Текст книги "Волк и его Дикий цветок (ЛП)"

Автор книги: Стейси Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Её отец глубоко вздохнул, кивнул ей и поднял палец – знак, что он будет прямо за дверью. Герцогиня на мгновение заколебалась, затем, выпрямив спину, вышла из комнаты. Дверь закрылась с тихим, но отчётливым щелчком, и звук этот повис в воздухе, как отзвук падения засова.

Джулс медленно, почти беззвучно выдохнула, уставившись на широкую спину герцога. Он не обернулся, хотя их уход был очевиден. Она не стала торопить его. Вместо этого, неспешно открыв свою сумку, она достала блокнот и карандаш. Подошла к креслу и села.

И стала ждать.

Ваш ход, ваша светлость.

Глава 4

Лёгкая нота морской соли… свежесть утра после ночного ливня, сладость лесной подстилки, мускус сосновой смолы… и едва уловимый шлейф лаванды и карамели. Это существо было воплощением всего этого. Аромат был непостижим, и всё же Джеймс никогда не вдыхал ничего прекраснее. Разные ноты сплетались в каком-то алхимическом единстве, сливаясь в один совершенно особый, ни на что не похожий шлейф.

Как такое вообще возможно?

Аромат был тонким, почти невесомым, и всё же он с хирургической точностью прорезал все другие запахи в комнате – лаванду, сандал, бергамот, амбру, воск, жасмин, хвою и лимон. Но при этом он не был навязчивым; он был как дуновение ветра, лёгкий морозец перед снегопадом. Это был запах, которому Джеймс не мог подобрать названия, но он касался чего-то глубокого и незнакомого в самой его сути. От этого запаха можно было опьянеть; он мог отвлечь от любой цели; он мог увести за собой кого угодно.

Он был невероятно опасен, потому что представлял собой необъяснимую аномалию.

Он струился, тёмный и медленный, проникая в самое сердце Джеймса. Обострённые чувства стали его инструментом выживания в ледяной пустыне. Он не до конца осознавал их ценность в этом новом мире, но был абсолютно уверен: без них он позволил бы обмануть себя, как и все остальные вокруг этого… человека.

Необычное существо, разделявшее с ним комнату, было хамелеоном. Но человеком.

Как… необычайно интересно.

Джеймс не мог сказать, сколько времени простоял, прислушиваясь к зову дикой природы за окном, но прошло как минимум несколько минут. Его спутник не пошевелился, не задал ни одного вопроса. Джеймс нахмурился. Честно говоря, это был, пожалуй, первый раз за недели, когда он находился в комнате с кем-то, кто не спешил заполнить пространство словами, не пытался пронзить его бесконечным любопытством или нелепыми расспросами – как будто он был диким зверем в зверинце. Бывали моменты, когда его семья даже шокировалась, когда он отвечал.

Джеймс повернулся, прислонившись плечом к стене. Мистер Саутби пристально смотрел на него, и этот хамелеон даже не потупил взгляд – будто его не застали врасплох, будто он ожидал этого момента. Ни тени вины, ни ужаса, ни даже настороженности. Джеймс всегда понимал диких зверей по их взгляду. Взгляд этого существа был твёрдым, бесстрашным – смотрел прямо на него и на мир в целом. Не было страха, только смелое, не скрывающее себя любопытство.

Подбородок – решительный, почти упрямый. Рот широкий, скрытый под жёсткими усами, завитками ниспадающими по сторонам. Усы… забавная деталь, которая намекала на некую причудливость в характере. Глаза – тёмно-зелёные, загадочные и густые, как лесная чаща.

Джеймс предположил, что это может быть молодой джентльмен, но он сам провёл годы в молчании и наблюдательности, где малейшая потеря бдительности могла стоить жизни. Может ли у джентльмена быть такая нежная, розоватая кожа? Такие изящные скулы и нос? Такие… красивые, полные губы?

Возможно.

Он склонил голову набок, изучая это неожиданное вторжение в свою жизнь. Существо просто смотрело в ответ.

Некоторые говорят, что я невозмутимый человек.

Джеймс приблизился, не заботясь о том, чтобы казаться менее диким или грубым. «Джентльмен» не отпрянул, не проявил робости – лишь слегка приподнял бровь в вопросительном жесте. Джеймс подошёл ещё ближе и остановился, когда между ними осталось лишь несколько дюймов. Наклонив голову, он вновь вдохнул тот уникальный, ни на что не похожий аромат. Что-то почти непристойное пронзило его, когда собственное тело откликнулось на этот вызывающий запах мнимого джентльмена.

Шок ударил его в живот, и он медленно отступил, увеличив дистанцию. У Джеймса возникло ощущение, будто нечто необыкновенное вторглось в его пространство. Он чувствовал себя не в своей тарелке с тех пор, как вернулся в цивилизацию, но сейчас впервые испытал нечто иное – не отчуждение, не одиночество.

И хотя это было ново, странно и уникально… ему это не нравилось. Всё незнакомое было опасным. И в том, что пробежало по его коже, не было ничего даже отдалённо знакомого.

– Исключительно искусная маскировка, – произнёс он тихо, с подчёркнутой осторожностью.

Странное существо раскрыло блокнот, замерши с карандашом наготове.

– В каком смысле, ваша светлость?

Невозмутимая.

Ярко-зелёные глаза твёрдо встретили его взгляд.

Дерзкая.

На губах играла улыбка – вызывающая или насмешливая?

Отважная.

Брови изогнулись в немом вопросе.

Безрассудная.

Уголки его собственных губ дрогнули в ответ – что само по себе удивило Джеймса.

– Почему вы одеты как джентльмен?

– Почему вы стоите так близко, хотя прекрасно знаете, что в обществе это сочтут скандальным? – парировала Саутби, и в его глазах мелькнула загадочная, хитрая искорка.

Этот расчётливый взгляд заставил Джеймса пристальнее вглядеться в собеседника.

– Никаких возражений?

Эти губы изогнулись в улыбке.

– А вы не допускали мысли, что я могу быть просто необычайно привлекательным джентльменом?

– У вас на шее – исключительно сложный шейный платок.

– Как и у большинства мужчин. – Она пожала плечами. – Некоторые называли меня щёголем. Я не позволяю подобному задевать мою гордость или уверенность. Осмелюсь сказать, я попросту обладаю здоровым самолюбием.

– Этот искусный узел, несомненно, призван скрыть нежность вашей кожи и явное отсутствие кадыка. От вас пахнет спелыми персиками… свежестью после дождя… диким цветком.

В этих прекрасных, выразительных глазах вспыхнуло любопытство и – ему показалось – проблеск восхищения.

– Каким диким цветком, по-вашему?

– Всеми. – Джеймс шагнул ещё ближе, заставив Саутби запрокинуть голову, чтобы встретить его взгляд. – У вас на виске струйка пота. – Он снова вдохнул, отметив, как аромат стал гуще, жарче.

– Это лишь означает, что мне немного душно, ваша светлость.

Саутби звучала вызывающе. Джеймс вспомнил зловонное дыхание медведя, дикий запах дубового мха, тёмную вонь гниющей древесины, смрад смерти и чистоту новой жизни. Аромат, исходивший от этого человека, был чем-то совершенно иным – удивительным и чуждым. Эта уникальность отталкивала его чувства, но в то же время опасно притягивала.

– В этом запахе пота есть особая мягкость… лёгкий мускусный оттенок, не связанный с мылом или духами. Аромат, присущий, кажется, всем женщинам, с которыми я сталкивался. – Обострённое обоняние не подводило его долгие годы.

Глаза Саутби слегка расширились, прежде чем ресницы опустились. Карандаш чиркнул по бумаге, и Джеймс опустил взгляд, чтобы прочесть:

Герцогу следует научиться не нюхать людей – ни на людях, ни наедине. Это необходимо усвоить.

– Ваша проницательность поразительна, ваша светлость. Это умение было у вас ещё до того, как вы заблудились?

– Я провёл несколько недель в пещере, где не было ни луча света. Я полагался на… – Он запнулся. Джеймс ни с кем не делился подробностями своей жизни – и не собирался начинать.

Саутби оторвалась от блокнота.

– Вы, должно быть, страдали.

Эти тихие слова были полны неподдельного сочувствия, и он не понимал, почему они вызвали в нём… неловкость.

– Все страдают, Саутби.

– Мне искренне жаль, ваша светлость.

Джеймс отвернулся к окну, уставившись на бескрайний лес.

– Не могли бы вы рассказать мне об этом опыте, ваша светлость?

Первым, что научилось выживать, было его обоняние. Не зрение, не осязание, не слух – хотя и они обострились до предела. Эти переживания не поддавались разбору на части.

В ответ на его молчание Саутби тихо произнесла:

– Поделитесь лишь тем, чем сочтёте возможным, ваша светлость.

Внезапно Джеймс почувствовал острое, почти яростное раздражение.

– Я не собираюсь ничем делиться. Мой опыт – не пища для светских пересудов. Это просто прошлое. Оно останется там, где ему и положено. Поняли?

Слова вырвались низким рычанием, и он резко выдохнул, сдерживая себя.

– Я слышу ваши слова, ваша светлость.

Но слышать – ещё не значит принимать. Тёмное беспокойство снова разлилось по жилам. Джеймс повернулся и уставился на Саутби.

– Вы – загадка. Я не люблю неожиданностей.

Карандаш заскрипел по бумаге.

– Осмелюсь предположить, что это чувство взаимно, ваша светлость.

Они секунду молча смотрели друг на друга, и в воздухе повисло странное, почти осязаемое противостояние.

– Почему вы в моём доме, Саутби? Только правду.

Её глаза на мгновение вспыхнули, затем потухли.

– Герцогиня наняла моего отца, чтобы он поговорил с вами. Я здесь, чтобы помочь ему, чем могу.

– Чего от меня хочет ваш отец?

– Просто поговорить, ваша светлость.

Он приподнял бровь.

– О чём бы вы хотели поговорить со мной?

– О вас, разумеется. – Лёгкая улыбка тронула её губы. – Герцогиня… ваша мать очень о вас беспокоится.

Слова впились в него, скручивая что-то внутри.

– В этом нет нужды. Я дома и знаю свой долг. Способен ли я исполнять его в те сроки, которых она ждёт, – это моя личная забота.

– Вы дома, но вы – не тот сын, которого она помнит. Я полагаю, это причиняет ей боль.

– Каждый человек меняется с годами. Я не безумен, и это, полагаю, легко доказать. Не так ли?

Слова прозвучали почти как шипение, и в глазах Саутби мелькнула настороженность. Невидимое напряжение в комнате сгустилось; по коже Джеймса пробежали мурашки. Саутби тоже его чувствовала – карандаш был зажат так крепко, что удивительно, как он не сломался.

– Это правда, что опыт формирует нас. Думаю, именно этого герцогиня и боится. Вы отсутствовали больше десяти лет.

– Сейчас я здесь. Больше ничто не должно иметь значения.

В пронзительных зелёных глазах Саутби блеснуло сочувствие. Она наклонилась вперёд в кресле.

– Вы были одни больше десяти лет, ваша светлость. Это знание терзает герцогиню каждый день – медленно, неумолимо. Даже теперь, зная, что вы живы, она не сможет избавиться от чувства, что как-то подвела вас, пока не убедится, что вы счастливы и благополучны.

По щекам Джеймса пробежала тень чего-то тёплого, будто это странное создание перед ним коснулось его лица утешающей ладонью. Сила этого неотразимого взгляда очаровала его – и он мгновенно перестал ему доверять. С таким он ещё не сталкивался.

– Она полагает, что я был один, – сказал Джеймс и на мгновение отвел взгляд к лесу.

– Вы были не одни, ваша светлость?

Мучительно один. Но Джеймс никогда в этом не признается. Вместо этого он пробормотал:

– У меня были горы, покрытые льдом. И деревья. Порой – волки и медведи. У меня была природа и зов дикой местности. Этого было достаточно.

…

Герцог действительно провёл долгие десять лет в полном одиночестве. Это осознание сжало горло Джулс острой болью и смягчило странный испуг, вызванный его настойчивостью. Она и сама так часто чувствовала себя одинокой – до опустошающей пустоты, до ощущения себя вечной чужой. Даже окружённая друзьями и семьёй, она не могла доверить никому свои сомнения и надежды. С годами она сознательно отдалялась от сестры и знакомых, чтобы правда не всплыла. Этот отказ от глубокой близости породил в ней одиночество, которое порой заставляло её по ночам зарываться лицом в подушку и плакать.

Но каково это было для него? Каждому нужно хоть какое-то общение, а он был лишён его годами. Как он переносил отсутствие утешительного объятия, ласки любимой? Прикосновение к другим и позволение прикасаться к себе – базовая биологическая потребность. Это был язык без слов, по которому он, возможно, тосковал, даже не осознавая этого, ведь прикосновение часто сильнее слов или эмоций. Не было нежного касания, поцелуя в лоб… прикосновения возлюбленной, ободряющего похлопывания друга по плечу. Все эти годы он руководствовался лишь инстинктом выживания. Часть её души болела за него, другая – находила его бесконечно удивительным.

– Вы смотрите на меня, словно я существо, подобного которому вы никогда не встречали.

Она закрыла блокнот и положила его на маленький столик рядом с шахматной доской.

– Вы не существо. Вы аристократ.

Герцог окинул её пристальным взглядом, в котором мелькнул искренний интерес.

– Рад, что вы это понимаете. Сообщите об этом королеве и герцогине – тогда мы, возможно, покончим с этой ерундой, когда каждое моё слово и действие разбирают по косточкам, – произнёс он с ледяной учтивостью.

– Признаю, вы не похожи ни на одного джентльмена из тех, что мне доводилось встречать, – сказала она, осторожно склоняя голову, не в силах понять, почему сердце её колотится так громко. С каждым словом напряжение не спадало, а лишь нарастало, пока она не почувствовала его на коже – словно статическое электричество, готовое вспыхнуть.

Джулс пошевелилась – и то, как его глаза мгновенно уловили это едва заметное движение, напомнило ей о хищнике.

Кто вы, ваша светлость?

– Общество временами бывает возмутительно, и сейчас вы в центре его внимания. Газеты полны догадок о том, как вы прожили последние десять лет. Многие уверены, что вы утратили всё изящество и достоинство, приличествующие наследнику герцогского титула. Они ищут зверя, которого можно было бы показать миру. Я не могу просто сказать им, что вы – не дикое животное, ваша светлость. Мы с отцом здесь, чтобы помочь им увидеть перед собой джентльмена.

Герцог запрокинул голову, ответив на её взгляд насмешливым цинизмом.

– Вот как?

Его низкий, протяжный голос, звучавший почти как вкрадчивая насмешка, заставил её кожу задрожать. Она вздёрнула подбородок и выдержала его взгляд.

– Если вы позволите, да, ваша светлость.

В его глазах промелькнула задумчивость, и он несколько секунд не сводил с неё взгляд.

– Я буду говорить только с вами, Саутби. Это я позволю.

Её сердце дрогнуло.

– Ваша светлость! Мой отец…

– Только с вами.

Она резко покачала головой.

– Почему?

– Вам есть что скрывать, Саутби. Поэтому вы будете предельно осторожны, когда приоткроете завесу над моей жизнью и решите, чем поделиться с другими. Не так ли?

Это прозвучало как угроза. Или, возможно, он считал, что между ними есть нечто общее. Чувствовал ли герцог, что и сам должен скрывать свою истинную суть?

– Я обсужу это с отцом. Решение останется за ним.

– Если он не согласится – вы оба уедете.

Она встала и сделала шаг к нему.

– Я вовсе не уверена, что герцогиня с этим согласится. У меня нет ни опыта, ни знаний моего отца, ваша светлость.

– Моя мать руководствуется благими намерениями, но решение – за мной.

Джулс склонила голову набок, внимательно изучая его.

– Я чувствую ваше… недовольство.

Он приподнял бровь.

– Герцогиня неотступно следует за мной и смотрит на меня взглядом, полным боли. Мне это претит.

– Ваша светлость…

– Моя мать хочет представить миру герцога через несколько недель. Именно поэтому я позволяю вам остаться. Вы, несомненно, искусны в обмане. Это умение будет для меня бесценным, мистер Саутби.

Что-то острое сжалось у неё в горле, сердце защемило.

– Вы хотите обмануть герцогиню?

В глубине его сверкающего взгляда мелькнуло нечто, чего она не смогла определить.

– Вы не одобряете?

От насмешливого взгляда, которым он её окинул, в груди у неё похолодело. Она не могла отделаться от мысли, что разгадать его – или совладать с ним – будет непросто.

– Ваша светлость…

– Я хочу дать герцогине и всему миру то, чего они ждут.

– Но не то, что есть на самом деле?

Лёгкая улыбка, тронувшая его губы, была безжалостной.

Герцог сделал шаг вперёд.

– Они увидят утончённого герцога с безупречными манерами. Того, кто сможет терпеть их… праздную болтовню, балы и светские рауты. Моя мать и моя семья должны перестать видеть во мне дикаря. И чтобы не опозорить герцогиню и её положение, высший свет тоже должен в это поверить – всем сердцем.

Значит, всё это будет притворством.

– Вы могли бы попытаться сделать это реальностью, – сказала она с горечью.

– Я знаю, кто я, и знаю, кем мне не стать, – произнёс он тихо, но так, что каждое слово впивалось в сознание.

Тогда кто же вы на самом деле? – мысленно спросила она, сомневаясь, ведь притворство не может длиться вечно.

– Кем вы хотите быть, ваша светлость?

– Саутби, ваша задача – лишь помочь мне создать впечатление достойного человека, поскольку вы знаете: герцог никогда не должен выглядеть смущённым. Я должен освоить искусство позволять себе необходимые вольности, а затем вести себя так, будто это не вызывало отторжения. Особенно с женщиной, которую выберу в жёны.

Как холодно и бесстрастно это прозвучало.

Джулс склонила голову набок.

– В жёны?

В его взгляде вспыхнул острый блеск.

– Это станет одним из главных приоритетов в предстоящем сезоне.

– Понимаю. – Влиятельная жена с безупречными связями во многом помогла бы ему вернуться в общество.

– Вам неприятны прикосновения? – Хотя она и так чувствовала ответ, ей хотелось услышать его слова.

Герцог вздрогнул – почти незаметно, но она уловила это, наблюдая за ним пристально.

– Вы не обязаны отвечать, пока не готовы, – мягко сказала она.

– Не рассчитывайте, что получите ответ на каждый вопрос. Сомневаюсь, что вы вообще получите ответы на самые назойливые из них. Я дорожу своей личной жизнью. Запомните это.

Тогда как мы можем вам помочь? – чуть не вырвалось у неё.

– Я так и сделаю, ваша светлость, – произнесла она с подчёркнутым терпением, думая, что учиться высокомерию и чувству превосходства ему явно не придётся. Казалось, это было отлито в самой его сути.

Она также не могла отделаться от ощущения, что герцог был довольно умен. Джулс подумала, допускал ли он какие-либо прикосновения со стороны своей семьи. Наука говорила «нет». Долгое пребывание в одиночестве, умение выживать в борьбе с природой и обитателями гор, которые могли убить за считанные секунды, должно было сильно отточить инстинкты герцога. Его реакцией во время любой конфронтации была бы скорее борьба, чем бегство.

– Моя будущая жена, возможно, сочтет меня немного трудным, – сказал он. – Ваша задача здесь – помочь мне обеспечить ей комфорт в определенных пределах. Я не хочу причинять ей боль.

Сердце Джулс бешено колотилось в груди, и она поняла, что герцог не из тех джентльменов, которые легко позволят вторгаться в свое личное пространство. Естественно, он был более агрессивным из-за привычки к выживанию, с которой он так долго жил. Невинное поведение может быть воспринято им как угроза, и его реакция может быть непредсказуемой. Его жена вполне может счесть его слишком жестоким.

Каким он будет в интимных отношениях?

Он неразговорчив. Очень стоичен. Возможно, это было присуще его натуре с детства, но его жизненный опыт углубил этот стоицизм, поскольку он научился полагаться только на себя, чтобы выжить.

Возможно, проще всего герцогу было бы заново познать себя и свои границы в уединении, вдали от сводящей с ума толпы и отчаявшейся семьи. Наблюдая за тем, как напрягаются мышцы его плеч, за тем, как спокойно и сдержанно он смотрит на нее, Джулс поняла, что ему будет чрезвычайно трудно справляться с социальными сигналами и ситуациями. Герцогу будет нелегко стать участником брачного сезона. Близостью, связанной с танцами и беседой. Должно быть, это было болезненно... и продолжит оставаться болезненным, пока он будет приспосабливаться к суете жизни из-за своей разнообразной сенсорной депривации.

– Я помогу вам, ваша светлость, – мягко сказала она.

Хотя на его губах не было улыбки, она почувствовала, как напряжение медленно покидало его.

– То, что мы не совсем такие, какими представляемся обществу, останется нашей тайной.

Нашей тайной.

Отрицание вертелось у нее на языке, но слова не шли с языка. Джулс не хотела лгать ему. Осознание этого обожгло ее огненной волной. Она хотела, чтобы связь была... честной, даже если эта связь продлится несколько недель и не будет иметь длительной привязанности. Герцоги и те, кто им служит, никогда не становились друзьями.

– Врач – мой отец, ваша светлость. Ему нужно будет поговорить с вами несколько раз, чтобы заверить герцогиню и даже королеву, что все в порядке. Пожалуйста, позвольте это.

Он не ответил, а отвернулся и снова подошел к окну.

Джулс едва не рассмеялась от такой грубости.

– Доброго дня, ваша светлость.

Она не стала дожидаться ответа и вышла из его кабинета. В коридоре Джулс вздохнула с облегчением, ощутив, как из её тела уходит напряжение, о котором она даже не подозревала.

Герцогиня появилась из соседней комнаты, будто подслушивала у замочной скважины, и властным жестом подозвала её. Джулс поспешила за ней в небольшую гостиную, изящно обставленную в тёплых дубовых и пастельных тонах.

Отец отставил чашку с чаем и поднялся, потянувшись за её блокнотом. Джулс подавила стон и передала его ему – там было записано так мало, что вряд ли могло пригодиться.

Герцогиня, казалось, была одним сплошным комком нервов и надежды.

– Ну? Удалось ли вам что-то выяснить, мистер Саутби?

Джулс тщательно подбирала слова.

– Я не считаю, что герцог страдает каким-либо психическим расстройством, ваша светлость. Однако окончательную оценку должен дать мой отец.

Глаза герцогини расширились.

– Мой сын долго с вами беседовал?

– В той мере, в какой это было ему важно, ваша светлость.

Герцогиня безнадёжно развела руками.

– Каков ваш прогноз относительно состояния его рассудка?

– Ваша светлость… ваш сын… герцог не безумен. – Только холоден, насторожен и опасен. Он не будет податлив, и отец может потерпеть неудачу во всех попытках его изменить. Однако она оставила эти мысли при себе – пока не поймёт его лучше.

Герцогиня ахнула.

– Правда?

Джулс нахмурилась.

– Вы действительно в этом сомневались, ваша светлость?

Глаза герцогини заблестели от волнения.

– Мой сын… он так сильно отличается от того мальчика, которого я знала. Слишком сильно.

– То, что герцог не такой, как все, и даже изменился, ещё не означает, что он не в своём уме, ваша светлость, – мягко вступил её отец. – Именно к такому выводу пришёл мой сын.

Джулс кивнула.

– Его светлость прекрасно осознаёт себя и своё положение. Он понимает свои обязанности. Хотя он и изменился во многом, что вам, возможно, не до конца понятно, я убеждена: ему нужно время, чтобы заново освоиться в своей жизни.

– Сколько времени?

– Месяцы… годы, ваша светлость.

– У нас нет месяцев! У нас есть в лучшем случае несколько недель, мистер Саутби!

– Он провёл в одиночестве больше десяти лет, – тихо напомнила Джулс.

Герцогиня на мгновение закрыла глаза.

– Он подтвердил, что был один?

– Да. Никто не может ожидать, что через несколько недель или даже месяцев он станет тем человеком, которого вы помните. Ему нужно больше времени.

Герцогиню пробрала лёгкая дрожь, когда она переваривала услышанное.

– Этого времени у нас нет, мистер Саутби, – отрезала она резко. – Сезон вот-вот начнётся, а мой бал – всего через месяц!

Джулс взглянула на отца в поисках поддержки, и её сердце сжалось при виде настороженности в его глазах. Она попыталась угадать его мысли: беспокоится ли он о потере гонорара, если они не смогут помочь герцогине? Или о том, как провал скажется на его репутации и практике в целом?

Джулс перевела взгляд на герцогиню.

– Герцог намерен найти жену в этом сезоне и хочет предстать перед обществом в образе достойного герцога. Именно этого, судя по всему, ждёт от него высший свет и королева – его появления в обществе.

– Да, чтобы каждое его слово и жест тут же разобрали на части! В его поведении не должно быть ни малейшего промаха.

Джулс ободряюще улыбнулась, хотя в груди у неё зашевелилась тревога. Если герцог хочет лишь притворяться, как она может гарантировать, что не будет оплошностей?

– Возможно, на регулярных встречах мы с отцом сможем помочь герцогу в этом отношении.

– Но это не может быть так просто, – покачала головой герцогиня. – Вся его утончённость, весь лоск ума и манер утрачены! Должна быть какая-то более глубокая, зловещая причина!

– Герцог – джентльмен, наделённый здравым смыслом и сильной волей. Им стоит восхищаться, а не опасаться.

Герцогиня на мгновение казалась озадаченной, затем лицо её озарила улыбка. Преображение было поразительным – будто слой тревоги спал, как старая кожа.

– Хорошо, что вы считаете моего сына джентльменом, достойным восхищения, мистер Саутби. И я рада слышать о его готовности жениться.

Подол её платья зашуршал по ковру, когда она подошла к большим эркерным окнам.

– Я надеюсь, что женой моего сына станет воспитанная леди, получившая прекрасное образование и являющаяся образцом добродетели. Меньшего я не потерплю. Не должно быть и тени скандала в её имени или семье – она должна стать опорой для его шаткого положения в обществе. Она должна быть добродетельной, достойной и покорной, но при этом обладать достаточным влиянием, чтобы любые его недостатки, замеченные обществом, оставались незамеченными. Меньшего я не приму. – Герцогиня повернулась к ним. – Пожалуйста, помните об этом, направляя его, доктор Саутби.

– Без сомнения, ваша светлость, – ответил её отец.

Герцогиня кивнула с царственной уверенностью.

– Доктор Саутби, мистер Саутби, оставайтесь моими гостями столько, сколько потребуется. Я также немедленно распоряжусь насчёт небольшого домашнего приема.

Отец нахмурился.

– Домашнего приема?

– Именно так, доктор Саутби. Приглашения уже разосланы. Семь самых завидных семей высшего света с дочерьми проведут здесь неделю. В конце состоится бал, а также множество игр на лужайке. Это поможет Вулвертону подготовиться к поездке в Лондон и, надеюсь, к большому балу.

– Я не знала, что в начале сезона устраивают домашние приемы, – тихо пробормотала Джулс.

Герцогиня, безусловно, давила слишком сильно. Однако та внутренняя сила, которую Джулс только что уловила в герцоге, подсказывала ей: его не так-то просто сломить или изменить. Хотя, возможно, это было опрометчивое предположение – пока она не узнает его лучше, на него нельзя было полагаться.

Выражение герцогини стало сдержанным, почти ледяным.

– Это будет скромное собрание на несколько дней. Я – герцогиня Вулвертон. Многие будут рваться в гости, но я приглашу лишь тех, кто способен поддержать моего сына. Я не брошу его на растерзание этим акулам в городе, но позволю познакомиться с несколькими достойными леди здесь, в поместье. После этого Вулвертон сможет продолжить ухаживания уже в Лондоне. Блестящий план, не правда ли?

– Без сомнения, ваша светлость, – почтительно поклонился её отец.

Когда дверь за герцогиней закрылась, отец подошёл к Джулс ближе.

– С тобой всё в порядке? Ты кажешься не самим собой.

– Да? – Джулс натянуто усмехнулась, поспешно облачаясь в мантию профессионализма.

Она кратко описала отцу произошедшее, тщательно опустив намёки на свою маскировку.

– Обоняние – самое примитивное из чувств, но у герцога оно развито необычайно. Он – удивительный случай для изучения.

Отец нахмурился.

– И это всё, что ты думаешь? Что он просто «удивительный случай»?

На мгновение дыхание Джулс спёрло, а пульс участился.

– Что ты имеешь в виду, отец?

Необычная, почти забавная улыбка тронула его губы.

– Я никогда не видел тебя таким… оживлённым.

– Отец, он невероятен! – воскликнула Джулс с нервным смешком. – Он способен отличить биологический запах мужчины от женщины. Ты понимаешь, что это значит? Чтобы так отточить обоняние, он должен был существовать в условиях, которые мы даже представить не можем. Он, вероятно, долгое время был лишён зрения. Это единственное логическое объяснение.

Отец пристально посмотрел на неё. Сердце Джулс заколотилось сильнее, когда она осознала, куда завела её речь. Пожалуйста, не спрашивай, папа, – взмолилась она мысленно. Хотя она смогла бы быстро сочинить объяснение, она не хотела лгать. Она ждала, сжавшись внутри, пока отец не произнёс:

– Ты действительно не считаешь его дикарём?

Напряжение спало.

– Я не заметила в нём ничего дикого. Герцог холоден, расчётлив и… умен, – пробормотала она. – Но он не бесчувственен. Уверена, ты придёшь к тому же мнению.

– Он может притворяться.

Эта мысль поразила Джулс.

– Если так, то это говорит о способности к обману, что тревожно, но лишь подтверждает его здравомыслие.

Отец задумчиво кивнул.

– Герцог, кажется, проявил к тебе необычный интерес. Герцогиня упоминала, что для него большая редкость – говорить с кем-то наедине, да ещё и так долго. Она была и встревожена, и обрадована.

Сердце Джулс пропустило удар, а затем забилось чаще.

– Возможно, ему просто легче с кем-то близким по возрасту.

– Тебе двадцать три, ему двадцать восемь.

– Пять лет – не такая уж разница.

Уголки губ отца снова дрогнули в весёлой усмешке.

– Герцогиня беспокоится о его пробелах в образовании. Боится, что слухи станут невыносимыми, если он поступит в Оксфорд или Кембридж в его годы. Мы должны предложить ему частные уроки – деликатно, чтобы не задеть его гордость.

Почему-то Джулс не думала, что он воспримет это как оскорбление. Герцог был загадкой. Приписывать ему обычные человеческие реакции было бы глупо – сначала нужно его изучить.

Спустя несколько минут, попрощавшись с отцом, её проводили в гостевую комнату – красивую, с видом на южную часть поместья. Выглянув в окно, Джулс увидела герцога: он прогуливался по лужайке, а за ним следом шла крупная собака. Они двигались в странной, почти дружеской гармонии, а затем скрылись в лесной чаще поместья.

Джулс прижалась лбом к прохладному стеклу.

– Спальня герцога на этом этаже, Мэри?

Горничная, деловито раскладывавшая её вещи, остановилась.

– Нет, мистер Саутби. Его светлость занимает покои в западном крыле – в одиночестве.

– Сколько комнат в западном крыле?

– Двадцать пять, сэр.

Ещё больше уединения.

– Я тоже перееду в западное крыло.

Довольно рискованный шаг, но инстинкт подсказывал ей сделать это. Хотя она всегда полагалась на логику и науку, сейчас Джулс позволила этому глубинному чувству вести себя.

Карие глаза горничной округлились почти комично.

– Перевести вас в западное крыло, сэр?

Джулс сдержала улыбку.

– Прямо сейчас, Мэри. Проследите, чтобы мои комнаты были прямо напротив покоев герцога. Не нужно никого уведомлять – я сама сообщу герцогине.

Горничная кивнула и поспешила закончить дела.

Джулс не собиралась ставить герцога в известность о своём переезде. Но если он обнаружит её присутствие и возразит против соседства – она немедленно удалится.