Текст книги "Волк и его Дикий цветок (ЛП)"
Автор книги: Стейси Рид
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
Был ли герцог вообще в состоянии осознавать подобные риски? Или же герцогиня считала, что он просто не соответствует требованиям общества?
– Мой отец сможет помочь, – твёрдо заверила герцогиню Джулс. – Его многие считают блестящим психологом, ваша светлость.
Герцогиня устремила на доктора Саутби испытующий взгляд, в котором смешались надежда и ужас.
– Я возлагаю надежды на вас, доктор Саутби. У меня есть всего несколько недель, чтобы подготовить сына к тому, чтобы он доказал миру, что он – герцог Вулвертон. Мне эта цель кажется недостижимой… и я в отчаянии.
Отец сделал шаг вперед.
– Ваша светлость, если вы не против, я бы хотел, чтобы мой сын сопровождал меня при встрече с герцогом и оставался со мной на время обследования.
Джулс была потрясена и взволнована, но внешне сохраняла спокойствие. Для нее это стало бы огромной привилегией и честью – работать бок о бок с отцом. Он был одним из самых известных и уважаемых психологов Британии, несмотря на то что общество все еще с трудом принимало психологию как действенную науку, способную помогать людям. Осознание того, что он хочет видеть ее рядом в столь важном деле, наполнило ее теплом и радостью.
– Отец? – Джулс пришлось откашляться, чтобы прочистить горло, пересохшее от долгих лет привычной низкой тональности. Он мог взять с собой любого из уважаемых коллег, но выбрал ее.
Нет, не ее – своего сына.
С внутренней, раздраженной усмешкой над собой Джулс попыталась отбросить коварный страх: если отец узнает, что его единственный наследник – молодая леди, будет ли он горько разочарован? Узнав об обмане, перестанет ли он любить, ценить и уважать ее так, как сейчас?
Столько ночей она проворочалась без сна, задаваясь вопросом: если бы она села и откровенно поговорила с отцом, что бы открыла? Стыд и возмущение от того, что его Джулс – женщина, а жена обманывала его двадцать три года? Боль и отвращение от осознания, что дочь участвовала в этом обмане с тех пор, как сама поняла правду? Разрушит ли это их семью безвозвратно, как опасалась мать?
Или же она обрела бы уверенность и покой? Может, он и сам догадался, что его ребенок – девочка, и поддерживал обман, чтобы защитить репутацию семьи? Если все раскроется, будет ли отец ждать, что Джулс откажется от единственной личности, которую она знает, и примет ту роль, что с такой гордостью носила ее старшая сестра, но которую она, Джулс, возможно, никогда не поймет и не примет?
Потребовалось невероятное усилие, чтобы отбросить эти мысли и сосредоточиться на настоящем.
Герцогиня устремила на Джулс испытующий взгляд.
– Ваш сын слишком молод, и, кажется, у него ещё молоко на губах не обсохло. Я не понимаю, чем мистер Саутби может быть полезен.
Джулс мысленно застонала, чувствуя, как захватывающая возможность ускользает у нее из рук.
– Ваша светлость, мой сын показал блестящие успехи в учебе, и многие его профессора писали мне, описывая его достижения как невероятные, – твердо произнес отец. – Если вы позволите, ему не обязательно напрямую общаться с герцогом, но его помощь в ведении записей и его эмпатическая проницательность будут для меня неоценимы.
Герцогиня пристально посмотрела на Джулс, а та встретила ее взгляд с твердой решимостью, едва сдерживая желание умолять позволить ей помочь отцу.
«Не поддавайся научному азарту», – сурово напомнила она себе, заставляя взглянуть на боль герцогини по-человечески, а не воспринимать герцога лишь как загадочный объект для изучения.
– Ваша светлость, – мягко начала Джулс. – Не могли бы вы рассказать нам больше о его светлости? Как его зовут?
Во взгляде герцогини появилась тень нежности.
– Моего сына зовут Джеймс Леопольд Уинтерс, герцог Вулвертон и граф Лайдон. Этот ужасный опыт… он сильно изменил его, – голос её задрожал, прежде чем она сжала губы.
Герцогиня поднялась, подошла к камину и протянула руки к колеблющемуся пламени.
– Я хочу… я хочу вернуть того нежного мальчика, который лечил сломанные крылья птицам, играл со мной на фортепиано и пел своим чистым голосом. Я хочу вернуть сына, который позволял мне обнимать его и целовать в щёку, даже когда стал выше меня. Теперь он не позволяет прикасаться к себе – ни мне, ни кому-либо. Я…
Она опустила руки и уставилась на них.
– Мой сын уже не тот. Мне нужно, чтобы он снова стал таким, каким был.
– В газетах писали, что он пропал в море несколько лет назад?
В её тёмно-синих глазах появилось отсутствующее выражение.
– Как же они ошибаются. Моему сыну было почти восемнадцать, когда он заблудился на территории Юкон, в канадской глуши. Десять лет и четыре месяца он прожил среди великих гор Маунт-Логан, не видя других людей.
Она сглотнула, и в её взгляде отразилась целая буря эмоций.
– Десять лет. Мы знали, что он там… Все специалисты, нанятые нами после его исчезновения, подтверждали эту возможность. Мой муж… пока был жив, мы отправляли десятки поисковых групп, но все они сообщали, что задача невыполнима. И поверьте, многие пытались – мы предлагали тысячи фунтов в награду за возвращение Джеймса домой. Хотя бы за его тело… чтобы похоронить с подобающими почестями.
Взволнованными шагами герцогиня направилась к окну, выходящему в небольшой сад их городского дома.
– Гора Логан – самая высокая вершина Канады, а климат там субарктический. Вы представляете, что это значит, мистер Саутби?
Джулс тщательно подбирала слова, хотя сердце её бешено колотилось, а ум рвался задать десятки вопросов.
– Да. Ваш сын… жил в месте, где царят долгие суровые зимы и невероятно короткие промежутки тепла. Чтобы выжить там…
Она даже не могла вообразить, каково это – быть окружённой бесконечными милями заснеженных лесов и гор, в лютый холод, без гарантии добычи. Как восемнадцатилетний юноша смог продержаться столько лет?
– Для этого потребовалась бы необычайная стойкость. И удача. Ваш сын… он просто невероятен.
Герцогиня бросила на неё быстрый, удивлённый взгляд.
– Вы говорите так, словно восхищаетесь герцогом, мистер Саутби, хотя лично с ним не знакомы.
– Так и есть, ваша светлость.
«Выживает сильнейший» – выражение, введённое психологом Гербертом Спенсером в его книге «Принципы биологии», которую она тщательно изучала, всплыло в памяти. Джулс перечитывала её много раз, и теперь страницы будто раскрывались в сознании, наполняя её теориями о том, почему одни преодолевают невозможное, а другие сдаются.
Она хотела встретиться с герцогом… сию же минуту. Боже, волнение, сдавившее её грудь, казалось почти нереальным.
– Когда… когда охотники нашли моего мальчика, при нём было оружие – изогнутый кинжал из костей существ, с которыми, как они утверждают, он сражался. Волки… медведи… – Герцогиня сжала в перчатках тонкие пальцы. – Он до сих пор хранит его у себя. В нашем доме.
Страх, звучавший в её голосе, заставил Джулс склонить голову набок.
– Это оружие было средством защиты в ледяной пустыне. Возможно, сейчас для него оно – источник утешения.
– В нашем доме? – повторила герцогиня, и в голосе её прозвучало недоверие. – Там нет никакой опасности. Только люди, которые отчаянно хотят принять его и любить. Люди, с которыми он отказывается общаться.
Джулс тщательно подбирала слова, выдерживая пристальный взгляд герцогини.
– Джентльмены в нашем обществе тоже носят оружие, ваша светлость. Многие передвигаются с тростями, в которых скрыты клинки, а у некоторых даже кинжалы в сапогах. Я и сам иногда путешествую с рапирой в трости. Говорят, в Америке мужчины открыто носят оружие на поясе и дерутся на улицах по малейшему поводу. То, что герцог хранит кинжал, который помог ему выжить в его мире, вполне естественно. Бояться его не стоит.
Глаза герцогини расширились, а её отец бросил на Джулс быстрый, одобрительный взгляд.
– Я… никогда не думала об этом в таком ключе, – пробормотала герцогиня, нахмурившись. – Но это ужасное зрелище. Я просила его избавиться от кинжала, но… он отказался.
– Он сказал почему? – спросил её отец, потянувшись за блокнотом. Он устроился в кресле и смотрел на герцогиню поверх очков в металлической оправе, сидевших на его костлявом носу.
– Герцог не разговаривает. И это одна из многих причин, по которой мне нужна ваша помощь.
Отец нахмурился.
– Это его решение?
Её рука в перчатке взметнулась к груди. Жест был изящным, почти воздушным, но Джулс заподозрила, что под ним скрывается стальной характер.
– Возможно, я выразилась неверно. Герцог почти не разговаривает. В основном он хмыкает в знак согласия и молча смотрит на людей. Я ещё не слышала из его уст ни одного полного предложения. Создаётся впечатление… будто он считает окружающий мир скучным. Он… – Герцогиня сделала глубокий вдох. – Я не могу описать, как изменился мой мальчик, хотя внешне он и выглядит тем же.
– Расскажите нам, – не удержалась Джулс, не в силах сдержать охватившее её нетерпение. – Пожалуйста, ваша светлость. Если это не слишком тяжело.
– В юности мой сын был стройным. Теперь у него телосложение не джентльмена, а скорее… обычного портового рабочего, что делает его присутствие почти пугающим.
Герцогиня отошла от окна и снова принялась расхаживать взад-вперед, её волнение проявлялось в каждом резком движении. На ум Джулс невольно пришёл образ мужчины с мощными мускулами… повсюду. Неожиданная картина обнажённого тела с рельефными плечами, спиной, бёдрами и икрами вспыхнула в её сознании.
Герцогиня продолжила:
– После долгих уговоров герцог согласился принять несколько ванн – с молоком, затем с розовой водой, чтобы смягчить кожу. Осмелюсь сказать, это мало помогло. Его зубы очищали мякотью лайма, солью, затем зубным порошком. Врачи сообщили, что все они, чудесным образом, оказались в целости, – словно он каким-то образом ухаживал за ними в ледяной пустыне. Хотя сын позволил расчесать и распутать волосы, стричься он не разрешает. Они спадают ему на плечи, хотя, к счастью, он заплетает их в косу.
– Зачем пытаться заставить его подстричься? – спросила Джулс.
Герцогиня, казалось, была удивлена самому вопросу.
Губы герцогини сжались в тонкую линию.
– Я уверена, вы понимаете, что для герцога неприемлемо появляться в обществе в таком виде. Его внешний вид породит сплетни, но мои доводы, как и доводы его бабушки, сестры… да всех нас, – для него ничего не значат.
– Герцога забавляют ваши опасения? – спросила Джулс, пытаясь составить первое впечатление о его характере.
– Нет, нисколько. Он… в лучшем случае равнодушен.
– Могу я попросить более подробное описание его внешности?
Нежная улыбка тронула её губы.
– Его глаза – точная копия глаз его отца… арктического цвета, необычайной красоты, скорее серые, чем голубые. В них больше нет ни смеха, ни нежности. Они непостижимы, если не считать тех мгновений, когда я замечаю в них дикость. Большую часть времени он проводит на открытом воздухе, в глубине леса, и я даже не могу представить, чем он там занят. Я люблю своего сына, но его манеры нахожу варварскими и неприемлемыми.
Варвар.
Джулс не понимала, почему её сердце так странно забилось, а пальцы задрожали. Картина, нарисованная герцогиней… не отталкивала её. Напротив, она была… заинтригована. И какая-то странная часть её души не могла решить, исходило ли это от начинающего учёного внутри неё или от скрытой женщины.
Она отшатнулась от этой мысли, порывисто встала и чуть не задела каминную полку с графином бренди. Зачем я вообще допустила такую нелепую мысль? Любые романтические помысли были для Джулс немыслимы. Вся её жизнь – тщательно продуманный обман с невообразимыми последствиями в случае разоблачения.
Несколько лет назад она подумывала о том, чтобы раскрыть правду обществу. Месяцами она взвешивала преимущества жизни леди: ухаживания, поцелуи джентльмена, любовь, дети, а также вышивание, игра на фортепиано и все те изящные искусства, которым её сестра предавалась с такой радостью.
А потом Джулс подумала о жизни, которой наслаждалась: о свободе зайти в таверну выпить пинту эля, гулять без компаньонки, ездить верхом, быть… свободной – и решила усовершенствовать свою маскировку и поступить в университет.
Все те мимолётные женские желания были похоронены и больше никогда не давали о себе знать. Даже когда сверстники убеждали её в чудесах поцелуев и интрижек. Они считали её мужчиной, но женщина в ней не проявляла любопытства.
Почему именно сейчас? И из-за такого эфемерного образа?
Это нелепо, и я придаю этому слишком много значения.
Герцогиня обвела взглядом комнату.
– Вы возьметесь за это дело, доктор Саутби?
Её отец слегка заколебался.
– Я готова щедро вознаградить вас, – сказала герцогиня, вздёрнув подбородок. – И, разумеется, сама королева упоминала ваше имя.
Сердце Джулс бешено заколотилось, и она поняла, о чём думает её отец. Вся ситуация была необычной и чреватой последствиями. Репутация её отца и всей семьи могла быть разрушена, если его усилия не принесут результата.
Отец вертел в пальцах ручку.
– Понимает ли ваш сын, что он герцог, что на него возложены большие надежды и что у него есть обязанности перед титулом и короной?
– Я не могу сказать, – голос герцогини дрогнул, и на глазах выступили слёзы, – и это вопрос, на который всё общество, королева и его семья должны получить ответ. Одним словом, доктор Саутби, это вопрос, который требует разрешения без малейших сомнений.
Её отец встал и поклонился.
– Мы будем рады оказать вам любую посильную помощь, ваша светлость.
Странное, незнакомое чувство пронзило Джулс. Оно было похоже на страх. Мысль казалась нелепой, но Джулс внезапно почувствовала: если она поедет в Хартфордшир с отцом, что-то в её жизни изменится навсегда.
Глава 2
– В такой критический момент женитьба просто необходима! Вы ведь понимаете это, дядя Хьюберт? – драматическим шёпотом изрекла кузина Юджиния.
– Неужели никак нельзя убедить его подстричься? Уже месяц как он дома. Это совершенно вышедшее из моды варварство, заявляю вам! Он настолько похож на дикаря, насколько это вообще мыслимо! Все будут только об этом и говорить – что же нам делать? – в голосе тётушки Маргарет звенела откровенная паника.
– Определённо необходим учитель танцев, – возвестила кузина Элоиза. – Ничто так не свидетельствует о благополучии, как изящные па. Если он оттанцует с парой-другой дам, общество непременно убедится, что всё в полном порядке.
Джеймс Уинтерс, герцог Вулвертон, никогда не слышал ничего более нелепого. И всё же он не покинул своего поста у балюстрады, вглядываясь в ночь и игнорируя легкомысленную болтовню, что эхом перекатывалась по гостиной его загородной резиденции. Часть его ума холодно вопрошала: не чувствуют ли они его присутствия? Или же то ледяное спокойствие, что стало его второй кожей ради выживания, заставляет их притворяться, будто его здесь и нет?
Нет, не «их». А мою семью.
Джеймс по-прежнему не ощущал ровным счётом ничего при мысли о дюжине людей, заполнивших гостиную. Весть о его возвращении в Хартфордшир каким-то образом опередила его самого. Он пробыл в родовом гнезде всего несколько дней, прежде чем они нагрянули – все вместе, с самодовольными полуулыбками, дабы «помочь» ему обрести утраченную сущность. Они стеклись сюда, чтобы изучать его, препарировать каждый жест, каждую мимолётную мысль.
Его семья наблюдала за ним с пристальным, почти хищным вниманием, словно пытаясь удостовериться, что он не буйный помешанный, способный однажды зарезать их во сне. По крайней мере, именно это дядя Хьюберт не раз бормотал себе под нос, сверля Джеймса взглядом, полным скрытого вызова. Мать смотрела на него глазами, в которых читалась мучительная смесь боли, вины и тревоги. Уэзерби, кузен, которого он никогда прежде не видел, метал в его сторону откровенно враждебные взгляды – ведь тот более не являлся предполагаемым наследником. Фелисити, его сестра, едва могла выдержать его взор, а при любом его приближении к кузине Элоизе та шарахалась в сторону, словно вспугнутый краб. Бабушка же просто следовала за ним по пятам с каменным, непроницаемым лицом, пока её глаза не наполнялись слезами, и она не спешила удалиться.
Джеймс ничего не мог сказать или сделать, чтобы рассеять эту всеобщую тревогу. Ибо, по собственному признанию, он давно перестал чувствовать. Именно эти сложные, спутанные ощущения, оставшиеся где-то на дне, могли заставить его окончательно утратить связь с собой. Как же ему теперь распознать и соотнести себя с той мириадой эмоций, что отражались в глазах матери, сестры, кузена и тётушки?
Джеймс не мог. И всё же главное, что он понял о своей семье, было простым: он обязан был стать Джеймсом Леопольдом Уинтерсом, герцогом Вулвертоном – облачиться в маску человека, осознающего своё могущество и положение в мире. Все они зависели от него, особенно сестра и герцогиня-мать.
Герцог. Титул и почести, о которых он не вспоминал годами.
– Полагаю, придётся нанять целый штат учителей, – вздохнула тётушка Маргарет. – Когда мальчик вообще прекратил обучение? В четырнадцать?
Разные голоса подхватили нить разговора, внося свою лепту в обсуждение.
– Думаю, в семнадцать. У него не было возможности окончить Кембридж, как все прежние герцоги нашего рода. Это ужасный урон для репутации.
– А он слишком стар для поступления? – прозвучал голос дяди Хьюберта.
– В университет в двадцать восемь? Это абсурд, дядя Хьюберт! Я даже не представляю, какой разразится скандал!
– Жена – вот что ему нужно, говорю вам! Жена!
– Вряд ли мы можем надеяться на что-то большее, чем просто респектабельный союз.
– Он должен быть способен найти самую блестящую партию, – возразила жена дяди, тётушка Кларисса. – Многие матери отчаянно мечтают заполучить герцога для своих дочерей. Разве вы станете это отрицать?
Послышалось недовольное фырканье, а затем на несколько мгновений воцарилась тягостная тишина.
– Кто за него выйдет? Он… – незнакомый голос звучал так тихо, что Джеймс едва разобрал слова: дикий, неотёсанный, лишённый изящества.
А, значит, они прекрасно сознавали, что он стоит в нескольких шагах, – просто считали необходимым смягчать только некоторые слова, которые, как они опасались, он мог расслышать.
– Чёрт возьми, он герцог, и весьма состоятельный! Кто же откажется?
– Ну, я бы точно не приняла такого предложения! Мы здесь уже почти две недели, а он так и не удостоил нас беседой. Не думаю, что это высокомерие, но… – громкое, раздражённое фырканье, затем обиженное сопение. – Должно быть, в тех горах случилось нечто… непристойное. И крайне неприятно, что он отказывается об этом говорить.
Что-то тёплое и щекотливое заструилось в груди Джеймса и поползло вверх. Вздрогнув, он осознал – это было веселье.
Непристойное. Да, пожалуй.
Темнота леса и бескрайние просторы манили его, а в воздухе уже висел влажный, предгрозовой запах. Кожа под непривычной одеждой чесалась, и ему захотелось сбросить с себя всё это удушающее сукно и шёлк. Он смутно припоминал время, когда его заботили укладка волос, замысловатые узлы галстука и шейного платка, безупречный крой сюртука. У него даже был камердинер, помогавший одеваться и растиравший спину по необходимости. Теперь сама мысль о слуге казалась нелепой – всё изменилось, даже мужская мода стала более чопорной и вычурной.
В воздухе возник аромат жасмина, и по телу Джеймса пробежала лёгкая, почти неощутимая дрожь. Приближалась герцогиня. Он не отрывал взгляда от тёмной линии леса вдалеке, когда она остановилась рядом, едва касаясь макушкой его плеча. Мать не прикасалась к нему, и он старался не отодвигаться от неё.
Это имело значение. При первой их встрече после долгих лет разлуки она бросилась к нему в объятия, но Джеймс отшатнулся, не в силах вынести тяжести её прикосновения. В её раненых глазах выступили слёзы, и он сделал шаг вперёд, узнав женщину, которую, как думал, больше никогда не увидит. Она снова потянулась к нему, и он инстинктивно отстранился. Ему претила близость любого человека – даже герцогини.
С тех пор она больше не пыталась обнять его и тщательно соблюдала незримую дистанцию между ними. Джеймс постепенно позволил ей приблизиться, но даже мысли не допускал о том, чтобы эти тонкие, изящные руки обвили его. Несколько ударов сердца они простояли в молчании, слушая бессмысленную болтовню семьи – назойливое жужжание сорок на заднем плане.
– Прости, если сегодняшнее собрание оказалось для тебя слишком внезапным. Доктор… – Она запнулась и мягко откашлялась. – Мы подумали, что знакомое окружение может пойти на пользу.
Знакомое… В памяти мелькнул образ большой семейной прогулки по бескрайним лужайкам, смеха и лёгкости.
На пользу чему?
Джеймс не задал этот вопрос вслух и не ответил. Говорить было нечего. Что бы им ни было нужно для успокоения, его долгом было это обеспечить. Это он понимал, даже если исполнение давалось с трудом.
– Ты всегда стоишь у окна или на балконе и смотришь в сторону леса. Что там? – тихо спросила она.
– Покой, – пробормотал он, слегка удивлённый собственным ответом.
– Неужели в твоей семье царит такой хаос? – её щёки залились румянцем. – Мы – твоя семья, и мы все тебя любим. Очень сильно, Джеймс. Пожалуйста, не веди себя так, будто мы чужие!
Он медленно обернулся и уставился на группу родственников, горячо обсуждавших, что с ним делать, словно он был редким зверем, перевернувшим их мир. Дядя Хьюберт с женой и дочерьми сбились в угол, яростно перешёптываясь и бросая на него быстрые взгляды. Остальные кузены и тётушки вели свои собственные дебаты, а сестра играла на пианино совсем не так, как прежде.
– Они… очень заняты.
Хаос. Они олицетворяли хаос, в то время как ему отчаянно требовалось спокойствие.
– Они желают тебе только добра… и я тоже.
Джеймс посмотрел на неё сверху вниз, заметив блеск слёз в её глазах. Она явно старалась не расплакаться, и в нём шевельнулось новое, странное и совершенно незнакомое чувство.
– Что, по мнению семьи, является для меня благом?
В её глазах вспыхнула искра. Возможно, надежда. Он почти не разговаривал ни с ней, ни с кем-либо ещё. Семья говорила слишком много, а затем ждала ответов на вопросы, которые он не хотел давать. Прошлое осталось в прошлом. Он оставил его позади. И всё же они жаждали разорвать его на части, чтобы узнать, какова была его жизнь последние десять лет. Эти воспоминания принадлежали только ему, и он не был обязан ни с кем делить свои личные муки и бесконечные тщетные надежды.
Джеймс не был должен миру ничего, кроме самого факта своего выживания. В том месте, где он провёл столько лет, не оставалось пространства для мыслей о других. Воспоминания о прежней жизни, надежды и мечты были лишь орудиями пытки – слабостью, на преодоление которой у него самого ушли годы.
Его мать лелеяла множество ожиданий. Она суетилась вокруг, постоянно напоминая – ненавязчиво, но неотступно – о том, чего ждёт от него мир, чего ждёт она и их знатная семья. Герцогиня наблюдала за ним ежедневно с выражением хрупкой надежды и твёрдой решимости. Джеймс не понимал этого, и ему это претило.
– Чего ты хочешь от меня, мама?
– Спасибо, – прошептала она, и на её лице расплылась самая широкая улыбка с момента его возвращения.
– За что?
– Я и не надеялась снова услышать, как ты называешь меня мамой. – Улыбка не сходила с её губ. – Сезон начался. Главное сейчас – найти тебе жену, и мы должны подготовить тебя к выходу на брачный рынок.
Жена…
На этот раз его сердце дрогнуло. Джеймс никогда не думал о своём будущем так откровенно. Прошлое хранилось в строго охраняемом уголке его разума и сердца, и он не желал возвращаться туда или делиться этим с кем-либо. Настоящее было пространством, в котором он существовал сейчас, – местом для того, чтобы терпеливо сносить жизнь, пока он привыкал к существованию, от которого давно отказался.
На счету было каждое мгновение дня. Ничего больше. Жена означала жизнь, которая ему не принадлежала, будущее, способное развеяться, как дым, от лёгкого дуновения ветра. Его охватил глубокий холод.
– Почему это так важно?
– Женитьба? – В её голосе прозвучал почти ужас.
– Да.
– Ты герцог!
– Я знаю. Как это связано с женой?
Её короткий вздох отозвался эхом в пространстве между ними.
– Всё общество знает, что ты пропадал много лет. Хотя ты вернулся, и я объявила, что ты мой сын, наша семья по-прежнему будет под пристальным наблюдением высшего света и королевы. Мы… ты должен пройти эту проверку. Никто не должен усомниться в том, что ты мой сын и герцог Вулвертон. Особенно королева. В сложившихся обстоятельствах тебе позволительно не заседать в парламенте в этом сезоне. Ты будешь готов к следующему.
И снова этот странный разрыв в логике.
– Пропустить заседание палаты лордов допустимо, а вот пропустить…
Он попытался подобрать слово, но память молчала.
Герцогиня кивнула и закончила за него.
– Брачный сезон. Балы и танцы, театр и опера, прогулки по Роттен-роу или даже визиты в Амфитеатр. Это совершенно естественно, и, уверяю тебя, это первый шаг к восстановлению твоего положения в обществе.
– А если у меня нет желания его восстанавливать?
В её взгляде вспыхнул укор.
– Как ты можешь так говорить? Это важнее всего, мой дорогой сын – добиться, чтобы общество приняло тебя. Но этого не случится, пока ты будешь молча сидеть дома, не в состоянии обсуждать государственные дела. Они будут пользоваться твоим невежеством, а это недопустимо.
Невежество.
Холод в животе сжался туже, будто готовый пронзить до костей. Он не понимал ничего в прошлой и нынешней политике королевства. Его семья всегда придерживалась либеральных взглядов, поддерживая законопроекты для улучшения жизни бедных и стабилизации экономики. Какие законы принимались последнее десятилетие – он не знал. Велись ли войны и чем они закончились – он не знал. У него не было связей. Он был герцогом без политической силы. Беспокойная энергия всколыхнулась в нём, и он повернулся к темноте леса, жаждая скрыться в его безмолвных глубинах.
Его семья отчаянно хотела, чтобы он стал нормальным. Чтобы вернулся тот юноша, каким он был до роковой экспедиции в канадскую глушь – той экспедиции, из которой его друг вернулся живым и невредимым. Джеймс не помнил того свободного мальчишку. Честно говоря, он с трудом вспоминал себя молодым джентльменом на пороге взрослой жизни.
– Мы должны предстать перед миром единым фронтом, – продолжала мать с непоколебимой серьёзностью. – Когда ты появишься при дворе, у королевы не должно остаться ни малейших сомнений в том, что ты – герцог. Кузен Уэзерби способен устроить скандал века, оспорив твои права и поставив под вопрос твою личность. Общество станет презирать нашу семью, если поверит ему. Наше герцогство, слава Богу, богато, но мы не непогрешимы. Мы можем разориться. А герцог Вулвертон должен быть безупречен.
Она сделала паузу, чтобы отпить шампанского из бокала, который сжимала слишком крепко.
– Сейчас это может казаться странным… но лучшее, что ты можешь сделать, – это найти жену. Женщину с безупречным происхождением, репутацией и связями. Ты не можешь… я не уверена, что какая-либо леди примет твоё предложение, если ты сделаешь его сейчас. Поэтому нам нужно подготовиться.
Её голос дрогнул, и слёзы, которые она тщетно пыталась сдержать, перехлестнули через край. По щекам разлился смущённый румянец, и она отвернулась, чтобы смахнуть их изящным движением тонкого пальца. Воспоминания, так долго подавляемые в одиночестве, всплыли в его сознании: герцогиня целует его в щёку, оставляя след румян; он, шестилетний мальчишка, смеётся и душится её духами, а она прижимается носом к его шее.
– Ты проводишь слишком много времени в лесу… Это должно прекратиться.
– Нет, – отрезал он.
Она резко выпрямилась.
– Сын мой, ты не можешь пренебрегать своим положением…
Он повернулся, бросив на неё тяжёлый взгляд сбоку.
– Нет.
Она вздрогнула и чуть отстранилась. Джеймс искал слова, чтобы объяснить то умиротворение, что он находил в немой пустоте леса, в бескрайности природы. Ему отчаянно требовалось пространство, а с момента возвращения в семью на него ежедневно обрушивался поток чужих ожиданий. Лес и время, проведённое там, не подлежали обсуждению. Его мать замолчала; её пальцы в перчатках так вцепились в перила, что, наверное, побелели от боли.
– Что именно мне нужно, чтобы подготовиться? – спросил он. Это, возможно, он мог бы ей дать.
Она резко обернулась к нему, губы слегка дрожали от сдерживаемых эмоций. Она явно не ждала такой уступки. Джеймс знал, что он герцог. Долг и честь были впечатаны в его плоть и кровь с самого детства, и ничто – даже ледяной холод северных проливов и гулкое одиночество – не стёрли эту печать. Его матери нужно было вернуть ту часть его, которую она считала утраченной. То, чего хотел он – просто побыть наедине с собой, дать себе время притереться к новой реальности, – казалось неприемлемым для всей его семьи.
– Что мне нужно сделать, мама? – повторил он, не отрывая от неё взгляда.
– Встретиться с врачом… с психологом, – ответила она, слегка, но решительно вздёрнув подбородок.
Он сохранил бесстрастное выражение лица.
– С психологом?
Герцогиня почти лихорадочно вглядывалась в его черты.
– Да.
Дикарь. Возможно, безумец. Он не такой, как все. Грубый и неотёсанный. Что он, должно быть, делал, чтобы выжить…
Каждое из этих слов, сказанных родными, глубоко его ранило, хотя он и не понимал, почему. Они не должны были иметь значения. Жизнь показала себя жестокой и беспощадной. Простые слова не должны были его задевать.
– Тебя успокоит, если я поговорю с этим врачом?
– Да, – сказала она, поднимая руки к груди и прижимая их к сердцу. – Это очень успокоит меня, Джеймс. Он мог бы… помочь тебе приспособиться к жизни в этом мире.
Он попытался представить этого доктора – наверное, дородного мужчину, который станет копаться в его сокровенных мыслях, решая, сошёл ли он с ума или же достаточно вменяем, чтобы быть герцогом. Джеймсу это казалось смешным… и всё же он признавал: внутри него зияла пустота, которую, казалось, не могли заполнить ни женщина перед ним, ни шумная семья за спиной.
Было ли то, что он пережил там, на краю света, безумием?
Пустота стала его убежищем на шестьсот девяносто пять дней его вынужденной изоляции. Именно в этой пустоте, вдали от любых эмоций, он сохранил рассудок. Именно в ней он обрёл безопасность. Он никогда добровольно не покинет это место – это всё, что он о себе знал. О чём же ему говорить с врачом?
– Что ещё тебе от меня нужно?
Она сдержанно сложила руки на талии.
– Уроки танцев.
Он слегка вздрогнул.
– Танцев?
Мать улыбнулась, словно находя забавным его изумление.
– Да… это совершенно необходимо. Через несколько недель я даю бал. Это очень значимое событие, и ты должен присутствовать, Джеймс. Даже премьер-министр Гладстон почтит нас своим визитом, и его признание тебя… одобрение обществом задаст тон всему будущему.
