Текст книги "Ключ к счастью попаданки (СИ)"

Автор книги: Светлана Машкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Глава 35

Я сделала самое глупое лицо, какое смогла. Растянула губы в улыбке, широко открыла глаза и уставилась на жреца, как баран на новые ворота. Разве что слюну не пустила. Ну, ты, дяденька, даёшь! Видишь перед собой новую шикарную идею, которой владеет деревенская девушка, и с ходу гребёшь себе все плюшки, вплоть до фирменного знака и прибыли.

– Спасибо вам за заботу, – я низко поклонилась. – Только я и сама справлюсь. Мне бы владение оформить, бумагу какую, что продукт это мой и только мой, что никто его, кроме меня, бесплатно производить, а уж тем боле продавать, не имеет права. Ещё с ценой определиться…

– С какой ценой? – опешил жрец. – За какую продавать будешь?

– Нет, тут уж я сама. С ценой за пользование идеей, – мне быстро надоело строить из себя дурочку.

Сколько можно, в самом деле. Сами великие боги одобрили и благословили, а жрец меня всё мурыжит!

– Хочу знать, какую часть и кому я должна отдать, чтобы открыть производство и оформить патент, – закончила я.

Жрец поднял голову вверх, вытянул руки и что-то зашептал. Нервы успокаивает, или молится? Ладно, я подожду, дольше ждала.

Наконец, жрец дошептал свои молитвы и повернулся ко мне с деловым видом.

– Сколько за науку для других хочешь? Сама понимаешь – шила в мешке не утаишь, рано или поздно многие пожелают твои сыры делать, – строго сказал он.

Ага, мы, наконец, будем разговаривать, как деловые люди. Давно пора. Тем более, что у меня было время подготовиться к беседе.

– Обучать не буду, – сразу сообщила я. – Что подглядят-подслушают – то и возьмут.

Хоть сколько-нибудь поживу без активных конкурентов и смогу поднять своё хозяйство. Время летит быстро, а дел у меня невпроворот. Но, чтобы опять не стать невестой Саввы, я на многое способна.

– Каждый, кто будет делать для себя, заплатит мне медяшку в год.

– Бери две – одну ты отдашь в королевскую казну, – сказал жрец.

Быстро он перешёл на деловой тон, сразу видно, что не новичок в бизнесе.

– Тогда три. Не много?

– Три в год? Нормально. Одну в казну, что-то в храм пожертвуешь, и тебе доход останется.

– Тот, кто захочет торговать, заплатит мне в год две серебрушки. Одну в казну, остальное мне и на пожертвование.

Жрец уважительно покачал головой и откинулся в деревянном кресле.

– Не дороговато ли просишь, дева удивительная? За что тут две серебрушки платить? Ещё будут ли люди есть твои продукты?

– Будут, – уверенно кивнула я.

Конечно, будут, куда они денутся! Не сразу, но забудут своё предвзятое отношение к молоку, а потом распробуют вкус и оценят пользу. Производство выходит дешёвое, и, если всё пойдёт по плану, через год творог и сыр начнут делать в каждом хозяйстве, где имеется корова.

За этот год я, что называется, «сниму сливки», а потом буду получать не очень большой, но стабильный доход. Может, и продажу прикрою – придумаю что-нибудь другое. Или, наоборот, развернусь не по-детски и поставлю завод.

Домой мы с Феней возвращались довольные и счастливые. Идти пешком не пришлось – на повороте от храма устроились на попутной телеге. Резвая лошадка довезла нас почти до села, каких-то полкилометра оставалось пройтись.

О том, что в селе что-то происходит, первой догадалась Феня.

– Чего тихо так? – забеспокоилась она. – Где люди?

Зря волновалась. Первый же пойманный за рубашонку пацанёнок сообщил, что в деревню приехал господин.

– Сам! На лошади! Весь народ к колодцу побежал! – выпучил глаза, сообщил мальчишка.

Мы тоже пошли к колодцу. Там, в центре села, была устроена небольшая площадь. Здесь объявляли разные важные новости, сюда вечерами сходились хозяйки, чтобы вдоволь поболтать и посплетничать у колодца. Во многих дворах были свои, но надо же народу где-то пообщаться!

В центре площади, в деревянном кресле, которое притащил запасливый староста, восседал граф Венсан.

Именно восседал, а не сидел, потому что вид у господина был поистине царский. Разве что глаза немного выдавали его любопытство – граф внимательно приглядывался к народу, словно кого-то искал.

Староста, явно не ожидающий визита, тем не менее быстро пришёл в себя. Достал из-за пояса какие-то свои записи (Не ожидала, что деревенский староста умеет писать и читать! Интересно, я-то умею? Надо проверить) и неторопливо, старательно, перечислял графы. Чего, сколько и какого качества будет доставлено в нужные сроки.

– Яйца отборные, свежие – полтелеги к концу недели сам привезу. Мёду гречичного, цветочного, ягодного – всё по три бочонка, как уговор был, доставим вскорости. Зерно графское уж отгружено и в ваши закрома ссыпано. Доброе зерно, чистое – урожайный нынче год.

Староста перевёл дыхание и продолжил:

– Брюквы свежей, морквы, овощей для графского стола…

– Понятно, – перебил его граф Венсан.

Он увидел меня и кивнул едва заметно.

– Жалобы есть? Судить, разбирать, порядок поправить кому надо?

Народ задумался. То ли боялись сказать, то ли в самом деле в деревне не было никаких конфликтов, которые стоило бы решать на графском уровне.

– Жди меня у себя, скоро подъеду. Людей моих накормить, коней напоить и протереть, – граф повернулся к старосте, встал с кресла и собрался уже сесть на коня, когда из толпы выкрикнул знакомый голос.

– Есть жалоба, есть, господин наш милостивый!

Люди оживились. Послушать чужую жалобу – что может быть интересней?

Толпа расступилась, и из неё, под ноги графу Венсану, упала моя несостоявшаяся свекровь.

Глава 36

Тётка встала на колени, молитвенно сложила руки на груди и посмотрела на графа снизу вверх.

– Невеста у нас сбежала, бесстыжая девка! Мало того, что дед её ни медяка не заплатил, так ещё и вашим графским именем прикрывается Улька! Врёт, мол, вы её под опеку взяли!

– За что вам должен дед? – спросил граф и его лицо нехорошо потемнело.

Ой, тётенька, не в добрый час ты на площадь вывалилась. Чего дома-то не сиделось? Думаешь, раз Ульна была раньше глупышкой, то такая и осталась, а про защиту графа с перепугу придумала, когда тебя с полным подолом каменей увидела?

– Дык много чего должен! На свадебный договор порося зарезали, а уж хлебов и овощей сколько перевели – не счесть. Сынок мой, Саввушка, из-за Ульки беспутной страдает и на других девок не смотрит. А сынок-то у меня один, кровиночка родимая. Ещё, ваше сиятельство, она именем вашим всю деревню заставила камни таскать и забор ей подпирать. Вот!

Граф усмехнулся и покачал головой.

– Разберусь, – пообещал он и сделал жест, как будто отмахнулся от комара.

Жест деревенские поняли правильно – наверное, знали его. Через пару минут на площади не было никого, даже мамаша Саввы горной козой ускакала, это с её-то габаритами.

Я подошла к графу и присела в реверансе. Кажется, нормально присела, вполне правильно, потому что граф улыбнулся.

– Здравствуй, Ульна. Проводи меня до старосты, заодно и поговорим.

– Здесь, ваше сиятельство, у каждого забора несколько пар ушей, – тихо заметила я. – Может, остановимся в моём доме? Или это неприлично? Тогда к деду можно пойти.

– У тебя есть секреты? – улыбнулся граф. – Рассказывай, что ты сделала за эти дни.

Ничего себе – дни! Месяц почти прошёл, между прочим.

Я рассказала всё. О том, как решила торговать молочной продукцией, где взяла деньги на первые закупки, как попросила благословления богов и как они его дали. Рассказала про патент и про свою долю в производстве.

– Мои предки владеют этими землями сотни лет, но в мемуарах нет никаких упоминаний о том, какие предприимчивые девушки бывают в наших деревнях. Кстати, я специально навёл справки – ты единственная, которая желает пошатнуть древние устои.

– Не желаю и не шатаю, – вздохнула я. – Просто я не хочу замуж.

– Вообще?

– Хорошо бы вообще, но, главное, от Саввы подальше.

– Что там с камнями, кстати?

– Они их сами насобирали – хотели нас с Феней и дедом закидать. Меня как блудницу, ну а остальных – за компанию. Только ваша опека и спасла, – жалостливо всхлипнула я.

– Староста не побоялся самосуда? – поразился граф.

– Вы у него спросите. Но возле нашего дома его тогда не было.

Граф задумчиво покачал головой и сменил тему.

– Так чем, говоришь, ты будешь торговать? Хотел бы попробовать.

– Правда? – обрадовалась я.

Это же самый лучший вариант развития событий! Допустим, граф попробует сыры, и они ему понравятся. Тогда я смогу предложить свою продукцию и другим аристократам. Граф сделает мне рекламу, я, в свою очередь, не упущу момент и стану торговать не в деревенской лавке за медяшку, а в городе, за нормальные деньги.

Какая жалость, что дома у меня не осталось ни кусочка угощения. Всё, что было, мы с Феней отвезли в храм. Что же я такая не предусмотрительная-то?

– Ваше сиятельство, я с радостью предложу вам свой продукт, как только приготовлю новую партию, – обрадовалась я. – Вы так добры, что согласились попробовать!

– Решились, ты хотела сказать! – засмеялся граф. – Ульна, то, что благословили боги, не может быть плохим или вредным, не может вызвать болезни или ещё какие-либо страдания. Возможно – твои сыры окажутся невкусными, слишком необычными или несколько неприятными. В любом случае я ничем не рискую. В отличии от тебя, да?

Я кивнула. Конечно – да! Я уже вложила в них все вырученные деньги, разве что дрова успела купить. Заготавливать я их не умею всё равно, дед мне помочь не может, так что пришлось оставшиеся деньги потратить на будущее зимнее отопление.

Но ничего! Зато теперь у меня на заднем дворе целая поленница, а в кухне аж два чугунка с подкисающим молоком.

– Если позволите, то через три дня я привезу вам свой товар.

– Вези. Моя мать большая любительница экзотики и, кстати, молоко её тоже не пугает. Ей из села через день по большому кувшину привозят, самое хорошее и свежее.

Не обопьётся она кувшином через день? Графиня что, питается одним молоком?

Граф отправился по своим делам, а я, счастливая и весёлая, поспешила домой.

Как же я сегодня устала! Трудный был день. Зато сейчас поужинаю и упаду спать – вот оно, деревенское моё счастье.

Дом встретил меня взбаламученным перепуганным птичьим гомоном. Гуси уже вернулись с речки, и теперь носились по двору вместе с курами и цыплятами разных возрастов. Я испуганно схватилась за хворостину – надо их разделить, как бы малышей не подавили. Зря я сразу не попросила деда зарезать тех двух самых крупных гусаков, которых дала вдова. Уж они-то точно давно годны на жаркое.

Стараясь не суетиться и пугать птицу ещё больше, я разделила всех на две группы. Что-то не вижу этих гусаков, неужели до сих пор на речке? Скоро стемнеет, в такое время вся животинка стремится оказаться в безопасном и сытном месте.

В дом я заходить не стала – побежала к реке. Там не было никого, кроме припозднившегося рыбака, закидывающего удочку в камышах.

Возвращалась, еле волоча ноги – как же я устала. А ещё в моём мире считают, что деревенский труд и воздух полезен для здоровья. Охотно верю – если ты приезжаешь сюда раз в неделю и не поднимаешь ничего, тяжелее ложки.

Пошатываясь, вошла в дом, зажгла лучину и вскрикнула.

Погром получился знатный. Всё, что можно было уронить – уронили. Разбить – разбили. Разлить – разлили. В белых молочных лужах яркими тряпками валялись мои вещи. Сарафаны, платья, сорочки, обувь – то, что я не стала продавать и приберегла для себя. Пол усыпан осколками посуды, мукой, залит мёдом. Даже два моих самых больших чугунка, в которых я готовила сыр, были разбиты. Рядом лежал колун, вероятно, именно им и стучали по пузатым бокам чугунков.

Я села на пол и заплакала.

В тот вечер испытания для меня не закончились – ночью загорелась поленница. Молясь на ходу великим богам, чтобы огонь не перекинулся на соседей, всем селом нам удалось его потушить.

Глава 37

Более-менее я пришла в себя только к обеду следующего дня. После пережитой ночи болела каждая мышца, каждая косточка в моём тщедушном теле ныла и умоляла о покое. Ещё очень хотелось пореветь, хорошенько так, сутки-другие, завывая и растирая по лицу слёзы.

– Великие боги, где же я вас прогневила? – причитала я, сидя на лавке. – Всё, всё пропало!

Вдруг вспомнилась цитата из старого фильма. Как же он назывался? Не важно. Был там потрясающе обаятельный герой, этакий красавец-мошенник, вспоминая которого, я невольно заулыбалась.

– Шеф, всё пропало, всё пропало! – хихикнула я. – Гипс снимают, клиент уезжает!

А я-то чего сижу? Гипса нет, клиентов пока тоже, плачь – не плачь, надо жить дальше.

Постанывая, как старушка, прижимая руку к ноющей тихой болью пояснице (последствие десятков вёдер воды, выплеснутых ночью на горящую поленницу), я поплелась к соседям. Для начала мне нужна информация, постараюсь выяснить, кто и за что мне так безжалостно мстит.

Соседи обедали. За столом сидела вся семья, дети весело работали ложками, уплетая наваристую похлёбку. Данка, молодец какая, уже и еду успела приготовить. А ведь ночью тушила мои дрова вместе со всеми.

Степ выслушал мои вопросы, сыто хрюкнул, облизал жирные губы:

– Нет, Улька, не видели мы ничего.

– Ульна, – исправила я.

– Чё к словам цепляешься? – удивилась Данка, накладывая добавки старшему. – Хоть горшком назови – только в печку не ставь! Мы вчера днём как ушли за орехами, так только к темноте и вернулись. Далеко забрели, грибную полянку нашли большую – не оставлять же. Видишь, вон, в печи томятся.

В печь я, конечно, заглядывать не стала. Без приглашения открывать заслонку чужой печи – здесь всё равно, что лазить по чужим кастрюлям. Неприлично и нагло.

– Когда уходили в лес, никого не видели?

– У тебя во дворе, что ли? Нет, не видели. Слыхали только, как петух твой орёт.

– А ночью? Не заметили, кто заходил ко мне во двор?

Поленница находилась за домом, чтобы до неё добраться, надо либо войти через калитку и обойти дом, либо прийти к соседям и перелезть через чахлый плетень. В первом случае я должна была хоть что-то услышать, во втором без вариантов – на ту сторону в доме выходит глухая стена без окон.

Вчера я вернулась усталой, измотанной, расстроилась и наревелась от погрома, да так и заснула на лавке. Спала некрепко, потому что была на взводе и голодная. Но всё равно не услышала поджигателя.

Остаток дня я мыла, тёрла, драила, чистила. Пусть у меня теперь ничего нет, пусть я начну всё сначала, но надо же хоть с чего-то начинать.

Ближе к вечеру пришли Пекас и Феня.

– Да что ты будешь делать! – простонал дед, оглядывая мою пустую уже довольно чистую горницу. – Улька! Неладная твоя душа! Опять всё хозяйство разорила!

Дед схватился за голову и застонал. Мне даже его жалко стало, что я такая непутёвая получилась. Единственная внучка – и со всех сторон неудачница. Ни тебе мужа нормального завести, ни тебе хозяйство поднять.

Себя тоже стало жалко, я опустилась на лавку и жалобно заныла:

– Деда… Деда, я не виновата, правда. Это не я.

Феня плюхнулась на лавку рядом со мной, обняла за плечи, погладила по голове, нежно похлопала по спине, успокаивая.

Плакать захотелось ещё больше.

– Пекас, не греши, – тихо попросила Феня. – Разве же она чего натворила? Ничего. Если злые люди великих богов не боятся, да чёрные дела делают – так им и отвечать. Помочь надо Ульне, а не шпынять девку. Уж без того мы делов наделали, пока росла.

– Чем? Как? – рассердился дед. – Помочь! Помочь мы можем, да кабы так просто было. С нашей девкой не знаешь, чего завтра ждать.

Наверное, ему надо было найти виновного во всём, что произошло. Иначе совсем обидно получалось – хозяйство разорено, а виноватых нет.

– Дать ей ещё добра? Нельзя, она купить должна. Купить ей не на что.

Не на что, все медяшки у меня закончились. Продуктов тоже мало, да какие там продукты. Для птицы и свинок есть немного еды, но на всю зиму не хватит. Значит, их я содержать тоже не смогу. Не будет птицы – не будет яиц и, хоть иногда, нежного куриного мяса. В погребе, правда, есть запас овощей, довольно приличный. Только если я, и без того тонкая, как тростинка, буду до следующего лета питаться одними овощами – не то, что чугунок не подниму, я ног с лавки не скину.

От печальной перспективы громко заурчал желудок.

– Ульна, ты сегодня ела? – спросила Феня.

Я отрицательно покачала головой. Какая уж тут еда.

– Даже накормить её не могу! – воскликнул дед и закрыл руками лицо.

Какой он, однако, эмоциональный стал! Раньше два слова скажет – и всё, норма. Додумывай сама, чего хочешь.

А Феня-то, Феня!

Она подошла к деду, легонько прижалась щекой к его щеке. От этой немудрёной ласки дед вздрогнул и залился краской, как институтка на первом балу.

Мамочки мои, да у них же – любоооовь! Настоящая любовь-морковь, когда всё только – только начинается и пробуждается, когда птицы поют громче, солнце светит ярче, а ветер теребит локоны возлюбленной!

Правда, локоны немного припорошены годами, но Пекас и Феня сейчас точно переживают свою лучшую пору.

От умиления захотелось расцеловать их обоих. Великие боги! Пусть моим близким будет хорошо! Пусть они будут счастливы, хотя бы сейчас, на закате жизни.

Я довольно улыбнулась. Никакой ещё не закат, живут здесь долго!

– Пойдём к колодцу, девонька, покормлю тебя там, – вздохнула Феня. – Пекас, принеси из дома похлёбки. Да хлеба не забудь и взвара ей. Пусть досыта покушает, каждый раз к колодцу не находишься.

– Фенечка, зачем колодец? – не поняла я.

Чего я там не видела? Не хватало ещё сидеть на виду у прохожих, на площади на колоде, и жевать остывшую похлёбку.

Пекас сочувственно посмотрел на меня:

– Ульна, тебе нельзя помогать, но подаяние дать можно. И взять ты его тоже можешь – великие боги позволяют любому. Пошли на площадь, мы теперь только там можем тебя накормить.

Понятно. Как нищая, я имею полное право принять продуктовый паёк. Или надо для полноты эффекта с протянутой рукой сидеть? Говорят, от тюрьмы и от сумы не зарекайся. Но мне – молодой, здоровой и неглупой?

Я повязала чистый фартук и надела единственные уцелевшие башмаки. Под погром они не попали, потому что вчера я их надела в храм. Что же, на площадь, так на площадь. Пошли.

Глава 38

Кажется, с моим появлением жизнь в селе забила ключом. Во всяком случае, теперь у колодца собирались не несколько баб, которым откровенно нечем заняться, а чуть ли не треть всех хозяек.

Сегодня, по причине отличной погоды и горячих, в прямом и переносном смысле, ночных событий, у колодца дамы и девы общались активно, и даже яростно.

– А я говорила и говорить буду – сама она подожгла! Специально! Потому и тушила нога за ногу, как улитка ползала, – вещал знакомый громкий голос моей несостоявшейся свекрови.

– Да не мели ты языком, можно подумать, ты одна на пожаре была! – отвечала ей женщина средних лет, тетешкая на руках то ли внука, то ли сына. – Ульна за водой бегом гоняла, что та собака бегала, аж язык на плече!

Неужели? Я, конечно, тушила активно, но, чтобы с высунутым языком? Хотя, в том нестабильном состоянии психики, после всего пережитого – всё может быть.

– Бабоньки, кто ей хозяйство-то порушил? – пропищал звонкий, но противненький голосок. – Говорят, ни плошки, ни тряпицы целой не оставили. За что этак-то? Не иначе – на чужих женихов заглядывалась, космами трясла. Всякими местами завлекала! Ни дать, ни взять – кикимора болотная.

Бабы загомонили, вспоминая мои грехи. И ведьмачка, и дитя ненужное, по всей вероятности, прижитое в грехе. И мальцы-то их меня всегда боялись, стороной как есть, обходили.

Надо отдать коллективу должное – он разделился на два лагеря. Правда, лагерь защитников был значительно меньше, но я приятно удивилась, что он вообще был.

– Оставьте вы девку, не забижайте. И словами грязными не марайте! Дурного она не сделала, значит, и обижать её не за что, – потребовала сухонькая старушка.

На вид ей было от восьмидесяти до ста двадцати. Маленькая, хрупкая, из-под вдовьего чёрного платка выбивается белоснежная прядь. Зато какой взгляд! Спокойный, уверенный, мудрый. Надо бы с ней поближе познакомиться.

– Алую ленту сняла! – выплюнула другая старуха, из враждебного мне лагеря.

– Господин снял, – поправила моя. – Значит, была на то воля богов. Вы, неразумные, про их волю сплетничать надумали?

Бабы немного притихли, и я решила, что в мизансцене явно не хватает меня.

– Дамы и девы! – провозгласила я, и чуть не прикусила язык.

Начала, называется, речь! Можно сказать – успешно переключила внимание на себя.

К счастью, первых моих слов или не поняли, или не услышали. Зато теперь все смотрели, повернулись лицом, ждали продолжения.

– Тётеньки, я с просьбой пришла, – тихо и вежливо сказала я. – Хозяйство моё порушили, а жить надо. Осталась у меня птица и две свинки. Продайте мне, за мою цену, посуду, самую необходимую, и немного дров из ваших запасов.

– Ой, я не могу, – весело взвизгнул молодой девичий голос из партии оппозиции. – Уж тяни руку, чего там! Деньгу не дам – жирно тебе будет, но корку, так и быть, кину, морковину варёную от свинушки заберу. Все знают, что тебе жратушки нечего!

Ах ты, поганка! Я прищурилась, разглядывая девицу. Высокая, крутобёдрая, с тёмными гладкими волосами, она была всем хороша, если бы не злые глаза и не тонкие, сжатые в ниточку, губы. Ладно, пышечка румяная, запомню я тебя. Нет, я не злопамятная, ни в коем случае, просто обладаю хорошей памятью. И ещё не люблю, когда меня унижают.

– Возможно, моя цена покажется вам скромной, – продолжала я, спрятав руки за спину.

Руки не хотели прятаться, а хотели вцепиться в чёрную косу и от души отшлёпать румяные щёчки красотки.

– Но, если поверите мне и поможете, обещаю отплатить добром. Той, кто принесёт и продаст по моей цене, то есть той цене, которую я в силах заплатить, я к каждому празднику буду приносить свою продукцию. Это очень вкусно, вам понравится. Каждый год, на каждый праздник, на вашем столе будет моя продукция.

Вот только возможен ли для меня такой бартер? Или уменьшение моих будущих доходов – тоже приемлемый вариант?

Я замерла, мысленно спрашивая великих богов. Не нарушаю я правила? Боги молчали, и я решила, что вопрос не является для них принципиальным.

– Чё-чё? – икнула румяная деваха. – Чего ты болтаешь, недоразумение глазастое? Кому ты с твоей продукцией (слово она произнесла медленно, но правильно, старательно повторила каждый звук) далася?

На передний план тут же, словно ждали этого момента, выскочили две сестрёнки Саввы и громко заголосили:

– Она тупенькая, тупенькая! Руки кривенькие – кружку взвара удержать не смогла. Чего она сделать может?

Старшая, вероятно, для полноты эффекта, добавила:

– Лишили её разума великие боги! Они её не любят, не приняли они уродку!

За что тут же получила затрещину от высокой дородной женщины, стоящей рядом:

– Не обсуждай великих, – рявкнула женщина и, как ни в чём не бывало, повернулась ко мне, наблюдая за нашим представлением.

Моя несостоявшаяся свекровь подскочила к женщине:

– Руки не распускай! Своих лупить будешь!

– Научи девок помалкивать, когда их не спрашивают, – не полезла та за словом в карман. – Или считаешь, что им деяния великих богов виднее?

Несостоявшаяся свекровь благоразумно промолчала.

Так можно было? Дать увесистый подзатыльник за то, что ляпнула глупость о великих богах? Запомню.

– Чего тебе надо-то, девонька? – спросила меня сухонькая старушка с мудрыми глазами.

– Три чугунка. Хотя бы три, но один, обязательно, вёдерный. Несколько плошек глубоких и мелких, кружек. Кухонную посуду глиняную, деревянную и из бересты.

– Из бересты у меня купишь, – тихо сказала Феня. – Продам дёшево, как только можно, посуда у меня загляденье, мало у кого такая есть. Корзинок под сыры тоже принесу.

Точно, корзинки. Все мои запасы жестоко переломали, похоже, что топтались по ним ногами.

– Холстов немного тонких и плотных, небелёных. Дров, хоть на месяц. Ещё мёд, орехи, пряные травы.

– Мёд у меня есть, хороший мёд, в этом году много накачали. Столько не съесть, – заметил кто-то из толпы.

– Орехов я принесу, с утра ребятню отправлю в лес – насобирают столько, сколько дотащат, – сказала улыбчивая молодая женщина.

– Пожалуй, продам тебе ведёрный чугунок, – решилась приземистая тётечка неопределённого возраста. – За три порося.

– У меня два! – ахнула я.

– Ладно, за два продам, – на удивление легко согласилась тётечка.

Хотя чему тут удивляться? Две! Две приличных по размеру свинки за средневековый чугунок объёмом в десять-двенадцать литров! Можно подумать, что я покупаю мультиварку последней модели. Которая не только готовит сама. Она сама чистит, режет, трёт и вообще добывает овощи и мясо. Скатерть-самобранка, короче – вот цена за ведёрный старый чугунок. Но без него никак. Хоть плачь.