Текст книги "Месть (ЛП)"

Автор книги: Стивен М. Бакстер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц)

15

Они втроем забились в кабину флиттера с затемненными иллюминаторами и кофейными кружками в руках. Митч Гибсон достал серебристые одеяла для выживания, которые они накинули на плечи.

Одеяла для выживания, в разгар утра на Меркурии. Маленькое человеческое гнездышко, подумал Пул. Если отвлечься от силы тяжести, они могли быть где угодно. Они не вступали в контакт с остальным человечеством с тех пор, как вернулись на флиттер, за исключением того, что Митч отправил обычный отчет о состоянии дел в Ларунду. Это было так, как будто им нужно было некоторое время передохнуть.

– Итак, – сказал наконец Гибсон, – вот оно. Семя платана попало на Меркурий, и змея зачаровала это сооружение из глубины.

– Где они сейчас? – спросила Никола. – Вы сказали, что они направились к Солнцу.

Гибсон постучал по своим планшетам с данными. – Тайник, похоже, сел на Солнце… Я знаю, что это бессмысленно. Он все равно находится в фотосфере, на видимой поверхности. Последнее обновление – он все еще там. Растет.

Пул не мог этого принять. – Растет? Неважно.

Никола спросила: – А семя платана?

– Я сказал Майклу. Оно нырнуло на Солнце.

Пул покачал головой. – Что-то вроде самоубийственного погружения?

Никола фыркнула. – Вряд ли я так думаю. Мы просто не понимаем, вот в чем дело. Что, почему или как это происходит.

Гибсон неуверенно посмотрел на них. – У нас здесь еще осталось несколько загадок. Я имею в виду Меркурий. Как я уже сказал, большая часть обломков, выброшенных при обнаружении Тайника, была потеряна в космосе, но мы отправили пару зондов в полет через облако, прежде чем оно рассеялось. Мы обнаружили там биологические следы. Сложные молекулы – углеводороды, но не такие, как набор аминокислот, который использует земная жизнь.

Пул снова почувствовал, что его бомбардируют. – Ого, Митч, это слишком много загадок. Биологические? Как такое может быть?

Никола была менее взволнована и, казалось, мыслила более ясно. – Что, если ударный элемент – Тайник – был доставлен сюда на каком-то корабле? Или его поместили, как семя платана, похоже, вытащило его обратно. И если корабль сам пристал к планете или не смог уйти – возможно, там был какой-то способ выжить.

– Жить? Как? – огрызнулся Пул. – Это Меркурий. Достаточно горячий, чтобы расплавить свинец, помните? И это было миллиарды лет назад.

– Да, – осторожно сказал Гибсон, – но на самом деле здесь есть вода. Как ты знаешь, Майкл. Лед на полюсах, в затененных кратерах. А там, где есть вода любого вида – мы узнали это на Марсе, – жизнь может возникнуть или выжить в любом случае. Даже если солнечный свет смертелен, можно зарыться в землю, туда, где есть укрытие и доступна тепловая энергия вулканизма, полезные ископаемые. И в разрушенном грунте над ударным элементом могло быть место для роста и распространения – промежутки между валунами и частицами пыли. Так что это возможно.

– Возможно, мы никогда не узнаем. Если в зоне извлечения, в центре кратера, что-то и уцелело – по прошествии стольких лет, – если только оно не распространилось за пределы кратера, что возможно, то сейчас оно потеряно, выброшено в космос вместе с камнями и обломками.

Одной загадки слишком много. Пул внутренне сжался, уставившись в свой шар с кофе, в его голове роились более или менее дикие предположения.

– Это изменило для нас все, – говорил Митч. – Меркурий – не то место, которое вы когда-нибудь полюбите. Но у него есть ресурсы. Можно перенести методы добычи полезных ископаемых на Луне, которые мы совершенствовали веками, прямо сюда, чтобы работать с верхним реголитом. Здесь есть это прекрасное богатое железом ядро на глубине всего в несколько сотен километров. И бесплатная энергия Солнца – в шесть раз больше мощности на единицу площади, чем на Земле. Меркурий мог бы стать мастерской Солнечной системы. – Он вздохнул. – Или мог бы быть. Теперь у нас есть это семя платана и его потомство, бесчинствующие по всей внутренней системе, и, я думаю, все приостановится. Может быть, мне стоит приготовить нам что-нибудь поесть. – Он свернул свое одеяло и направился на камбуз в задней части маленького суденышка.

Никола подошла к Пулу. – Скажите мне, почему вы такой тихий.

– Мне есть о чем молчать.

– Например?

Он пристально посмотрел на нее. – Подумайте об этом. Появилось семя платана и вытащило это – Тайник, что бы там ни было – из скалы Меркурия. Тайник, который был имплантирован туда пять миллиардов лет назад. С тех пор он лежал, ожидая, пока в нем не возникнет необходимость. Как, во имя Леты, семя платана узнало, что Тайник находится там? И прежде всего, что заставило Тайник поместиться туда, так давно, когда формировалась Солнечная система? Это просто совпадение, что он оказывается там, когда это необходимо?

Никола обдумала это. – Принцип среднего.

– Что?

– Видите, я не такая пустая, как вы думаете. Усреднение. Руководящий философский принцип науки. Идея в том, что мы не должны ожидать, что окажемся в особом месте или в особое время. Мы – типичный образец Вселенной. Что кажется правильным, не так ли? Во всяком случае, вероятнее, чем альтернативная идея о том, что мы особенные, которая звучит… ну, грандиозно. Опять же, я не Пул, я не делаю грандиозного. Но, видите ли, если наша Солнечная система типична, то может быть, в каждой молодой планетной системе появляется ранний посетитель, и какая-нибудь внутренняя планета получает один из этих тайников…

– Просто на случай, если это когда-нибудь понадобится. – Он посмотрел на нее. – Итак, мы имеем дело с какой-то деятельностью, у которой были возможности размещать эти тайники в каждой системе по всей Галактике…

– В любом случае, все это не имеет значения.

Ему пришлось улыбнуться. – Может быть, именно поэтому я путешествую с вами, Никола. За подобные комментарии. Уместна ли суперсила на всю Галактику, вмешивающаяся в формирование каждой звездной системы? По сравнению с чем?

– По сравнению с тем, что семя платана собирается делать дальше, и как мы с этим справляемся. Итак, оно нырнуло в Солнце. Почему? Что оно ищет? Что оно собирается делать, когда найдет это?

– Не знаю. – Глубоко в сердце Пула образовался узел неповиновения. – Но это наше Солнце.

– Это характер. И не только это, это ваша борьба. Не смотрите на меня так. Призрак червоточины приложил немало усилий, чтобы сказать вам об этом. Теперь нам нужно придумать, что делать дальше. – Она усмехнулась. – Конечно, у меня есть идея.

Пул знал о ее идеях. Его сердце забилось быстрее.

Митч Гибсон окликнул его: – Вам двоим нужно солить картофельное пюре?

– Нет, – смело сказала Никола. – Но на самом деле я хочу вашу червоточину.

Митч взглянул на нее, снова на свою картошку, снова на нее. Классический повтор, подумал Пул. – Чего вы хотите?

– Солнечный зонд. Думаете, для этого потребуется кресло пилота? Митч, у вас подгорает картошка.

– О, Лета…

16

«Затворникам тени Меркурия» Митча Гибсона потребовалось меньше недели, чтобы оборудовать капсулу для экипажа внутри существующей инфраструктуры солнечного зонда. Пул не был особенно удивлен; инженерия выживания человека была гораздо менее инновационным технологическим подвигом, чем доставка функционирующего научного зонда во внутренние слои Солнца.

На самом деле, как только они осознали миссию, команда Ларунды получила удовольствие от этой задачи.

– Но к тому времени, когда мы закончим с вами обоими, – сказал Гибсон с некоторым удовольствием, – вы не будете знать, где заканчиваются ваши собственные тела и начинается зонд.

Пул знал, что он не шутит.

Основы дизайна были набросаны в виде поспешных набросков во время единственной ночной смены, дополненной кофе. Адаптированный флиттер должен был находиться внутри портала червоточины. Компактный ВЕС-привод будет продвигать аппарат сквозь недра Солнца. Поля отрицательной энергии, которые поддерживали открытый портал червоточины, помогли бы защитить флиттер от плотной плазмы солнечной среды, в то время как сама червоточина охлаждала бы маленький корабль с помощью простого теплоотвода: путем откачки солнечного тепла через горловину более высоких измерений червоточины и сброса его в космос на орбиту Меркурия, где среди облака строительных лачуг и наблюдательных постов дрейфовал другой конец червоточины.

Для прочности конструкции новый отсек для экипажа, встроенный в существующий солнечный зонд, должен был иметь форму сферы. Хотя схематичный план миссии был минимально амбициозным, Гибсон настоял на том, чтобы капсула была перестроена таким образом, чтобы она обеспечивала выживание вплоть до края самого ядра Солнца с его термоядерными реакциями, где температура измерялась в миллионах градусов, а гамма– и рентгеновские фотоны проникали сквозь газ высокой плотности, состоящий из электронов и протонов.

Никола Имри, как и следовало ожидать, больше интересовалась двигательной установкой их нового суденышка. Это был бы не просто спуск, а исследование с использованием энергии. ВЕС-привод все еще функционировал бы внутри тела звезды, поскольку использовавшие почтенную Великую единую теорию технологии Пулов опирались на область физики – объединение электромагнитных и ядерных сил – даже более энергичных, чем процессы синтеза гелия из водорода, которые питали Солнце.

Никола восторженно вскрикнула, отправляя модифицированный зонд, изящную сферу, в свой первый испытательный полет над равнинами Меркурия.

Один из аспектов солнечной среды, от которого их не смог бы защитить прочный аппарат, – это гравитация звезды, которая на поверхности была в двадцать семь раз больше земной. Даже гравитация Юпитера в верхних слоях его облаков всего лишь примерно в два с половиной раза превышала земную; люди отваживались отправиться туда и благополучно возвращались, но воздействие Солнца было в десять раз сильнее и сложнее. "Пул Индастриз" экспериментировала с инерционными экранами экзотической физики, но для этой задачи они не подходили. И поэтому пришлось использовать более старомодные методы.

На окончательную подготовку путешественников ушел весь последний день перед спуском. С помощью двух молодых, доброжелательных техников с медицинским образованием Пула вместе с Никола погрузили в густую, гелеобразную, богатую кислородом жидкость, которая должна была заполнить легкие Пула, его желудок, полости в его теле. Была обогащена даже жидкость в пространствах его черепа, вокруг мозга, даже жидкость в его глазах. И, кроме того, по его телу ползала сеть нанотехнологических роботов, укрепляя его мышечные и скелетные структуры: хрящи, мышцы и кости. Несмотря на анестезию, ему казалось, что он чувствует многое из этого.

Никола, как правило, спокойно переносила это. Когда они пережили заключительную инъекцию жидкой суспензии для наполнения легких, опыт, который больше всего походил на утопление, Пул наблюдал за монитором, показывающим лицо Никола за толстой стеклянной пластиной. Она открыла рот, втянула жидкость, один раз кашлянула, а затем уставилась на него, ухмыляясь. – Итак, что дальше?

Несмотря на весь этот блеф, они оба почувствовали облегчение, подумал Пул, когда предварительные приготовления были закончены и настал момент запуска. Митч Гибсон забрался в кабину, чтобы пожать им руки в перчатках.

Но их самый последний контакт с человеком – перед тем, как капсулу запечатали и воздух заменили прозрачной жидкостью – был с двумя молодыми техниками, которые провели их через медицинские этапы. Им опять пожали руки.

– Присвоение имен, – сказал мужчина-техник.

Пул спросил: – Имена?

– Вам нужны позывные. Коммандер Гибсон предлагает "Анаксагор" для станции управления в Ларунде. И "Сесилию Пейн" для вашего спускаемого модуля.

– Анаксагор, – сказала женщина-техник. – Философ эпохи до Сократа, который первым предположил, что Солнце может иметь физическую природу, в отличие от божественный. Он представлял себе Солнце как шар из раскаленного железа, расположенный всего в тысячах километров над Землей. – Она рассмеялась. – Его ввело в заблуждение непонимание кривизны Земли. Тем не менее, неплохая догадка. И Сесилия Пейн была физиком солнечной системы эпохи поздних открытий, которая сделала гораздо более удачные предположения.

Пул отрывисто кивнул. – Хорошие имена. Анаксагор и Пейн.

– Надеюсь, вы нас помните. Мы так тесно сотрудничали. Физический контакт создает связь, не так ли? – Она пожала руку Пулу. – Меня зовут Ашер Феннелл.

– А меня, – сказал другой, – Харрис Кемп.

– Мы будем помнить, – сказала Никола достаточно серьезно.

Пул подозревал, что они оба вздохнули с облегчением, когда кабина была наконец герметизирована и в нее осторожно закачали жидкую суспензию. – Никола, я ценю, что вы не смеетесь над ними.

– Это потребовало усилий, поверьте мне. Эти ребята серьезные.

– Которые никогда не забудут этот момент, будем ли мы живы или умрем.

Никола только пожала плечами.

Теперь звонил Гибсон. – Анаксагор слушает. Контроль Ларунды. Пейн, Анаксагор…

– Анаксагор, Пейн. Мы слышим вас громко и отчетливо, – ответил Пул. Даже если это было не совсем правдой; жидкая суспензия слегка приглушала его слух, его зрение приобрело синий оттенок.

– Тогда, если вы готовы к заключительной предстартовой подготовке…

Никола резко сказала: – Хватит уже болтать. Пока, Митч. – Ее палец ткнул в светящуюся панель.

И "Сесилия Пейн", волоча за собой ярко-синюю раму червоточины, вырвалась в открытый космос. Через несколько минут они вышли из тени Меркурия и оказались лицом к лицу с палящим солнцем.

17

Сначала им предстояло преодолеть дистанцию от орбиты Меркурия до поверхности Солнца: само по себе это немалое расстояние, почти шестьдесят миллионов километров, сорок процентов расстояния Земли от звезды. И, учитывая нагрузку на их системы, человеческие и механические, чем скорее будет преодолено это расстояние, тем лучше.

Итак, следуя подготовленному плану полета, Никола увеличила ускорение ВЕС-привода до двадцати g – меньше, чем они испытали бы на самом Солнце, но это была хорошая проверка взаимосвязанных систем, которые должны были защитить их от этого свирепого притяжения. При таком ускорении потребуется пять часов до разворота, затем не менее пяти часов яростного торможения, прежде чем они достигнут границы внешней атмосферы Солнца… По крайней мере, той границы, которую команда Ларунды определила для практических целей. Пул знал, что для физиков расширенная атмосфера звезды теоретически простирается до межзвездного пространства, где солнечный ветер соприкасается с более широкими галактическими ветрами.

Как только включилась тяга и Никола убедилась, что аппарат работает так, как ожидалось, она повернулась к Пулу – двигаясь очень осторожно – и подмигнула ему сквозь лицевую панель и синий слой жидкой суспензии.

– Разбудите меня, если прозвучит сигнал тревоги. – Она закрыла глаза. Через несколько минут ее дыхание стало глубоким и ровным.

Митч Гибсон заговорил на ухо Пулу. – Пейн, Анаксагор. Как дела, приятель?

– Я рад компании. Эта женщина могла бы проспать конец света. – Хотя, подумал он, может быть, сейчас не стоит шутить по этому поводу.

– Мы оцениваем ваше ускорение чуть ниже двадцати g. Есть какие-нибудь проблемы?

– Насколько могу судить, нет. Дышать не более неудобно, чем раньше. Зрение кажется нормальным. Когда ускорение увеличилось, у меня появилось несколько точек давления.

– Мы их видели. Твоя шея, нижняя часть позвоночника…

– Интеллектуальные системы компенсировали это прежде, чем я смог сообщить.

– Если ты ничего не хочешь, я заткнусь. Последуй примеру своего пилота и постарайся уснуть. Когда проснешься, тебя ждет долгий день.

– Не думаю, что ты припрятал в этой банке хоть немного односолодового виски.

Гибсон рассмеялся. – Конечно. В том состоянии, в котором ты находишься, тебе пришлось бы ввести это прямо в свой мозг. Спи крепко, мой друг. Возможно, он действительно спал. Такой странной, такой нереальной была ситуация, этот кокон в технологическом чреве, пока солнечный диск медленно вырастал перед ним, что было трудно понять, спит он или бодрствует.

В конце концов, тихий сигнал тревоги предупредил его о том, что фаза спуска закончилась. Это было незадолго до того, как отключился ВЕС-привод и ускорение снизилось до нуля.

Никола проснулась, пошевелилась, собралась протереть глаза и обнаружила, что ее кулаки в перчатках колотят по лицевому щитку. Она посмотрела на свои руки, прислушалась к жужжанию мультипликаторов экзоскелета, которые позволяли ей сжимать пальцы, и рассмеялась над собой. – Мы уже на месте?

– Думаю, да…

– Могу сказать, что двигатель отключился, очевидно, по сигналу. – Она сверилась с монитором. – И это оставило нас с правильной остаточной скоростью. Мы более или менее в свободном падении, со скоростью около четырехсот тысяч километров в час…

Двигатель отключился, а аппарат все еще находился примерно в двух солнечных радиусах над фотосферой, видимой поверхностью: на высоте около полутора миллионов километров. Но они уже снижались в среде с чрезвычайно высокими энергиями. Это была корона, внешняя атмосфера Солнца, царство сверхгорячих, сверхразреженных газов. И это было самое быстрое, что они могли совершить, как знал Пул, пока – и если – они благополучно не выйдут из сердца Солнца.

– Четыре часа до фотосферы.

Пул взглянул на нее. – Вы ни разу не выглянули наружу с тех пор, как проснулись, не так ли? – Он нажал кнопку.

Корпус корабля стал практически прозрачным. Это было так, как если бы они вдвоем, лежа на своих кушетках, с приборами и блоками управления перед собой, были подвешены в лучах света, а прямо за ними виднелась впечатляющая рама портала червоточины, которую они протащили по всему этому пути.

И теперь прямо впереди, отгораживая половину Вселенной, было Солнце. Диск, охватывающий все небо. Если смотреть в свете водорода, он был окрашен в яркий оранжево-коричневый цвет, который изобиловал деталями. Это была фотосфера, видимая поверхность Солнца. Текстура была зернистой, почти как будто пикселизированной – или, по более грубому мнению Пула, это было похоже на какую-то обширную рану, кишащую миллиардом извивающихся насекомых. Но каждое из этих "зерен", как правило, было размером с Великобританию или что-то покрупнее. Тут и там он видел солнечные пятна, огромные темные шрамы; те близкие к горизонту объекты были укорочены и казались вдавленными ниже общего горизонта, как кратеры.

Этот световой пейзаж был не спокойным, а бурным: его сотрясали огромные энергии. Он увидел спикулы, фонтаны тонкого светящегося газа, вырывающиеся из гранулированной поверхности, а также еще более сложные элементы: протуберанцы, огромные светящиеся арки. Их было гораздо легче увидеть по направлению к горизонту Солнца, чем в лоб. Протуберанцы были проявлениями мощного магнитного поля Солнца, генерируемого глубоко в его недрах – в зоне, в которую, как Пул с отвращением осознал, он должен был спуститься на этом хрупком суденышке, если все пойдет хорошо. Его тревожила мысль о том, что такие огромные потоки энергии, возможно, тянутся к нему даже сейчас, почти невидимые, если смотреть прямо перед собой.

Голос Митча Гибсона, спокойный, ободряющий, прошептал ему на ухо. – Пейн, Анаксагор.

– Мы здесь, Митч.

– Надеюсь, вам понравилось световое шоу. Вы, наверное, знаете, что мы проверили прогнозы солнечной погоды, прежде чем назначить дату вашей миссии. Мы не хотели спускать вас в разгар шторма.

Никола рассмеялась. – Здесь спокойно?

– Сравнительно. Взгляните, ммм, на свой правый верхний угол.

Пулу пришлось наклониться вперед, чтобы вглядеться, мышечные усилители жужжали. Там, за краем Солнца, Пул увидел что-то вроде изображения на фоне черного неба, по-видимому, неровный круг, искаженный, светящийся. У него не было возможности оценить его размер. – Вижу.

– Это выброс корональной массы или остаток одного из них…

Магнитное поле Солнца, искаженное различием вращений в слоях звезды, может запутаться. И, время от времени прорываясь через поверхность, часто эти хитросплетения могли, по выражению физиков, упроститься: поля сразу теряли свою запутанную сложность и в процессе высвобождали массу энергии. Мощные взрывы выталкивали с поверхности сгустки вещества под градом высокоэнергетического излучения. И при выбросе корональной массы может быть выброшен огромный узел самого магнитного поля, унося с собой массу плазмы размером с гору, вылетающую со скоростью миллион километров в час. Это было то, что Пул наблюдал сейчас. Хрупкая, но восстанавливающаяся технологическая система Земли цивилизация веками была устойчива к таким штормам, но солнечная погода оставалась опасной для всего человечества, отправляющегося в космос.

– Но не сегодня, – пробормотал Пул. Не сегодня. Они спускались, как заметил Митч, в относительное затишье.

Их сфера неуклонно падала, увлекая с собой электрически-голубой портал – Пул представил себе невидимый туннель червоточины, простирающийся позади них – им потребовалось целых четыре часа, чтобы пройти через корону и более плотный и яркий слой, называемый хромосферой, толщина которого была такой же, как диаметр Земли – простая деталь в этом огромном ландшафте – и, наконец, приблизиться к самой фотосфере.

Поверхности света. Митч Гибсон провел их через последние проверки перед входом. – Пейн, Анаксагор. Как дела с нейтринным сканером?

Никола проверила его. – Номинально…

Пул повернул голову, осторожно, но с интересом, чтобы увидеть соответствующий дисплей: первое изображение внутренней части Солнца крупным планом.

Он знал, что при слиянии водорода в гелий в ядре Солнца высвобождался поток гамма-фотонов – сгустков энергии, которые должны были пробить себе путь через внутренние слои Солнца, поглощаясь и переизлучаясь снова и снова и выходя на поверхность. Плотность в этой переполненной глубине была такова, что этот процесс представлял собой случайное блуждание "старт-стоп", и могли потребоваться сотни тысяч лет, чтобы энергия, переносимая из ядра одним фотоном, достигла поверхности, а затем беспрепятственно проплыла через космос, чтобы осветить такую цель, как планета Земля. Однако для нейтрино, другого продукта термоядерных процессов – призрачных частиц, для которых даже самая плотная материя была гораздо прозрачнее, чем воздух для солнечного света на Земле – выход из Солнца занимал всего несколько секунд после их образования в ядре. Итак, нейтрино предложили способ заглянуть внутрь.

Когда-то, как узнал Пул, поклонник архаичных технологий, для обнаружения даже малой доли этих нейтрино требовались огромные, неуклюжие, тяжелые по массе "телескопы": например, огромные резервуары с жидкостью, застрявшие в шахтных стволах на Земле. Теперь нейтринные сканеры, с результатами которых знакомилась Никола, были меньше кулака Пула.

И данные, которые они выдавали, интерпретировались на консолях как призрачное изображение, как если бы Солнце стало прозрачным, вроде стекла, за исключением звездообразного объекта, содержащегося в самом его сердце – самом ядре, термоядерном двигателе размером больше, чем Юпитер. Пока что вдали от ядра можно было разглядеть лишь самые грубые подробности.

Но Пул знал, что есть надежда, что по мере спуска этого набора приборов будет достаточно для обнаружения недавних посетителей Солнца.

– Хорошо, – сказала Никола. – Приближаемся к фотосфере. Придержите свой обед…

Под командованием Никола угол их падения резко выровнялся. Пул почувствовал глубокую, дикую волну замедления, и Солнце накренилось, превратившись из стены света впереди в некое подобие ландшафта под ним. Когда он лежал на своей кушетке, огромная тяжесть навалилась на его кости; внезапно он обнаружил, что ему требуется усилие, чтобы сделать вдох. Но маневр был закончен, и теперь аппарат плавно скользил над поверхностью Солнца. Корпус по-прежнему оставался практически прозрачным, и Пул мог видеть, как они с Никола были освещены сложным ковром света.

Он не осмеливался повернуть голову. Но монитор показал ему ухмыляющееся лицо Никола – кривую ухмылку, искаженную гравитацией. Она сказала: – Добро пожаловать на Солнце.

– Пейн, это Анаксагор, – позвал Митч. – У нас хорошая телеметрия. Системы корабля, ваши собственные медицинские показатели – все в норме.

– Как обнадеживающе, – сказала Никола.

– И наслаждайтесь видом. Здесь, наверху, мы получаем великолепные изображения.

Теперь казалось, что они пролетали над каким-то огромным котлом, на поверхности которого преобладали огромные, медленно набухающие пузыри, сотни километров в поперечнике, преодолеваемые за считанные минуты. Эти гранулы, часть которых была организована в более крупные скопления, были термитоподобным заражением, которое Пул видел издалека.

Вблизи поверхности они казались менее реалистичными, более механическими. Эта аналогия с котлом была уместна; то, что он видел, было верхушками огромных конвективных фонтанов, которые простирались глубоко внутрь Солнца. Дальше впереди он мог видеть солнечные пятна, теперь отчетливо укороченные, с пучками и дугами светящегося газа, уходящими в космос. Солнечные пятна были шрамами, которые показывали, где магнитное поле Солнца нарушало глубокие конвекционные потоки, создавая более холодные участки.

– Пейн, Анаксагор. Итак, ребята, вы приближаетесь к своей первой цели. Должна появиться за горизонтом через пять, четыре…

– Митч, – перебила его Никола. – Я уже вижу это…

И, заглядывая вперед, Пул тоже. Огромная фигура, выступающая из светящейся фотосферы. Как стена, гладкая, с острыми краями, бледная. Здание на солнцепеке. – Тайник, – выдохнул он.

– Он самый, – доложил Митч Гибсон. – Рад, что мы смогли подвести вас достаточно близко, чтобы увидеть. Вы можете видеть, что он наполовину погружен в фотосферу – как будто плавает там. Но нейтринные и другие снимки показывают, что он имеет те же пропорции, что и при выходе из Меркурия. Точный куб.

– Возможно, пропорции те же, – пробормотала Никола. – Но посмотрите, Пул, как далеко мы находимся от этого порождения Леты. Насколько большим был ударник Калориса? Сто километров в поперечнике? В то время как это…

– Пейн, сейчас он больше тысячи километров в поперечнике. Я действительно говорил, что он начал расти, как только вышел из Калориса.

Никола почему-то рассмеялась. – Да, но вы не сказали, насколько. Уже похоже на коробку, в которой поместится Церера.

– Митч, он все еще растет?

– Нет, ну, насколько мы можем судить, нет. Майкл, мы думаем, что материал, из которого сделан этот большой корпус, является своего рода рецептором световой энергии. Идеальный солнечный элемент. И с идеальной эффективностью преобразует в массу энергию, которую улавливает. Очевидно, что чем больше он становится, тем больше света может перехватывать и тем быстрее может расти.

– Экспоненциальный рост, – сказала Никола.

– В этом идея. Конечно, скорость, с которой он растет, зависит от входящего потока энергии. Мы думаем, что он уже рос, приближаясь к Солнцу, вслед за семенем платана; теперь он купается в свете. Наши наблюдения за ранними стадиями фрагментарны. Но мы думаем, что время его удвоения, на единицу площади поверхности, было около пары часов.

Никола обдумала это со свойственной ей быстротой. – Хорошо. Значит, он вырос до своих нынешних размеров за сколько, двенадцать, пятнадцать часов?

– Что-то вроде этого. Затем это прекратилось.

– Мы знаем, почему?

– Внутренняя сложность, – предположил Пул. – Сначала он раздул оболочку до необходимого размера. Теперь он растет внутри, а не снаружи. Его заполняет какая-то инфраструктура.

– И каков будет результат?

Пул пожал плечами. – Что-то задуманное теми, кто посадил его на Меркурии пять миллиардов лет назад.

– Мы не можем сказать наверняка, – сказал Гибсон. – Семя платана, казалось, понаблюдало за ним некоторое время, по-видимому, направив его сюда с Меркурия. Затем, как вы знаете, семя просто нырнуло в Солнце. У нас есть частичные наблюдения, которые указывают на то, что некоторые из объектов, которые вы назвали дождевыми каплями – серебристые сфероиды – могли попасть в Тайник, как только все было решено. Но это оспаривается. На данный момент даже нейтринное сканирование не может проникнуть в этот материал. Вот почему, кстати, мы надеемся, что семя платана появится на ваших собственных снимках, по крайней мере, в виде тени на фоне нейтринного свечения ядра. Мы посылаем зонды мимо Тайника и смотрим, как они отклоняются под действием силы тяжести. Надеясь таким образом выделить какие-нибудь внутренние детали.

Пул посмотрел на сияющую коробку. – У меня руки чешутся заглянуть внутрь этой штуки. Выяснить, что, черт возьми, они там делают.

– Это на будущее, – твердо сказала Никола. – У нас есть работа, которую нужно сделать. Давайте продолжим.

Пул не видел, чтобы она пошевелила хоть одним мускулом.

Но "Пейн" накренился и врезался прямо в поверхность Солнца.