332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Стюарт Харрисон » Улыбка Афродиты » Текст книги (страница 20)
Улыбка Афродиты
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 23:25

Текст книги "Улыбка Афродиты"


Автор книги: Стюарт Харрисон




Жанр:

   

Триллеры



сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

25

Ночь понемногу отступала, на востоке горизонт порозовел – всходило солнце. Я вышел на палубу подышать свежим воздухом. Вокруг все замерло, море было совершенно спокойным. Услышав неясный звук, я обернулся и увидел стоявшего возле рубки Курта.

– Не помешаю? – спросил он.

Я жестом пригласил его присоединиться, и мы вместе стали наблюдать, как огненное зарево заливает небо.

– Удивительно, что я встретил Алекс, – сказал Курт. – Узнал, что мы родственники. У меня есть сестра и несколько кузин со стороны матери, но отец был единственным ребенком. По крайней мере, я всегда так считал. Он родился, когда дед был в Северной Африке. Когда дед вернулся домой, перед тем как его послали сюда, отец был еще младенцем и совсем не помнил его.

– А ваша бабушка знала о Юлии?

– Нет. После войны бабушка вышла замуж во второй раз. Но детей у нее больше не было. Ее второй муж умер еще до того, как я родился. По-моему, он был неплохим человеком, хорошим мужем для нее и хорошим отцом для ее сына. Но, как мне кажется, бабушка не любила его так, как моего деда. Когда я был маленьким, она много рассказывала мне о нем.

– Она еще жива?

– Да. И мой отец тоже. Не знаю, как он отнесется к тому, что в Англии у него есть сводная сестра.

– Вы им расскажете?

– Конечно! – Курт немного удивился. – А почему нет?

– Возможно, иногда некоторых вещей лучше не знать, – заметил я. – Вы сказали, что ваша бабушка любила вашего дедушку, но она не знала о Юлии.

– Да, – задумался Курт. – Об этом я не подумал. Хотя, с другой стороны, бабушка всегда была очень практичной женщиной. И к тому же понимающей. Она рассказывала, что когда дедушка вернулся из Африки, это был совершенно другой человек. Без сомнения, он видел много ужасных вещей. Она наверняка поймет, как он мог полюбить здесь. – Курт широким жестом указал на изумительный вид. – Тут так красиво! Наверное, отсюда война казалась совсем далекой. И он был сыт ею по горло. И возможно, ему снова хотелось верить в людей.

– Вы знаете, что Юлия рассказала своей дочери о вашем дедушке? – спросил я.

– Что он ее изнасиловал? Да, Алекс сказала мне.

– Но она не верит в это. А вы?

– Как я уже говорил, моя бабушка часто рассказывала о деде. Я верю, что он был хорошим человеком, мягким человеком. Вероятно, Юлия просто не хотела, чтобы ее дочь разыскивала мою семью. И ее можно понять: она не могла знать, как мы отнесемся к такому родству. Вот и сочинила историю, которая гарантировала, что прошлое останется там, где ему, по ее мнению, и надлежит быть.

Пожалуй, он был прав. Каунидис явно лгал, рассказывая нам о событиях в самом конце оккупации. Он оставался единственным живым свидетелем тех жестоких действий, которые приписывал Хасселю.

– Интересно, что же произошло на самом деле? – спросил я вслух.

Я думал о могиле на мысе, откуда мой отец и Коль выкопали скелеты двух человек, одним из которых был капитан Хассель. Но кто их убил? И почему их останки погребены на дне огромной ямы, намного большей, чем требовалось?

– Наверное, мы могли бы узнать правду из журнала вашего отца, – заметил Курт. – У вас нет никаких предположений, где этот журнал может находиться сейчас?

– Скорее всего у Каунидиса. Я подозреваю, что в то утро, когда отец пропал, он ездил забрать журнал из рубки.

– Вы считаете, что его убил Каунидис?

Я кивнул.

– Из-за того, что находится там, на дне? – Курт показал на воду.

– В некотором смысле да. Смешно, но поначалу я думал, что все дело в деньгах. Я считал, что вы, мой отец, Коль – все вы – хотели достать то, что находится на дне, по одной и той же причине. Но сейчас выясняется, что я заблуждался. Вы хотите узнать правду о вашем деде. Этого же хочет Алекс. И Каунидису денег тоже хватает. По правде говоря, у меня такое впечатление, что единственное, чего ему действительно хочется, так это чтобы «Антуанетту» вообще никогда не нашли. Этот вариант его вполне устраивает: он не хочет, чтобы правда вышла наружу.

– А ваш отец? – спросил Курт. – Какие, по-вашему, мотивы были у него?

– Как всегда. Великое открытие и память в веках. Пожалуй, Коль был единственным, кто хотел денег. Если бы отец хотел вывезти из страны контрабандой что-либо из того, что находится на дне, он прежде всего никогда не стал бы говорить об этом. И конечно, не стал бы писать вам.

Рассвело. Курт заметил, что я оглядываю горизонт, и догадался, чего я ищу:

– Надеетесь, что появится Каунидис?

Я сказал, что вчера мы видели яхту. Оказалось, это была яхта Курта. Еще раньше он сказал нам, что она стоит на якоре в соседней бухте, по другую сторону мыса.

– Каунидис просчитал, что рано или поздно вы объявитесь, но, пока Алекс у него в руках, в полицию не пойдете.

Я не знал, что еще мы можем сделать, кроме как ждать.

Через час я пришел к выводу, что ошибся, думая, что нам нечего делать. Дело было.

Солнце стояло высоко, и жара уже набрала силу. Я прикрепил на спину баллон. Второй баллон, который я собирался взять с собой в качестве запасного, лежал на корме. Оглядевшись по сторонам – Каунидиса все еще нигде не было видно, – я спустился в воду, и Димитри немного потравил линь, привязанный к моему жилету.

– Будь осторожен, – предупредил меня Курт.

Я кивнул и отплыл от лодки. Отойдя на десяток метров от борта, я выпустил немного воздуха из жилета и начал погружаться. Опускаясь, я чувствовал, как меняется давление, а вода становится прохладнее. Под собой я видел темную бездну и скалистое дно, а когда включил фонарь, «Антуанетта» начала выделяться из своего окружения. Она лежала на правом борту, нос немного свисал над обрывом. Луч фонаря скользнул вдоль корпуса, задержался над поврежденным баковым орудием и мостиком. Скрученные листы задравшейся металлической обшивки корпуса напоминали кожуру апельсина. Некоторые участки корпуса настолько проржавели, что на них не было ни ракушек, ни водорослей. Рыбы свободно проплывали сквозь разбитые иллюминаторы и двери.

Отвязав от себя линь, я привязал его к одному из поручней корабля, там же оставил запасной баллон и вплыл внутрь. Полнейшую темноту прорезал только луч моего фонарика. Продвигаясь в глубь, я старался не думать об окружавших меня тоннах металла. В конце металлического трапа я увидел приоткрытую дверь, но когда попытался открыть ее пошире, оказалось, что ее намертво заклинило. Луч фонаря выхватил из темноты переборку, выгнувшуюся либо от взрыва, который произошел где-то внутри корабля, либо от жара огня.

Я развернулся и отправился искать другой путь. Выплыв на верхнюю палубу, я взял запасной баллон и поплыл над разрушенной частью, пока не нашел открытую дверь с противоположного борта, где и оставил баллон. Внутри я обнаружил трап, который вел на нижнюю палубу, и еще одну закрытую дверь. Петли двери заржавели так, что дверь совсем не открывалась, однако ниже я увидел другую дверь, которая была открыта. Она вела в коридор, уходивший в недра корабля. Темнота стояла абсолютная, а тишина – пугающая. Без фонарика я чувствовал бы себя совсем слепым. О бездне я старался не думать. Временами скребущий звук металла по скале отдавался по всему кораблю, словно он дюйм за дюймом сдвигался в пучину. Мне представлялось, как он медленно покачивается на краю бездны, а потом медленно проваливается в холодную черную глубину вместе со мной, зажатым внутри, и давление воды все растет и растет, пока мои легкие не сплющиваются.

Передвигаясь по «Антуанетте», я периодически натыкался на блокированные проходы и был вынужден возвращаться в поисках другого пути. Мой баллон, задевая за переборки, жутковато гремел. Убегавший от света угорь напугал меня так, что сердце застучало как поршень. Я наткнулся на камбуз: кастрюли и сковородки по-прежнему висели на крючках над плитой, а рядом находилось помещение, которое, по-видимому, было кают-компанией. Проверив баллон, я понял, что вскоре мне понадобится вернуться и заменить его, но решил сначала спуститься по трапу на другой уровень – в машинное отделение.

Пространство загромождали перекрученные обломки, разбитые или выгнутые внутренние переборки. Огромная дыра в борту показывала, что в конце концов потопило «Антуанетту», но для меня эта пробоина была удобным выходом, и я проплыл вверх вдоль борта корабля к верхней палубе, где оставил запасной баллон. Отцепив пустой баллон, я заменил его полным. Когда я открыл вентиль, струйка пузырьков вырвалась из загубника. Я вставил его в рот и резко выдохнул, прежде чем начать дышать снова.

Вернувшись в машинное отделение, я нашёл еще один проход – вдоль кают с рядами коек. Дверца одного шкафа осталась открытой, и, хотя большая часть содержимого, конечно, давно сгнила, на полке лежала пара очков. Доплыв до конца коридора, я оказался в каком-то складе. Палубу устилали всевозможные обломки и осколки. Я осветил фонарем нечто, завернутое в лохмотья брезента, а затем потянул сгнивший материал за угол. Из него вывалилось несколько заржавевших металлических предметов и медленно опустилось на палубу. Крест. Подсвечник. В луче фонарика блеснули следы позолоты. У переборки лежали остатки картины в раме, а сам холст давно сгнил, сохранились лишь немногие обрывки нитей. Везде, куда ни падал мой взгляд, я натыкался на остатки того, что, по-видимому, было награблено в монастыре Кафарон.

Я поднял облако ила и мелких частичек гнили, затруднивших осмотр. Чуть дальше маячило что-то бледное, и я подобрался ближе. Сквозь муть на меня смотрело чье-то лицо. На мгновение мое сердце замерло, но это была всего лишь статуя высотой в человеческий рост. Почти вся краска с нее слезла, но, несомненно, передо мной была настоящая Панагия. Даже здесь, в темной, мрачной пещере, выражение ее лица было трогательно-безмятежным. Несколько долгих минут я смотрел на статую, зная, что мой отец так и не увидел этот символ веры, который он хотел вернуть жителям Итаки, отблагодарив их за доброе отношение к нему. Но, кроме Панагии, он надеялся найти на «Антуанетте» и нечто другое. Он говорил, что эта находка привлечет внимание всего мира и принесет Итаке процветание. Я тщательно осматривал мрачные обломки, но ничего похожего не увидел.

Время поджимало. Я пошарил на палубе среди гнившего хлама, отчего поднялось еще больше ила, но нашел только ржавое распятие и небольшую чашу. Я разгребал ил повсюду, однако мне попадались лишь богослужебные предметы. Ухватившись за что-то, я потянул, но моя находка не поддалась. Я дернул сильнее, поднимая облака грязи. Ощупав непонятный предмет, полагая, что это может быть какой-то механизм, я убедился, что это нечто твердое и гладкое, с округлыми формами. Оно было завернуто в холст и одеяла, которые, едва я к ним прикасался рвались, как мокрая туалетная бумага. Счистив эту склизкую грязь, я увидел лежащую длинную бледную фигуру. Еще одна статуя в классическом стиле – женская фигура, обнаженная, если не считать набедренной повязки, – полная противоположность целомудренному, слегка скорбному образу Панагии. Улыбка и поза второй статуи были пикантными, даже игривыми. Луч фонарика коснулся ее лица, и меня поразило, что она, словно живая, с интересом смотрит на меня. И в памяти всплыло, где я прежде видел это лицо. Затем ил стал оседать, покрывая статую мутью, будто сажей. Я посмотрел на часы и понял, что мое время истекло.

На суше я никогда не сумел бы поднять статую в одиночку, но под водой я протащил ее в машинное отделение, где и оставил, а сам поплыл к борту корабля за линем. Вернувшись обратно, я привязал статую к линю и стал медленно подниматься наверх. Я провел много времени на глубине восемнадцати или даже двадцати метров, и мне пришлось сделать несколько остановок, чтобы азот вышел из организма. Продолжая проверять наличие воздуха в баллоне в надежде, что мне его хватит, я старался расслабляться во время отдыха, отсчитывая минуты. Надо мной в пронизанной солнцем воде виднелось днище «Ласточки».

Я проверил баллон в очередной раз: как ни старался я дышать экономно, воздух кончился, и у меня не осталось выбора. Изо всех сил я рванулся к поверхности.

Что-то было не так: «Ласточка» казалась покинутой. Поблизости не было ни одной лодки. Я крикнул, предположив, что, возможно, Хассель и Димитри спустились в рубку, но никто не ответил.

Я поплыл к корме, и по мере приближения моя уверенность в том, что что-то случилось, возрастала. Добравшись до кормы, я поднялся на борт. Стояла полнейшая тишина. У меня на голове волосы встали дыбом. Сняв баллон, я осторожно поднялся на ноги. Палуба была пустой. Никаких следов погрома или насилия не было видно. Вообще никаких следов. Не зная, что и подумать, я забрался на палубу и огляделся. Никаких признаков жизни на «Ласточке», и спокойный, безмятежный залив вокруг.

За несколько минут я осмотрел «Ласточку» от носа до кормы. В каюте Димитри лежали его вещи. Три стакана из-под виски все так же стояли на скамье в камбузе, но на борту не было ни души. Может, Димитри и Курт взяли шлюпку, чтобы добраться до яхты Хасселя? Но еще до того, как я нашел шлюпку привязанной к борту, я сообразил, что вряд ли они оба покинули «Ласточку». Осталось лишь одно объяснение – появился Каунидис, но тогда почему он не дождался меня…

В рубке я наткнулся еще на одну загадку – провода радиоприемника были перерезаны. Ключ зажигания оставался на месте, и я удивился, зачем Каунидису делать так, чтобы я не мог пользоваться радио, но при этом мог передвигаться. Сначала я решил, что, возможно, двигатель выведен из строя. Но зачем, если Каунидис не планировал вернуться? Я быстро осмотрелся, ожидая увидеть приближающуюся ко мне лодку, однако ничего не увидел, только несколько парусов маячило на горизонте.

К моему удивлению, двигатель завелся при первом же повороте ключа, но, как только он заработал, до меня долетел снизу глухой хлопок. Почти одновременно в каюте запахло дымом и прокатилась волна горячего воздуха. Я мгновенно понял, что произошло. Инстинктивно я бросился к двери, но, еще не добежав до нее, отпрыгнул в сторону. Я скорее почувствовал, чем услышал, звук взрыва. Мое тело подхватило и изо всей силы швырнуло в воздух.

На огромной высоте, оглушенный взрывом и окутанный жаром, я пролетел по дуге, кувыркаясь, размахивая руками и ногами, и упал в воду. Начиная тонуть, я старался не потерять сознания. На лодке бушевал пожар. Огненным дождем сыпались вниз обломки и с шипением, как пули, падали в воду. Несколько металлических обломков зацепило меня, но не больно, словно сильно толкнули локтем.

Постепенно огненный ураган превратился в дождь, а тот иссяк до отдельных струек. Чувствуя, как от недостатка воздуха разрываются легкие, я стремительно поплыл вверх и, вынырнув на поверхность, с жадностью втянул ртом едкий воздух.

«Ласточка» уже погружалась в пучину, ее корпус и надстройки горели, густая пелена черного дыма застилала небо. Если бы я хоть на полсекунды задержался в рубке, со мной случилось бы непоправимое, – я стоял над эпицентром взрыва. Взрывная волна добавила энергии к траектории моего полета и чудесным образом отбросила меня от лодки. Оглушенный и потрясенный происшедшим, я отплыл в сторону. «Ласточка» ярко пылала, и через несколько секунд корма опустилась вниз, нос задрался и лодка исчезла под водой. На поверхности осталось только маслянистое пятно, по цвету похожее на дым, который, кстати, уже начал рассеиваться.

26

После того как «Ласточка» пошла ко дну, я поплыл к мысу у входа в залив. Понятно, что взрыв был подстроен, чтобы убить меня, а заодно и объяснить исчезновение Димитри. Все знали, что Алекс уже покинула остров, а о Курте Хасселе никто не слышал. Когда-нибудь в будущем его семья в Германии и семья Алекс в Англии заявят об их исчезновении. Будет проведено расследование, но к тому времени Каунидис устроит так, что их никогда не найдут. Безусловно, исчезновение Алекс, Курта и Димитри никогда не свяжут с именем Каунидиса. И я понял, что, какую бы судьбу он им ни готовил, времени оставалось мало.

Доплыв до берега, я выбрался на камни и стал обдумывать сложившуюся ситуацию. До ближайшего населенного пункта было далеко, и на дорогу могло уйти несколько дней, но в отсутствие лодки выбирать мне не приходилось. Залив по-прежнему оставался пустым и спокойным. Нефтяное пятно от «Ласточки» постепенно прибьет к скалам. Даже дым от взрыва почти развеялся, только едва заметная темная полоска тянулась на восток. Я с надеждой посмотрел на горизонт: может, кто-нибудь все-таки захочет выяснить, что произошло. Вдалеке виднелось несколько яхт, но, понаблюдав за ними некоторое время, я понял, что ни одна из них не идет в мою сторону. Похоже, я зря рассчитывал на то, что меня подберут, однако яхты натолкнули меня на мысль.

Накануне ночью Курт пришвартовал свою яхту в бухте по другую сторону мыса. Без сомнения, Каунидис не оставил этот факт без внимания, и яхта уже наверняка лежала на морском дне, но вряд ли он заметил отсутствие шлюпки. Значит, у меня есть шанс найти ее в том месте, где ее оставил Курт.

Весь путь до следующей бухты я карабкался по скалам, а иногда пускался вплавь, если скала уходила прямо в море. Как я и предполагал, яхты не было, но в конце концов я нашел надувную шлюпку, спрятанную на берегу под деревьями, которые подходили к самой воде. На дне ее лежала пара весел, сзади был прикреплен небольшой мотор. Я проверил бак с горючим, и оказалось, что он почти полон.

Через несколько минут я завел мотор и вышел из бухты. Хотя с момента взрыва уже прошел час, еще стояло раннее утро. До Вафи – час пути, но пока я найду Феонаса и сумею убедить его, что не сошел с ума, понадобится еще минут тридцать-сорок, к тому же требуется время, чтобы добраться до Киони. И возможно, мы попадем туда слишком поздно. В глубине души я и так уже подумывал, что опоздал. Я решил, что гораздо быстрее будет направиться прямо в бухту под домом Каунидиса, хотя не было никакой гарантии, что я застану там кого-нибудь, а если все-таки застану, смогу что-либо предпринять. Все еще продолжая обдумывать свои дальнейшие действия, через пятьдесят минут я добрался до знака, отмечавшего южную границу залива Молоса. Чувство, что я могу опоздать, все возрастало, – от правильности моего решения сейчас зависели жизни троих людей. Если я продолжу путь, то окажусь у северной оконечности залива через десять минут. Дом Каунидиса – в пяти минутах ходьбы оттуда. Я молился и надеялся, что не совершаю огромной ошибки.

Когда я добрался до бухты, она была пуста. Держась скал, я выключил мотор и, не привлекая внимания, пошел на веслах к берегу. Днище царапнуло гравий, я выпрыгнул на берег и бросился вверх по ступеням. У меня не было четкого плана, только смутная мысль, что если мне попадется Каунидис, я скажу ему, что встретил рыбацкую лодку и послал с нее сообщение Феонасу. Я предполагал, что он поймет свой проигрыш и сдастся, не проливая новой крови. Но, добежав до вершины лестницы, я, к своему ужасу и отчаянию, понял, что в доме никого нет.

Желая удостовериться в этом, я присел на корточки, чтобы меня не заметили. Ставни на всех окнах были закрыты, и нигде не наблюдалось ни малейшего движения. Затем я пересек лужайку и попробовал открыть дверь; она оказалась запертой. Я озирался по сторонам, отыскивая что-нибудь подходящее, чтобы разбить ставни, полностью отдавая себе отчет, что правильнее было бы позвонить в полицию и попросить о помощи. Но времени для учтивостей не осталось. Я схватил стул с террасы и с размаху ударил им по ближайшему окну. С грохотом разлетелись деревянные щепки. Удар больно отдался в руках, но я едва почувствовал эту краткую вспышку боли. Я вывернул разбитые ставни из рамы. Оконные стекла треснули, и я, не останавливаясь, выбил их сломанной деревяшкой и забрался внутрь.

Поначалу мне показалось, что я попал в обычную комнату, хотя ее обстановка была проще, чем в других. Битое стекло хрустело под ногами. В деревянной горке у стены стояло в рамках несколько фотографий, у самого окна – кресло, а рядом с ним старый патефон. Внезапно я понял, что это та самая запертая комната, мимо которой мы проходили, когда приезжали сюда с Алекс. Я поискал телефон, но его не оказалось, поэтому я открыл дверь и прошел в гостиную. Телефон находился в прихожей. Я поднял трубку, но гудка не было.

На мгновение я растерялся, не вполне представляя, что делать дальше. Я положил трубку, и тут из глубины дома донеслись какие-то звуки. Сначала мне пришло в голову, что я ослышался, однако дверь в кухню всего в нескольких шагах от меня чуть приоткрылась, и я заметил шофера Каунидиса. В руке у него был пистолет, он двигался в сторону коридора, который я покинул всего минуту назад. Я отступил на шаг, но он боковым зрением уже увидел меня и, вздрогнув, стал разворачиваться в мою сторону. При мне все еще была палка, которой я разбил окно, и, недолго думая, я замахнулся ею. Ствол пистолета дернулся вверх, словно соревнуясь с размахом моей руки, но палка оказалась быстрее: ее зазубренный край уже опустился на переносицу и с громким хрустом отскочил. Кровь залила его лицо, забрызгав мой гидрокостюм, и шофер беззвучно обмяк и упал на пол. Его голова с отвратительным стуком ударилась о пол.

Все произошло так быстро, что, действуя инстинктивно, я не сознавал своих действий, но теперь я с ужасом, как загипнотизированный, смотрел на растекавшуюся по кафелю темно-красную лужицу. Я подумал, что он еще дышит, но, когда наклонился к нему, понял, что все кончено. Подобрав пистолет, я поднялся на ноги. В дверях появилась еще одна фигура. Элени, потрясенная, замерла на месте, затем злобно взглянула на меня.

– Где Каунидис? – требовательно спросил я.

Она энергично затрясла головой и что-то быстро сказала по-гречески, жестами показывая, что не понимает меня. Я подумал о времени, которое безжалостно утекало с того момента, как я покинул залив Пигания.

– Где он? – повторил я, направив на нее пистолет.

У Элени немного расширились зрачки. Прошла секунда, и я решил, что она раздумывает, действительно ли я застрелю ее. Ее взгляд уперся в распростертую на полу фигуру, кровавая лужа подобралась уже к самым ее ногам.

– Кафарон, – произнесла она.

С мгновение я стоял не понимая, но затем до меня дошло.

– Монастырь?

Она кивнула. Теперь стало понятно, почему Коль приехал туда на такси в тот день, когда его убили, и почему там не видели никакой другой машины, кроме туристического автобуса. Когда мы с Димитри были в этом монастыре, священник показывал нам двери в подземные катакомбы. Вероятно, Каунидис пользовался ими, чтобы приходить и уходить незамеченным. Я вспомнил дневник, написанный солдатом, который пару столетий назад в течение двух лет прятался в этих катакомбах от турок. Трех человек, запертых в комнате глубоко под землей, могли никогда не обнаружить или найти только через много лет после смерти Каунидиса. И еще одно вспомнилось мне – список из монастырского музея, составленный капитаном Хасселем. Меня осенило, почему отец хотел снова увидеть этот документ. Это была расписка. Не отчет дотошного грабителя, а знак сожаления хорошего человека, у которого не было выбора: он выполнял приказ.

Схватив Элени за руку, я грубо толкнул ее к коридору. В комнате, куда я попал вначале, я поставил служанку у стены так, чтобы хорошо видеть ее, а сам подошел к патефону. Я завел его и опустил мембрану на пластинку. Из усилителя сначала донеслись царапанье и шипение, а затем первые звуки той самой навязчивой мелодии, которую я слышал раньше: первый раз, когда был здесь с Алекс, второй – с Димитри.

Я представил, как Каунидис сидит в кресле, и мой взгляд упал на горку, где на полках стояло с полдюжины фотографий в рамках. Их качество было плохим, и все они были черно-белыми. Фотограф везде запечатлел одну и ту же девушку. Совсем молоденькую, наверное лет пятнадцати-шестнадцати. Я смотрел на эти изображения Юлии Заннас, и мне казалось, что я вижу Алекс.

Рядом лежала тетрадь в кожаном переплете. Я открыл ее на первой странице и узнал почерк отца. Приказав Элени лечь на пол лицом вниз, я начал читать написанное.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю