Текст книги "Волк и его Дикий цветок (ЛП)"

Автор книги: Стейси Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Её взгляд расширился, а зелёные глаза загорелись чуть ярче. Она не сводила с него глаз, пока её палец скользил вверх по шее к подбородку – едва заметное движение, что бесконечным эхом отзывалось в его теле. Это был интимный жест, жест того, кто жаждет близости, и что-то внутри Джеймса потянулось к нему... потянулось к ней.

Внутренний холод слегка отступил, и он отдался её ласкам, глубоко вдыхая аромат, что безраздельно принадлежал Джулс, наслаждаясь ощущением связи с чем-то столь мягким и... драгоценным. Он чуть не рассмеялся над абсурдностью мысли. В одном прикосновении не могло быть ценности. И всё же он чувствовал, что изголодался по нему – голоднее, чем в те времена, когда по нескольку дней обходился без еды и воды.

Жестоко отточенные инстинкты, что держали его в живых все эти десять лет, твердили: не подавляй этот голод, позволь ему стать частью тебя. Чувство, пробуждённое в нём ею, не стоит отбрасывать как мелочь. Джеймс хотел тщательно исследовать его – разобрать на части, чтобы понять, затем впитать и позволить ему наполнять себя до полного насыщения.

Меньшее было неприемлемо.

Слишком долго он был обделён, и вот перед ним был источник, которым он жаждал утолить жажду. Желание было безжалостным и неумолимым, безразличным к воле других, и всё же он не гнушался им.

– Я хочу, чтобы ты прикасалась ко мне, когда я пожелаю, Дикий Цветок.

Она рассмеялась – коротко и испуганно.

– Слова истинного герцога.

В её тоне звучал упрёк, почти насмешка, но любопытство и голод в её взгляде безошибочно отражали то, что росло и в нём. Это казалось неудержимым и ненасытным.

– Ты согласна?

В её глазах мелькнуло невыразимое.

– Я в нерешительности.

Это не отказ. Пока что этого достаточно.

Он снова сжал кулаки, борясь с почти непреодолимым желанием просто взять и прикоснуться. Провести ладонями по её рукам, почувствовать её ладони на своей груди и спине.

– Можно мне прикоснуться к тебе? – спросил он, в то время как всё его существо призывало безжалостно взять то, что хочется. Он не понимал этого, это казалось давно забытой концепцией, но он подавил первобытный порыв и повторил:

– Можно мне прикоснуться к тебе, Дикий Цветок?

Если она откажет, он, чёрт побери, просто уйдёт.

У неё перехватило дыхание.

– Это... насущная необходимость?

– Это сродни отчаянному голоду. И он мне не по нраву.

Лёгкая улыбка тронула её губы.

– И всё же ты преследуешь это чувство?

– Да.

Она слегка склонила голову.

– Почему?

Джеймс тщательно обдумал вопрос.

– Это нечто новое. И необычное.

Она встретилась с ним взглядом, прежде чем кивнуть. Джеймс был немало удивлён и обрадован. Каково это – коснуться кожи другого человека после стольких лет воздержания?

– Давай, – прошептала она, словно почувствовав противоречие потребностей, бушевавшее в нём.

Джеймсу было всё равно, что его руки дрожат, когда он поднёс их к её лицу. Прежде чем коснуться её щеки, он сжал пальцы в кулак. Он так долго никому не позволял прикасаться к себе и не отвечал взаимностью. Эта потребность казалась чуждой, и он на мгновение задумался, почему так легко поддаётся ей с этим существом. Быть может, потому, что, прикасаясь к ней или позволяя ей прикасаться к себе, он не ожидал, что всё будет «нормально»?

У Джеймса не было ответа, но с тех пор, как он вернулся в цивилизованный мир, он не мог позволить родным прикасаться к себе или прикасаться к ним. Он разжал пальцы усилием воли, которого не ожидал от себя, – не тогда, когда жаждал этой связи с такой внутренней силой.

У Саутби вырвался прерывистый вздох, и, хотя её глаза подбадривали его, губы оставались неподвижными. Джеймс нежно обхватил её щёки ладонями. Мягкость и жар. Эти ощущения затопили его сознание, а незнакомое покалывание пробежало по кончикам пальцев.

Это было похоже на наслаждение…

Он провёл слишком грубым большим пальцем по изящной мягкости её щеки, и её глаза расширились так, что Джеймс подумал, будто она вот-вот лишится чувств. Ему пришло в голову, что Джулс Саутби, возможно, никто и никогда не ласкал столь интимно. Чувство собственнического удовлетворения всколыхнулось глубоко внутри, на мгновение ошеломив его.

– Ты мягкая, как лепесток.

Её черты омрачила быстрая гримаса.

– Я жёсткая, как сыромятная кожа.

Он изо всех сил старался скрыть свою усмешку.

– Возможно, в тебе сокрыты обе стороны. Нежная, но при этом несокрушимо стойкая. Дикие цветы зависят лишь от дождя и солнца с небес. Они могут быть непобедимыми и очень независимыми. – Дикие цветы… – Один дикий цветок жил со мной в пещере.

Она взглянула на него из-под невероятно длинных ресниц.

– Как долго ты прожил в пещере?

– Месяцы, скрываясь от безжалостного зимнего ветра. Тот цветок тоже был один. Он был единственной вспышкой жизни в беспощадном холоде и тьме.

Он провёл пальцами ниже, к нежной впадинке у её шеи.

– Ты напоминаешь мне его.

– Некоторые психологи полагают, что жить без прикосновений других людей – почти невозможный подвиг, – сказала она, снова поднимая пальцы к его лицу.

Джеймс подался навстречу этой мягкой, почти нерешительной ласке. Мышцы напряглись под кончиками её пальцев, и, повинуясь инстинкту, он протянул руку, чтобы удержать этот единственный палец.

– Не убирай руку.

– Не уберу, – прошептала она, касаясь кончиками пальцев его лба.

Джеймс прижал большой палец к ямочке у её шеи. Необъяснимое желание всколыхнулось в нём, и вместо того чтобы подавить его, он дал ему волю. Им овладела потребность просто чувствовать её, что он и сделал. Он провёл кончиками пальцев по её ключице, дерзко развязывая шейный платок, чтобы в полной мере ощутить мягкую впадину у её груди. Глубокое, пульсирующее наслаждение пронзило тело Джеймса. Это было поистине незнакомое ощущение, от которого у него что-то болезненно сжалось внутри.

И всё – лишь от прикосновения к ней?

В воздухе витал пряный аромат абрикосов. Она взглянула на него, и он заметил хрупкую красоту в глубине её глаз, казавшихся ещё прекраснее в отблесках огня. В её взгляде читалось вторжение… интимность. Джеймсу хотелось большего.

Нетерпение охватило его, и он стянул шейный платок полностью – даже прикосновение ткани к ладони было чувственным. Он бросил его на землю и расстегнул несколько верхних пуговиц её рубашки. Ему хотелось ощутить кожу под своей ладонью. Одного скользящего прикосновения пальцев было уже недостаточно.

Его взору открылась нежнейшая кожа. Джеймс провёл рукой по её ключице, ощущая под ладонью тепло жизни и её энергию. Аромат Дикого цветка изменился, стал знойным и тёмным… но в нём всё ещё чувствовался лёгкий отзвук морозного ветра и цветущего абрикоса… а ещё – созревшего на солнце персика. У Джеймса потекли слюнки. И что-то необъяснимое сжалось у него в животе. Как будто почувствовав его реакцию, она рассмеялась – легко и звонко. Её глаза были загадочны, как покрытые льдом горы самого северного пролива.

Джеймсу нужно было найти под этой лёгкостью страстную чувственность, понять её источник. Он провёл носом по её груди и ещё ниже, не обращая внимания на испуганный писк, раздавшийся над его головой. Очевидно, он вёл себя как зверь, как мужчина, лишённый манер и утончённости. Позже он найдёт в себе силы извиниться.

– Джеймс!

– Наконец-то зовёшь по имени, – пробормотал он, уткнувшись носом в её пояс. Ах… вот он, тот сочный аромат, что пробуждал в памяти обнажённые тела, сплетённые в первобытном ритме прямо здесь, в лесу. Пальцы впились в его волосы и дёрнули голову вверх.

Джеймс поднялся. Её щёки пылали, глаза блестели, а пульс на шее отчаянно бился.

– Я не уверена, потрясена ли я или ли же мне смешно. Вам следует держать себя в руках, мой дорогой герцог.

Эта улыбка могла бы стать пулей, с какой силой она пронзила грудь Джеймса и застряла в ней. Чёртова улыбка, и он был уничтожен. Что-то в её взгляде говорило, что она прекрасно это знает и заинтригована его реакцией. Абсурдность происходящего выбила его из колеи, но в то же время что-то глубоко внутри шевельнулось.

– От тебя пахнет цветущим абрикосом… Мне хочется облизать тебя. Везде. Я никогда прежде не задумывался о том, чтобы лизнуть кого-то. Уверен, это желание будет преследовать меня в постели, мучить во сне. Я с нетерпением жду… возможности облизать и попробовать тебя на вкус.

Её глаза расширились от изумления.

– Я… ваша светлость!

– Ах, мне не следовало этого говорить?

– Вы, дьявол, прекрасно знаете ответ, – выдохнула она.

– Почему бы и нет? Это правда.

– Не всякую правду стоит произносить вслух.

– Между нами – стоит. Разве мы не договорились об этом обмене откровенностями, Дикий Цветок? Ты же не могла так скоро об этом забыть?

Она сделала безнадёжный жест рукой, и из её горла вырвался странный, каркающий звук.

– Мы не говорим об опасных откровениях.

– Почему нет?

– Потому что они опасны, – ответила она с оттенком сардонического веселья. – Я не хочу думать о том, что ты хочешь меня облизать.

И тогда он представил это – роскошную золотистую кожу, раскинувшуюся на зелёной траве, наслаждение, которое он вдыхал и по которому скользил пальцами. Контраст между шероховатостью его кончиков и её сладкой, мягкой плотью…

По его венам пробежала искра, и он потянулся к этому порыву, жаждая погрузить ощущение глубоко в себя. Суть его была незнакома; хотя он и испытывал желание прежде, это было ново и необходимо.

– Я также хочу прикоснуться к тебе. Повсюду.

Её губы приоткрылись, но не издали ни звука. Наконец мисс Саутби деликатно откашлялась.

– Ну, я… я… – Губы её сомкнулись на невысказанном, а затем, к его удовольствию, озарились прекрасной улыбкой. – В тебе определённо есть что-то от дьявола.

– А ты разве не встречалась с ним?

– Разве он не мастер искушения?

Внезапно жизнь словно наполнилась приятными и откровенно порочными возможностями. Ах… она и сама хотела поддаться искушению.

– Значит, ты вправду желаешь, чтобы я касался тебя везде, Дикий Цветок.

– Признаюсь, мне бесконечно любопытно.

Он провёл пальцем по изящной дуге её брови.

– Тогда я удовлетворю твоё любопытство.

Её веки дрогнули, скрывая восхитительную глубину глаз.

– Полагаю, дамы на брачном рынке оценят это таинственное и в то же время дьявольское обаяние, что ты излучаешь.

– Правда?

– Да, – сказала она с лёгким, печальным вздохом. – Ты будешь очаровательным… Возможно, слегка распутным, и очень скоро обретёшь себе идеальную герцогиню.

Идеальная герцогиня. Тепло, разлившееся в его груди, угасло, и холод вернулся. Джеймс отступил от сводящего с ума соблазна по имени Джулс Саутби и опустил руку. Ему внезапно захотелось положить этому конец.

– Благодарю за привилегию прикоснуться к вам. Вы можете идти, Саутби.

Её глаза расширились, но она не стала протестовать, лишь кивнула.

– Я… я вернусь в главный дом.

– Мне было приятно с вами пообщаться. Спасибо.

– Мне тоже было приятно быть здесь с вами, ваша светлость. Благодарю, что доверились мне настолько, чтобы поделиться этим.

– Не предавайте это доверие.

Она опустила ресницы, скрывая выражение своего лица.

– И я прошу вас о том же… относительно моей маскировки, ваша светлость.

– Разумеется.

Они стояли так, разделённые крошечным пространством, и достаточно было одному из них потянуться к другому, чтобы… чтобы что? Джеймс запустил пальцы в волосы, сдерживая шипение, рвущееся из горла.

– Желаю вам спокойной ночи, ваша светлость.

– Приятных снов, Саутби.

Она отвесила резкий, но грациозный поклон, подхватила свой шейный платок и стремительно проскользнула мимо него, спеша прочь из леса, унося с собой всё тепло.

Глава 7

– Это танец, передающий страсть… для многих он – язык любви. Очень важно, чтобы вы позволили мне подойти ближе, ваша светлость.

Джеймс замолчал, и веко месье Гиллеспи дёрнулось.

– Ещё раз, – сухо произнёс учитель танцев. – Помните, венский вальс полон грации и элегантности, но также и энергии! Это танец, в котором вы и ваша партнёрша постоянно вращаетесь по часовой стрелке или против неё, чередуя шаги для смены направления.

Невысокий, дородный джентльмен, который, несмотря на полноту, был удивительно грациозен и быстр, поднял руку. Его помощница, сидевшая на табурете поодаль, подняла смычок скрипки, и звуки вальса поплыли по воздуху. Джеймс подавил гнев, с трудом удерживаемый его каменным спокойствием. Они занимались этим уже целый час, и мысль даже о пяти дополнительных минутах была невыносима.

Скрывая эмоции, он поднял руки к невидимой партнёрше и начал движение под музыку, кружась и раскручиваясь, пытаясь представить себе призрачную женщину, с которой будет делать это через несколько недель.

– Нет, нет, – поправил учитель. – Вы должны держать руки вот так…

Рычание, вырвавшееся из горла Джеймса при прикосновении мужчины, заставило Гиллеспи отшатнуться, лицо его исказил страх. Не раздумывая, Джеймс сделал выпад, сжав руку на его горле.

– Никогда не прикасайтесь ко мне!

– А-ах!

Воздух прорезал пронзительный вопль, прозвучавший, на его взгляд, слишком близко. Джеймс оглянулся через плечо и увидел, как дама, подобрав подол платья, выбегает из комнаты.

– Он хочет убить месье Гиллеспи! – закричала она, бросаясь к двери, словно за ней гнался сам дьявол. – На помощь!

Ради всего святого! Подавив рвущееся из горла шипение, Джеймс оттолкнул от себя мужчину и, развернувшись, направился к окнам. Учитель подошёл к нему сзади и схватил его за руку. Реакция Джеймса была опасной и инстинктивной, что слегка удивило его самого из-за волны отвращения, вспыхнувшей в жилах. Тяжело вздохнув, он провёл пальцами по волосам. Ему не нужно было пристальное внимание, которое этот инцидент вызовет в семье. Не в первый раз у него возникло искушение выгнать их всех из своего дома и пригласить обратно лишь тогда, когда он, чёрт возьми, будет готов к общению. Если вообще когда-либо будет готов.

Послышались звуки множества ног, бегущих к бальному залу.

– Что случилось? – воскликнула герцогиня.

– Он пытался убить месье Гиллеспи! – всхлипнула взволнованная ассистентка. – Это было ужасно! Его светлость сжимал горло месье!

Если бы Джеймсу не казалось, что стены давят на него, он, возможно, оценил бы её драматический талант.

– Ваша светлость? – обратился к нему доктор Саутби. – Позвольте спросить, что произошло?

Джеймс обернулся, стараясь сохранить лицо каменной маской. Учитель танцев стоял поодаль, бледный и напряжённый. Его мать, дядя Хьюберт и доктор Саутби уставились на него, словно вправду ожидали внятных объяснений. Он же предупреждал этого учителя – никаких прикосновений на уроках. Его условия проигнорировали, и прощать он сегодня не был настроен.

Стены, казалось, сжались ещё сильнее, а внутри всё переворачивалось.

– Уроков танцев больше не будет, – отрезал он ледяным тоном. – Вы свободны, месье Гиллеспи. Завтра вы покидаете Лонгборн-парк.

Глаза его матери расширились.

– Джеймс! Месье Гиллеспи очень востребован, ты не можешь просто…

– Больше. Никаких. Танцев! – прошипел он, на этот раз уже не сдерживая бурлящую в груди ярость.

Он замер, когда его мать отшатнулась, а дядя, пошатнувшись, отступил в сторону. Холод пробежал по коже и проник глубоко в кости. Они боятся меня?

– Всем выйти.

– Джеймс!

Её голос был едва слышен, но в нём звучала мука.

– Вон! – прорычал он. – Месье Гиллеспи покинет Лонгборн-парк. И если вы, мадам, не подчинитесь, отсюда уедут все.

Герцогиня сделала бессильный жест, прежде чем резко развернуться и выйти, движения её были скованными. Доктор Саутби и дядя последовали за ней, оставив Джеймса в одиночестве.

Он стоял, чувствуя, как сжимается пространство, а воздух становится тяжёлым и душным. Всё это была чудовищная чушь. С какой стати он должен принадлежать миру, где люди смеют осуждать его за то, как он танцует? Его тётушки приходили в трепет, если он являлся к ужину без галстука. Только сегодня утром кузина Элоиза изобразила обморок, увидев, как он идёт по коридору босиком.

Какими же глупыми и изнеженными они были, погружённые в свой выдуманный мирок. Знают ли они, что такое настоящий голод? Или когда кричишь, пока не сорвёшь голос? Или когда рыдаешь в пустоте, потому что всё, что было дорого, исчезло? Испытывали ли они хоть раз, что значит быть лишённым всего, одиноким, страдать от нужды и отчаяния, которое ломит кости?

Он чертовски устал слушать о балах, танцах и о том, какие декорации выбрать для обеденного стола. Джеймс шумно выдохнул. Это не жизнь! Он сорвал с шеи шейный платок и уставился на пальцы, сжимавшие ткань. Всего лишь кусок материи. Это не испытание, не медведь, с которым нужно бороться, и не острый край скалы, на которую надо взобраться. И всё же он смотрел на этот лоскут, не в силах больше выносить его на себе.

Я не слабый.

Ему захотелось воздуха, свежего и вольного. Он подошёл к высоким дверям, ведущим на террасу. Скинул ботинки и чулки, затем сюртук, рубашку и жилет, не обращая внимания на то, что остался обнажённым по пояс, и вышел наружу. Джеймс глубоко вдохнул, впустив прохладу в лёгкие, и позволил умиротворению, проникавшему сквозь кожу с каждым вздохом, наполненным мириадами запахов природы, окутать себя. Трава колола подошвы ног, когда он шёл по лужайке, ощущая на лопатках пристальные взгляды семьи и слуг – будто ползущие муравьи.

Над головой прогрохотал гром, заморосил мелкий дождь. Джеймс провёл пальцами по волосам, уже отяжелевшим от влаги. Он поднял лицо к небу, чувствуя, как ледяные капли обжигают лоб. Ему недоставало пустоты гор. Осознание этого вызвало у него грубый, низкий смешок.

Как он мог, хоть на миг, тосковать по той бездне?

Оказавшись на опушке леса, он бросился бежать. Сначала короткими рывками, затем длинными, размашистыми шагами. Джеймс нёсся по траве, пока мышцы не напряглись и не наполнились жгучей болью. Волки больше не мчались впереди, подгоняя его рычанием и воем, и он почувствовал такую острую боль утраты, что едва не споткнулся. Взяв себя в руки, он продолжил бег, сожалея, что с ним нет его волчьей стаи. Или, быть может, Джулс Саутби. Она была сильной и уверенной – возможно, выдержала бы этот трудный забег.

Видение её обнажённого тела, распростёртого на влажной траве и окружённого природой, всплыло в мыслях. Он удерживал этот образ; огонь наполнял его вены, и волна возбуждения пробежала по телу. Волосы на затылке встали дыбом, предупреждая: он не один. Джеймс поднял голову, вдыхая окружавший его аромат.

Дикие цветы.

Всё его тело внезапно ожило, словно принадлежало кому-то другому. Джеймс сменил позу, наблюдая за её приближением. Она шла смело, будто бояться было нечего. Вдалеке он заметил, как несколько членов его семьи вышли с зонтиками, словно наблюдая за представлением. Саутби остановилась и уставилась на него, её взгляд надолго задержался на его обнажённой груди. Джеймса почти позабавил лёгкий румянец, выступивший на её изящных скулах. Её глаза расширились, когда она заметила клинок у него за поясом.

Эти прекрасные зелёные глаза встретились с его взглядом.

– Из чего он сделан?

– Из кости.

– Острый?

– Да.

Она на мгновение отвела взгляд от оружия и посмотрела в сторону леса.

– Ты не присоединишься к семье за ужином?

– Нет.

В глазах Саутби промелькнуло нечто, чего он не смог расшифровать. Джеймс просто ждал.

Они уставились друг на друга, и он приподнял бровь, с любопытством ожидая, когда же она упомянет причину, по которой герцогиня велела ей следовать за ним. По коже снова побежали мурашки, и его охватило желание сорваться с места. Джеймс отвернулся от неё и зашагал прочь. Но неведомое чувство, охватившее его, заставило остановиться.

– Пробежишься со мной, Дикий Цветок?

– Да, – тихо ответила она.

Отсутствие колебаний в её голосе покорило Джеймса. Джулс Саутби была удивительно сильным, добрым и терпеливым созданием. Она рванула вперёд, как безумная, через западные лужайки. Джеймс усмехнулся и бросился в погоню, легко настигнув её. Он замедлил шаг, чтобы оказаться рядом с ней, и они бежали, пока у неё не перехватило дыхание. К её удивлению, он улыбнулся, когда она подняла лицо к небу и закричала, а затем, запыхавшись, остановилась.

Саутби рухнула на зелёную траву, прерывисто дыша. Она посмотрела на него снизу вверх, улыбаясь, и её усики дёргались.

– Если герцогиня всё ещё смотрит, думаю, меня уволят.

Джеймс сел рядом с ней.

– Я снова найму тебя.

Её полные губы изогнулись в едва заметной улыбке, но она ничего не ответила на это заявление. Пока он наблюдал за ней, в нём росло неоспоримое любопытство. Она огляделась, заметив, что они находятся на опушке леса, а главный дом виднеется в отдалении.

– Месье Гиллеспи прикоснулся к тебе без твоего разрешения, – пробормотала она.

Их взгляды встретились.

– А ты уверена, что я не пытался убить его просто потому, что я чудовище?

– Если бы это входило в твои намерения, полагаю, тебе бы это удалось. Ты не производишь впечатления человека, который делает что-либо наполовину.

– Это что, своего рода деликатный упрёк? – протянул он. – И теперь я должен почувствовать воодушевление, чтобы продолжить уроки, да?

– Между нами – только честность, ваша светлость. Я бы не стала пытаться манипулировать тобой.

– Уроков больше не будет.

Она слегка нахмурилась.

– Эти уроки важны. Пожалуйста, прими во внимание…

Он почувствовал, как безразличие окутывает его сердце.

– Уроков. Больше. Не будет.

В её глазах промелькнуло разочарование, но она не стала больше протестовать. На несколько мгновений между ними повисло молчание, прежде чем она тихо произнесла:

– Прикосновение подтверждает надёжность и защищённость. То, что ты был так долго лишён этого, было невероятно болезненным, Джеймс. Ты больше не веришь во многие вещи… и это вполне естественно, что ты позволяешь эту привилегию лишь тем, кому, возможно, доверяешь. Я понимаю, почему ты уволил месье Гиллеспи, и я хочу, чтобы ты знал, что твоё отвращение… это тоже нормально. Потому что он нарушил твои границы.

Джеймс напрягся. Такого понимания он не ожидал, и, хотя что-то грубое и первобытное внутри него отвергало сострадание в её глазах, нечто другое, гораздо более настойчивое, тянулось к этому созданию. Движимый непреодолимой потребностью, что подавляла здравый смысл, Джеймс наклонился вперёд и благоговейно вдохнул её аромат – забытый запах лета и цветущего персика. Напряжение, которое он до конца не осознавал, ослабло, и он бережно задержал этот запах в своей груди.

– Ты слишком близко, – дрожащим голосом прошептала она, и её аромат изменился, став глубже, страстнее и слаще.

Тук. Тук. Тук. Тук.

Стук её сердца заполнил то скудное пространство, что разделяло их тела. Внезапно голод ударил ему в грудь, словно молот. Джеймс хотел Джулс Саутби.

Пришлось держать тело в железной узде, чтобы сдержать первобытные побуждения, бурлящие в крови, требующие прижать её к себе и безжалостно взять. Пульсирующие волны медленно утихли, и он отстранился. Лишь тогда Джулс откатилась от него, поднялась на колени, а затем встала. Саутби стряхнула мокрые травинки с брюк, стараясь не встречаться с ним взглядом. Но ему и не нужно было видеть её лицо – её постоянно меняющийся запах говорил обо всём. Но этого было недостаточно. Не попрощавшись, она бросилась прочь от него, направляясь к главному дому.

…

Через пару часов после того, как Саутби поспешила удалиться, Джеймс вошёл в главный дом своего поместья, наслаждаясь тишиной, царившей в пустых просторах огромного коридора. Обычно он каждую ночь на несколько часов уходил в лес, возвращаясь лишь на рассвете. Но сегодня вечером… ему захотелось остаться внутри, и он лениво размышлял, не повлияла ли на это решение необычная встреча с Джулс Саутби.

Он уже собирался ступить на первую ступеньку лестницы, когда его внимание привлёк звук. Джеймс нахмурился, бросив взгляд в сторону музыкальной комнаты – оттуда доносился одинокий, отрывистый стук клавиш пианино. Он проигнорировал его, но остановился на полпути по винтовой лестнице, когда в воздухе поплыла призрачная мелодия. Обычно в доме царила тишина: все, измождённые дневными играми разума, хождением вокруг него на цыпочках или вкладыванием душевных сил в анализ каждого его жеста и действия, притворялись, что не наблюдают за ним пристально и не перешёптываются о его предполагаемой дикости. Позже, пожалуй, он оскалится на одну из тётушек – просто чтобы посмотреть, не лишится ли она чувств.

Джеймс развернулся и бесшумно спустился вниз, навстречу музыке, задевшей самые неожиданные струны в его груди. Тот, кто играл, был… несчастен. Или, быть может, плыл по течению, не находя опоры в собственных чувствах и переживаниях. Дверь была приоткрыта, и в коридор лился яркий свет. Он осторожно открыл её и замер.

Это была Фелисити. В камине потрескивал огонь, отгоняя холод, проникавший через открытые окна. Две газовые лампы давали достаточно света, чтобы различать ноты, хотя Джеймс сомневался, что она следит за ними. Его сестра была одета в струящуюся светло-голубую ночную сорочку, её ноги оставались босыми, а локоны цвета воронова крыла ниспадали до самых бёдер. Он заметил открытый графин с бренди на столике из розового дерева у камина и пустой бокал рядом.

Фелисити нервно заерзала, пробегая пальцами по клавишам, на её лице застыла гримаса эмоций, которых он не понимал. Джеймс смотрел на неё, пытаясь вспомнить, когда в последний раз смеялся и резвился вместе с сестрой. Их разделяло десять лет, и он смутно помнил, как был счастлив при её рождении. Пока она росла, он был гордым старшим братом, который искал любую возможность побаловать её. Она была маленькой девочкой, вечно путавшейся под ногами. И он… он обожал её. Он прижал руку к груди, пытаясь воскресить в себе те старые чувства тепла и привязанности. Но не чувствовал… ничего. Шок, охвативший его, был холодным и безжалостным.

Её плечи напряглись – она почувствовала его присутствие. Джеймс заметил, как её изящные пальцы, замершие над клавишами, задрожали, прежде чем она сжала их в кулаки. Она глубоко вздохнула и повернулась на скамье лицом к нему. Они смотрели друг на друга через всю комнату; её глаза были широко раскрыты от страха, и Джеймс не знал, что должен чувствовать. С тех пор как он вернулся, они ни разу не оставались наедине. Она не искала его общества, а он относился к ней с лёгким безразличием, потому что узы, некогда связывавшие их, были разорваны необходимостью выжить.

– Вы напугали меня. Я не ожидала, что вы вернётесь, – сказала она, заправляя прядь волос за ухо. Её взгляд скользнул по его босым ногам и влажным волосам. – Обычно ты остаёшься в лесу.

Тихий, неуверенный звук её голоса поразил его. Он вспомнил, что в детстве она отличалась непоколебимым духом, осмеливалась на многое, даже когда герцогиня пыталась её урезонить или отругать. Кто же эта юная леди, что смотрит на него, словно на существо, которого она не знает или, быть может, боится узнать? Джеймс засунул руки в карманы брюк, ощущая, как в груди зарождается незнакомое чувство. Оно ему не нравилось.

– Ты хочешь побыть одна?

Она замешкалась, снова заправляя ту же прядь волос за ухо. Видя её молчание, Джеймс принял решение за неё и повернулся к выходу.

– Пожалуйста, не уходите!

Он оглянулся через плечо и увидел, что она теперь стоит, прижимая руки к бокам.

– Кажется, это... самая длинная фраза, которую вы мне сказали с момента возвращения, – её улыбка дрогнула. – Прошу... не уходите.

Они наверняка разговаривали. Но он не мог этого вспомнить. Она всегда оставалась на заднем плане общей болтовни, наблюдая за ним с болью и чем-то похожим на страх в глазах. В груди у Джеймса что-то сжалось, и он повернулся, с тихим щелчком закрыв за собой дверь. Он подошёл к столику из розового дерева, взял графин и налил приличную порцию в два бокала.

– Не выпьешь ли со мной, Фелисити?

Её губы сложились в лёгкую гримасу удивления.

– Бренди?

– Ты уже начала без меня.

На её щеках вспыхнул румянец.

– Это было тайком. Совсем другое дело. Вы ни в коем случае не должны никому рассказывать, особенно маме.

– Я умею хранить секреты.

Она подошла, настороженно глядя на него. Тем не менее взяла бокал, крепко сжав его пальцами, будто боясь, что он выскользнет. Фелисити сделала маленький глоток, и то, что она не поморщилась и не закашлялась, подсказало Джеймсу – она уже не раз воровала из его запасов. Неожиданно её дерзость рассмешила его.

– Почему вы так смотрите на меня, ваша светлость? – спросила она с лёгкой нервной улыбкой.

Ваша светлость.

– Было время, когда ты звала меня Джеймсом… или даже Джеймси.

Её пальцы крепче сжали бокал.

– Вы… помните?

– Я не утратил воспоминаний о прошлом.

Выражение её лица изменилось, и он увидел, как она изо всех сил старается сдержать слёзы.

– Значит… вы помнили обо мне всё это время, ваша светлость?

Обида, прозвучавшая в её тоне, задела его за живое и пробудила что-то глубоко внутри, о чём он давно забыл. Или сознательно похоронил. Он последовал за этим ощущением, вместо того чтобы загнать его ещё глубже, в ту тьму, где оно тлело. И всё же у него не было желания делиться с ней чем бы то ни было. То, как она смотрела на него – с боязливым ожиданием и готовностью к отказу, – напомнило ему дни, когда она ходила за ним по пятам. Она держалась так же храбро, и, поймав её взгляд тогда, он не смог прогнать её, хоть друзья и смеялись над назойливой малышкой.

Тогда он выбрал её, оставив их, чтобы прогуляться по лесу с Фелисити и порыбачить вместе. С тех пор его друзья поняли, как он дорожит сестрой, и смирились с тем, что она вечно таскается за тремя молодыми джентльменами.

– В первые пару лет… я думал о тебе каждый день.

Джеймс не мог сказать, почему решил поделиться этим именно сейчас… но это казалось правильным.

Слёзы, накопившиеся в её глазах, хлынули наружу, и она смахнула их почти сердито.

– Только эти пару лет ты вспоминал обо мне? – резко спросила она, и в её светло-голубых глазах вспыхнули непонятные ему эмоции.

Несмотря на её обиженный вид, он мог ответить только голой правдой.

– Да.

Она вздрогнула.

– А я… я не переставала думать о тебе, брат. Не было дня, чтобы я не молилась перед сном, прося Бога сохранить тебе жизнь и вернуть домой.

Повисло тяжёлое молчание, и он осушил свой бокал одним глотком. Фелисити последовала его примеру, слегка кашлянув. Он снова наполнил их бокалы, и, хотя её глаза удивлённо вспыхнули, она не стала протестовать.

– Почему ты перестал думать обо мне?

Джеймс выдержал её взгляд, зная, что ему нечего ответить.

– Ты ведь не ответишь, правда? – спросила она с лёгким укором в голосе. – Тебе не хочется говорить.

Она допила свой второй бокал и собралась уходить. Чувство стеснения в груди усилилось, и он подавил рвущееся наружу шипение. Он ничего ей не был должен… и в то же время чувствовал, что обязан ей всем. Она была его сестрой… человеком, которого он должен был любить и защищать всем своим существом.