше не сердится на Феню. Меня дед пытался одарить как можно щедрее, наверное, стараясь замолить свои прошлые грехи. Но всё рано, такая забота грела мне сердце.

– Где такое видано – свинью по деревне на телеге катать! Чай, не на ярмарку. Привяжешь на верёвку и веди, хворостину только возьми подлиннее и верёвку покрепче. Свиноматки, они, как все бабы – без греха не могут. Или в луже ляжет – идти откажется, или побежит.

Я представила себя с хворостиной в руках. Через всё село бодро несётся пара центнеров свинячьего мяса, а за ней, на верёвке, едва успеваю перебирать ногами я.

Местным радости будет до Дня зимних ночей. А если я ещё и навернусь по дороге…

Глава 26

В дом вошла Феня. Поставила на лавку ведро с молоком, сняла фартук, поменяла платок.

– Пекас, лавку ей надо, да пошире. Ульне у себя спать негде, – заметила она. Посуды добавить – хоть и одна будет жить, но всё равно там мало. Плошки, чугунки, ковшик.

Феня налила в кружку молота, достала краюху хлеба, отрезала большой кусок. Всё положила передо мной.

– Пей, Ульна, пей, детка. Я знаю, ты любишь, – улыбнулась она.

Молоко я не просто любила – я его обожала. Не ту невнятную белую жидкость, которую продают в магазине, а настоящее молоко. Тёплое, жирное, после которого стакан надо мыть с мылом, иначе на стенках останутся разводы. Приезжая в командировку или в отпуск в населённые пункты, где жители держали коров, я первым делом советовалась с квартирной хозяйкой – у кого лучше покупать молоко. На слово обычно не верила, сначала брала то у одной, то у другой, совсем немного, на пробу. Как заправский дегустатор, я на вкус чувствовала свежесть, жирность, и наличие воды. Жирность в процентах назвать не могла, зато могла понять – сняли уже сливки или нет. Но стоило мне определиться, и я, до самого отъезда, становилась постоянным и благодарным клиентом.

Себе Феня налила в глубокую плошку и присела рядом. Покрошила в плошку хлеба, попробовала и довольно облизнулась.

– Кушай, Ульна, тюрю. Вкусная!

Нет уж, я лучше в прикуску. Ещё бы не вкусная – на парном молоке!

– Феня, я не знаю, можно мне или нет, – жалобно сказала я. – Я же за него не заплатила.

– Ты так-то уж плохо про великих богов не думай, – возмутилась Феня. – Неужто кружкой молока тебя угостить нельзя? Разве я не хозяйка?

– Как вы его пьёте? – брезгливо передёрнул плечами Пекас. – Младенческое пойло.

Это молоко – пойло? Да в нём столько полезного, что я сходу и не перечислю. Аминокислоты, витамины, минералы. Один кальций чего стоит!

– Ты, Пекас, коровку ей нашу дай, – сказала Феня. – Чтобы с первого дня доилась. Тёлку молодую мы по осени покроем – гладишь к весне и у нас молоко будет.

– Зачем оно? – отмахнулся дед. – Порося и без того хорошо растут, бычка вторая корова родит, а может купим, как в этом году.

Стоп. Что-то я не поняла, как это – зачем?

Внезапно вспомнила, что ни у нас, ни у графа в подполе, я не видела молочных продуктов. Они их что, не едят?

– Фенечка, из молока же много чего вкусного можно сделать, зачем ты его поросятам выливаешь?

– Дык бычок-то подрос, куда ему, такому лбу, мамку сосать? Под живот не влезет. Коровушка доится, не на землю же выливать.

– Зачем на землю? – ахнула я.

– Куда ещё? – пожал плечами Пекас. – Все равно завтра скиснет, тогда и поросям не отдашь – они от кислого животами маются.

Какие, однако, здесь нежные свинки!

– Ничего, Ульна, из него не сделать. Молоко – детская еда. Младенцам, к примеру, или маленьким деткам. Ещё бывает, что родила баба, а молока-то мало или вовсе нет. Тогда коровьим тоже можно младенчика кормить, только водой надо разбавить. Скисшее же никто не пьёт – от него всю ноченьку будешь животом маяться, да так, что спать некогда.

– То есть пить молоко, в любом виде – не запрещено? – на всякий случай уточнила я. – Но больше ничего вы из него не делаете? Даже сливки не снимаете?

– Жирнилку-то? Можно, только, знаешь, от неё животу тоже радости мало, – засмеялся Пекас. – Феня как-то сняла, было дело. Ну я и налопался с сырой брюквой да хлебом вприкуску. Ох, и пожалел потом.

Охотно верю. Думаю, что жалел Пекас как минимум сутки, если не больше.

– Значит, ничего из молока вы не делаете? – ещё раз уточнила я. – Но делать можно что хочешь, великие боги, жрецы и господин не запрещают?

– Да кто тебе запретит? – удивилась Феня. – Продукт-то твой. Хочешь – ложкой его ешь, хочешь – скотинке отдай, пусть она скушает.

Скотинке! Ценнейший продукт животноводства!

Я отставил кружку и выпорхнула из-за стола. Как они это делают? Надо встать, выпрямить спину, молитвенно сложить руки на груди и посмотреть на потолок.

– Спасибо, великие боги! – воскликнула я. – За вашу доброту и милосердие!

Феня с Пекасом переглянулись, дед тихо прошептал:

– Теперь поклон земной отвесь, и боле не приставай к богам. Они долгих речей не любят.

Я старательно поклонилась. Не любят так не любят, я тоже не люблю, когда люди долго и нудно доносят до меня одну единственную мысль.

– Феня! – воскликнула я, лихо крутанулась на пятках и расцеловала дедову жену в обе щёки. – Люблю тебя! Фенечка, милая моя, мы же теперь с тобой такое дело замутим – золотое дно! Мне граф велел хозяйство приумножить – я приумножу. Эх, ещё бы узнать, есть ли у вас патенты!

– Кто? – икнул перепуганный Пекас.

А я приплясывала в центре избы, лихо выбивая голыми пятками что-то, издалека напоминающее чечётку. Пятками, кстати, надо заняться, а то они у меня тонкие копытца напоминают – пробегай всё лето то в лаптях, а то и вовсе босиком. По траве и глине.

– Сыр! Вы знаете сыр? Творог? Ряженка? Сметана? – сканировала я.

Пекас и Феня синхронно качали головами, время от времени поглядывая друг на друга.

Даже если желудки местного населения на переваривают простоквашу (хотя кушать её с сырыми овощами – это ещё догадаться надо), сыр они примут хорошо. Без кефира вполне обойдёмся, ряженку я могу делать только для себя. Но! Самое главное! Это будет ноу-хау в молочной индустрии моего нового мира. Впрочем, о какой индустрии речь, если они молоко свинкам выливают. Конечно, те растут как на дрожжах.

– Всё это я буду делать из молока!

– Ты-то, может, и будешь, – вздохнул Пекас. – Только есть самой придётся. Наши, как узнают из чего спроворила, близко не подойдут.

– Правда, детка, глупость ты задумала, – кивнула Феня. – Пропадёт всё, и продукт, и труды твои. Дитячья еда, никто из него ничего кушать не будет – побрезгуют.

Очень интересный подход. Детей молоком поить не брезгуют, а сами отказываются.