Текст книги "Искатель, 2018 №8"
Автор книги: Станислав Савицкий
Соавторы: Марина Нежельская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)
…хозяева, возбужденные внезапными переменами в Софии, за обсуждением этих перемен будут долго наводить порядок в гостиной, шебуршиться на кухне и придут в спальню почти под утро. Разбирая кровать, Жора наткнется на мое распластанное по клавиатуре ноутбука бездыханное тело и замрет от вида столь нестандартной смерти животного, как остолбенел в свое время его сын от красоты своей жены. Реакция Шуры будет чисто женской – она омоет слезами мой труп, добавив последние капли в переполненную чашу своего эмоционального терпения. Достигнув, так сказать, эмоционального дна, велит опечаленному мужу:
– Пойди принеси большой кусок целлофана, который мы на дачу собирались отвезти. Завернем кота и завтра, вернее сегодня, по темноте вынесем.
– Куда?
– На помойку. Куда ж еще? Что ж поделать… Откуда пришел, туда и уйдет…
…и в тот самый миг я вернулся – воплощение древнего огненного божества человеческих фантазий, плывущее в тростниковой лодке по великой реке.
Узнать о моих приключениях собралась такая уйма отчетливо и не очень видимого народу, что места на теплом песочке и мягкой травке большого круглого оазиса хватило далеко не всем, некоторые нечеткие свисали гроздьями с пальм. Ближний круг составили Ленин, Леннон и Ганди, но только потому что друзья, никакой дискриминации у нас нет, всеобщее равенство.
Я рассказал, в каком обличье жил, в какой семье, утаив во избежание избыточных реакций кое-какие подробности. Сопоставление форм животного и человеческого сознания, представленное в художественной прозе, возбудило любопытство туманных братьев Александра и Вильгельма фон Гумбольдтов. Зоолог и филолог затеяли на пальме спор по поводу эволюции человека в кота, распалились, устроили мордобой, в результате были сброшены с дерева и под улюлюканье изгнаны с веча.
Остальные проекции, вкурив новое знание, пребывали в прострации. В реальность всех вернул смотревшийся огурцом Одиссей:
– Я стараниями Гомера чуть хряком не стал, кроме того, вам известно, жил в таком обличье аватаром на ферме в Канзасе, но чтоб писателем заделаться… Ни фига себе.
– Ваша грубость, Одиссей, меня расстраивает, – смахнула слезинку перламутровая Мэрилин Монро, проконтролировав в раскладном зеркальце состояние ресниц. – Скажите, Амон, какие же выводы вы сделали из своего вояжа?
– Да какие выводы… Люди как люди… Шатаются…
– Как медведи?
– Как пальмы. Из стороны в сторону.
– Что же им нужно для устойчивости?
– Две вещи. Первая – закон.
– Похоже, краснобай, вы времени зря не теряли, – привстав, заметил с ревнивыми интонациями в голосе Карл Маркс, тряся со второго ряда бородой над впередисидящими.
– Он, – я доброжелательно улыбнулся, проигнорировав естественную ревность исследователя к исследователю, – дает возможность законопослушным гражданам чувствовать себя защищенными, заставляет нарушителей трепетать от неотвратимости наказания и таким образом позволяет среднестатистическому человеку стать устойчивее самому в себе. Проще сказать – больше справедливости вокруг, больше мира внутри, и – отсутствие равного для всех закона увеличивает в массах раздражение и злобу.
– Всех порешу к свиньям собачьим! – Одиссей побагровел, выпрыгнул на середину, выхватил меч, но был усмирен Мэрилин, которая, вздымая белое воздушное платье, бросилась к нему и прижала к себе. Утирая розовым носовым платочком льющиеся геройские слезы и сопли, «любимая актриса мира» нежно приговаривала: «Все хорошо, дорогой, успокойтесь». Отважный царь Итаки, вздрагивая, бормотал: «Жалко. Всех жалко».
Когда одних взбудоражившая, других растрогавшая сцена завершилась и платочек занял место в миниатюрном клатче рядом с другими дамскими штучками Мэрилин, я, приобняв Одиссея, обвел взглядом сборище:
– У нашего хитроумного друга взрывной темперамент, зато доброе сердце, совсем как у граждан страны моего пребывания. Добросердечность составляет основу человеческою фактора, позволяющего выстраивать межличностные отношения, поскольку они, граждане, в большинстве своем закону не доверяют. Межличностные отношения тоже, к сожалению, сбоят.
– Давай подробности! – принялась неистовствовать подогретая выходкой Одиссея часть толпы.
– Да нате – я тоже стал заводиться. – В нашем московском дворе зимой трактор, а летом поливалка по выходным начинают тарахтеть в семь утра. В восемь заканчивают. Если спокойно подойти, предположим, к трактористу и попросить отложить работу хотя бы до девяти, он может согласиться.
– А может и не согласиться? – поинтересовался чей-то абрис.
– Может. Но если подойти неспокойно, то точно не согласится и скорее всего пошлет.
– Куда? – допытывался абрис.
– Куда Макар телят не гонял, – я пытался скрыть, что субстанция меня раздражает. – Или другой пример. На даче в Белых Омутах соседка прокопала под наш забор траншею и сливала в нее нечистоты. Когда вместо запаха роз участок затопила удушливая вонь, хозяйка спокойно спросила соседку, зачем она это делает. И… И…
– И что? – субстанция пыталась скрыть, что ей нравится меня раздражать.
– И ничего! – планка моего терпения упала. – Пожила бы там с мое, узнала бы.
– А вторая? – субстанция не унималась.
– Что вторая?
– Вещь.
– Вещь? Ах да – вера.
– Что вы… человечество… через тернии… – зашелестели пальмы.
– О чем базар? – Одиссей положил мускулистую руку на рукоять меча и обвел суровым взглядом вмиг притихшую толпу. – Нам ли не знать, что все происходит по воле Создателя? Или у несогласных фантомов зачесались человеческие атавизмы?
– При всем уважении, Ра, утверждение голословное, – возвысил голос смелый Маркс.
– Голословное? А определение человека как образ и подобие Божие? Это, конечно, может вызвать улыбку философа-экономиста, если не иметь в виду, что никакого другого, ни научного, ни ненаучного, определения человека нет. Так, набор слов. Тем не менее оно ясно указывает на то, о чем только что сказал Одиссей, – на знание.
– Знание чего?
– Как человеку стать лучше. И счастливее заодно. Ваша-то социалистическая теория, исповедующая то же самое, на практике потерпела полное фиаско. Извините, что напоминаю.
– Извините, но вера в Бога тоже не принесла человечеству желаемого счастья.
– Согласен – а почему? Да потому что не по назначению люди подарочек использовали.
– Подарочек?
– Дарованную исключительно им, малым творцам, свободную волю. Заигрались. В результате что?
– Что?
– По собственной воле отринули поддержку Создателя. Некоторые, вроде вас, фантомы великих людей даже не подозревают, насколько самохотение вредит среднестатистическому человеку: отклоняется сам с усам от света во тьму и расшатывается. Слава Богу, что некоторые, – я задержал благодарный взгляд на друзьях и отдельных представителях мировых религий, – это прекрасно понимают.
Бурные продолжительные аплодисменты.
Дальше, как нередко бывает, торжественная встреча продолжилась без виновника торжества. Наша четверка рассредоточилась. Солнце, не обращая внимания на приписываемые ему людьми божественные свойства, шпарило. Ганди, поддерживая руками дхоти, охлаждал в Ниле ноги. Ленин, тоже босиком, размахивая ботинками с воткнутыми носками, оставлял следы на влажном песке. Леннон, сидя в тени пальмы на джинсовой куртке и периодически поправляя на переносице очки-колеса, настраивал гитару. Я пристроился рядышком на травке, выставил нижние, уже тронутые ревматизмом лапы на солнышко и принялся ловить мысли, которые разбегались в голове, словно блохи по шерсти.
Сохрани русский народ в памяти своих исконных богов, я бы, пожалуй, смог с ними поладить. Этот народ по неизвестным причинам утратил древнюю идентичность, однажды во имя внешней свободы отказался от Создателя и жестоко зато поплатился, однако сберег глубинную, неистребимую собственной историей, непонятную другим народам внутреннюю свободу. И теперь предупреждает остальных: «Пусть в моей стране не все шоколадно, но я сам разберусь, а чужак не замай, тебя кто лезть просит? Не разгадать тебе моих загадочных сказок, не понять моей загадочной души, не покорить моей загадочной страны». Здесь лучше потому, что больней, – вечный русский парадокс, выведенный писателем Салтыковым-Щедриным. Это, говорит, совсем особенная логика, но все-таки логика, и именно – логика любви. Вот и я попался, полюбил странною любовью мою недолговременную родину. И семейку мою тоже полюбил. За что, казалось бы? Почему? Зато что живые. Потому что жалко. Да, жалость – специфическая форма любви. Или человеческий вирус, поражающий аватаров? После путешествия мне, как и Одиссею, стало всех жалко: людей – заложников метафизического времени, нас – заложников линейного времени их памяти. Они, оказавшись в ловушке времени, то бегают по кругу, словно цирковые лошади, то грохаются в застойные ямы, то сломя головы несутся в будущее, круша по пути прошлое и настоящее. А сейчас, при бешеном темпе жизни, время спрессовалось, став кое для кого твердокаменной стеной. Жора, Шура, Митя, Леля – не о нее ли они себе лбы расшибают? Стоят, бедняги, у стены, трут шишки и не понимают: как оно так вышло, мы ведь хорошие? «Оно так вышло, потому что вы изначально неправильно выстроили приоритеты», – крикну я хорошим из глубин их сознания. Тщетно. Имеющие уши меня не услышат. Да и услышали бы, был бы толк? А вдруг стена – это конец времен?
Вопрос требовал обсуждения с друзьями, но увидев, как безмятежно они проводят время, даже если скоро конец, я, вызвав на себя внимание панибратским «эй, фантомасы!», спросил о первом, что пришло на ум:
– Вы знаете сказку про курочку Рябу?
– Однозначно, – сказал Ленин.
– Нет, – сказали Джон и Ганди.
– Давайте я г’асскажу, – сказал Ленин и рассказал.
Выслушав сказку, Ганди посмотрел на нас добрыми глазами мудреца и с присущей ему светлой улыбкой изрек:
– Человека, готового подставить правую щеку, не ударят и по левой. Мало кто из людей оценил золото этого парадокса. Когда… Если Создатель сотворит новый мир и поселит в нем нового человека, возможно, золотой парадокс и не понадобится. Возможно, щеки человека вообще останутся в целости и сохранности, потому что по ним не придется ударять.
– Ну ты крутыш, махатмыч, – восхитился Джон. – Слышь, аватар, вождь, зовите всех, заспеваем!
Мы позвали, Джон ударил по струнам, и все народное собрание, притоптывая в такт, грянуло Yellow Submarine. Многие не понимали ни слова, выучив полюбившуюся песню на слух…
…пошел котик на Торжок… купил… ко… тик пиро… кож…
Станислав САВИЦКИЙ
ПОКОЙНИК В КЮВЕТЕ
Часть 1
Поиски преступника. Никита
1
В жизни каждого человека бывают минуты, когда он решает начать новую жизнь. Обычно это происходит в понедельник или в первый день нового месяца и, уж конечно, под Новый год.
Так и Никита Хмельнов, ложась спать накануне, твердо решил: – с прошлым покончено.
Раз и навсегда!
Но, проснувшись утром, он привычно включил приемник, и первое, что услышал на местной «Полицейской Волне», было сообщение:
«В кювете близ деревни Кочки обнаружен труп неизвестного мужчины. Начато расследование происшествия».
«Любопытно, весьма любопытно», – подумал он, и вслед за этим одна за другой стали цепляться привычные мысли:
– что это было: преступление или несчастный случай?
– кто погиб и кто ведет следствие?
Это были мысли естественные для репортера местной газеты, который вел колонку происшествий и уголовной хроники.
«Стоп! – напомнил себе Никита. – Я больше не при делах».
Его сократили. Как выразился главред, «в связи с общей экономической ситуацией, в которой оказалась газета». Он смилостивился и не добавил: «По твоей вине». Напротив, с ухмылочкой сказал: «Но не исключена возможность, что твои опусы в качестве внештатного корреспондента будут публиковаться на последней странице рядом с кроссвордами и разделом иностранный юмор, но в строго ограниченном формате и под моим личным контролем».
В ответ Никита так хлопнул дверью, что временная перегородка затряслась и образовалась трещина в том месте, где она соприкасалась с потолком. Вдогонку он услышал: «Вахлак!»
За кратким сообщением последовала программа, составленная по заявкам служащих местной полиции. Никита, поклонник рока, степа и рэпа, зная вкусы местных полицейских, выключил приемник.
На столе после вчерашнего сабантуйчика царил беспорядок. Он – сабантуйчик – образовался сам собой. Впрочем, как и беспорядок.
Когда о его увольнении узнали в редакции и за ее пределами, то вечером к Никите потянулись друзья-приятели, и в комнате три с чем-то на пять набилось две дюжины голов. Каждый счел нужным выразить свое сочувствие. Было сказано немало теплых слов и пожеланий, так или иначе заканчивавшихся напутствием: «Держись, старик. Это вызов судьбы, и ты его преодолеешь».
Также немало, но язвительных слов было сказано в адрес главреда их таблоида, за глаза называемого Горынычем. Все сходились на том, что уж если кому бы следовало возглавить редакцию их микротиражки, то, конечно, ему, Никите. Только он смог бы вывести газету из плачевного состояния и увеличить тираж до приемлемого уровня.
Никите в равной степени было наплевать на увольнение и на вызовы судьбы, поскольку сам он был невысокого мнения о своей работе в этой захудалой газетке, гордо именуемой «Вестник».
Вестник чего? Всякой дребедени, не раздумал он.
На кухне из оставшейся закуски он сделал бутерброды с сыром и ветчиной и сварил кофе. В холодильнике оказался порядочный кусок бекона, и Никита оставил его на вечер, чтобы обжарить с яичницей.
После завтрака он сел в кресло напротив окна.
В чистом небе сияло солнце, словно приглашая на прогулку.
А почему нет? Никита накинул куртку и вышел на улицу.
И вправду, утро было чудесное: ясное и тихое, с легкой прохладой ранней осени.
Он вышел на берег реки и облокотился на чугунные перила. Мутный поток какое-то время занимал его, но потом пришла очевидная мысль: все в жизни течет, все изменяется. Включая твердые решения начать новую жизнь.
Он достал мобильник.
– Серега, привет. Это я.
В ответ он услышал:
– А… Привет, привет, профессионал бойкого пера. Как ты после вчерашнего?
– Прекрасно. А ты?
– Лучше не спрашивай.
– Понял. Тема закрыта. Скажи мне другое: кого сбили у деревни Кочки? Ты не в курсе?
После паузы Сергей со вздохом сказал:
– А тебе-то что? Опять ищешь приключения на свою задницу?
Значит, в курсе, понял Никита.
– Так… Общее любопытство.
– Знаешь что? Засунь его куда подальше. И вообще переключись на другую тему, – посоветовал Сергей.
– Как например?
– Освещай, например, что-нибудь про любовь, а не местные разборки.
– Ага… Про любовь к родному краю и высоким надоям молока.
– Вот уже и тема есть. Могу дать адресок вполне симпатичной доярочки из ближней деревни. Возьмешь у нее интервью. Только Светке не говори, что по моей наводке.
– Лучше дай адресок, кого сбили.
– А зачем он тебе?
– Хочу выразить сочувствие семье погибшего.
– Извини, Хмель, не до тебя. Пока.
Никита услышал короткие гудки и усмехнулся. Репортера криминальной хроники, пусть даже отставного, соплей не перешибешь. Сергей это понял, когда снова услышал его голос.
– Я не успел тебе сказать главное.
– Да? И что же это?
– Видишь ли, в чем дело… Мне последний гонорар отягощает карман, а в нашу точку завезли чешское пиво и свежего леща.
– А я тут при чем? – спросил Сергей и подумал: паразит бьет ниже пояса.
– В общем, так: встречаемся в обед на точке.
Теперь отбой дал Никита.
До обеда оставалась уйма времени, и он набрал телефон Светланы. Ждать пришлось долго. Ясное дело: Светка обижена. О его увольнении она узнала из вторых рук и не пришла к нему.
А в самом деле, почему он ей не позвонил?
Идиотское самолюбие. Тем более идиотское, что Светлана все равно бы рано или поздно об этом узнала. Утечка информации скорее всего прошла через Татьяну, секретаршу Горыныча и, главное, по совместительству близкую подругу Светланы.
Тем более он идиот.
Была ли в том виновата неплотно закрытая дверь в кабинет Горыныча вкупе с непомерным любопытством секретарши или чрезмерно громкий крик глубоко возмущенного Горыныча, теперь уже не важно. Факт остается фактом: Светка была в курсе его дел.
Длинные гудки барабанили ему уши. Светик не отзывалась. Домашний телефон у нее с определителем, и сейчас она размышляет брать трубку или не брать. Как будто не знает, с кем имеет дело.
Наконец она сломалась и трубку взяла.
– Ну, что тебе надо?
«Вот так приветствует любимая девушка», – подумал Никита.
– Как что? Тебя увидеть.
– Зачем?
– Без всяких зачем. Просто увидеть тебя. Напротив себя.
– Ты весь в этом.
– В чем?
– Ты в каждом ищешь свое отражение. Неужели я похожа на зеркало?
«Если да, то в прекрасной раме», – подумал Никита. Светлана была красивой девушкой. Высокая и стройная, с длинными русыми волосами и карими глазами. В ней был тот шарм, который не проходит с годами. И все это сочеталось с веселым нравом.
– Напрасно ты так. Я действительно хочу увидеть тебя, а не свое отражение.
Это было сказано вполне искренно. Но в ответ он услышал: «Не верю» – и не удивился. Строптивости Светке было не занимать.
– Почему?
– Ты ничего не делаешь случайно. И уж тем более, когда звонишь мне.
В чем-то она была права. Сейчас конкретно ему нужно было убить время до встречи с Сергеем, и лучше всего это было сделать в обществе любимой девушки.
И в более широком контексте она тоже была права – Света служила в местной управе и была для Никиты бесценным источником сведений.
– Неужели это так? – спросил он, придав голосу по возможности обиженный тон.
– А то ты не знаешь.
– Светик, радость моя, давай не будем препираться.
– Опять у тебя денег нет оплатить мобильник? – съязвила Светлана.
– Представь себе, есть. Просто я не хочу терять драгоценное время на пустые разговоры.
– И это говорит законченное трепло!
– Света, я обидеться могу.
– Можешь, но не обидишься.
– И знаешь почему? Не успею. Потому что я уже лечу к тебе.
Никита дал отбой.
Светлана встретила его в строгом деловом костюме, естественном для службы в управе: серая юбка, серый жакет и под ним бордовая блузка. Никаких излишеств. Скромные сережки и любимое колечко с бирюзой.
В прихожей она выразительно посмотрела на часы.
– У меня времени в обрез. Выкладывай, что тебе нужно, – сказала Светлана, когда они прошли в гостиную и сели в кресла у журнального столика.
И выметайся отсюда, закончил ее мысль Никита.
На столике лежало несколько журналов, и Никита рассеянно стал их перебирать.
– Ну так? – нетерпеливо спросила Светлана. – Ты не в избе-читальне.
Никита отбросил журналы.
– Кофейком не угостишь? – спросил он.
После секундного замешательства Светлана сказала:
– Сейчас сварю.
Она ушла на кухню. Оставшись один, Никита хотел включить телевизор, но не осмелился после такого неласкового приема и снова принялся листать журналы.
– Так что тебе нужно? – спросила Светлана, вернувшись с двумя чашками кофе.
Последнюю неделю она убеждала себя в том, что у Никиты к ней исключительно профессиональный интерес репортера уголовной хроники, и не более того.
Это была необходимая позиция для девушки, решившей положить конец отношениям пусть даже с любимым человеком. Уж слишком они затянулись.
Но в любой позиции всегда есть потенциальные трещины.
– Как живешь? – спросил Никита.
– Здрасьте… Давно не виделись. Лучше расскажи, как ты живешь. Головка не болит?
Никита понял: о вчерашнем сабантуйчике она тоже знает. Наверняка подруги настучали.
– А как я могу жить? – пожал он плечами. – Нормально.
– Тогда поставлю вопрос иначе. На что ты собираешься жить?
Никита буквально присосался к чашке с кофе. Стараясь выиграть время, он спросил:
– А чем, собственно говоря, вызван твой вопрос?
– Никита, не валяй дурака. Уже весь город знает, что тебя уволили.
– Неужели ты думаешь, что меня уволили вчистую? – с деланным возмущением воскликнул Никита.
– Именно так думают все.
– Кто все? Обыватели города Подколодинска?
– Не смей оскорблять наш город, коверкая его название! – потребовала служащая местной управы.
– Хорошо. Не буду. Но довожу до твоего сведения: я перешел на внештатную работу. Это к вопросу о том, на что я буду жить. И заметь: перешел по собственному желанию. Отчасти, – добавил он, чтобы придать видимости правдоподобия для своей фантазии. – Чем и был так возмущен Горыныч.
– Ты уж объясни, что значит по собственному желанию. Поскольку у меня прямо противоположная информация.
Конечно, Светлана не упустила шанс уколоть его лишний раз, и Никита продолжил свою версию его увольнения.
– Аж ногами топал от негодования. Его можно понять. Покупая нашу газету, что в ней первым делом ищет рядовой читатель? – Никита выдержал эффектную паузу и закончил: – Правильно. Мою колонку. – Он выразительно вздохнул. – Да… Тяжело придется Горынычу. Ты же понимаешь, как трудно в наше время найти ценного сотрудника для хилого издания, которое существует в условиях рыночной экономики без вспомоществования со стороны в виде госсубсидий.
– Трепло ты, – ровным голосом сказала Светлана. – Вот скажи мне, какого черта ты полез в дела Лагоева, будь он неладен. Какое тебе дело до его универсама? Он тебе жить мешает? – пристально глядя в глаза Никите, спросила любимая. – Там, кстати сказать, ежедневно отовариваются сотни людей.
Никита невольно отвел глаза в сторону.
– Светик, ты не представляешь себе, что там творится, – сказал он. – За витриной универсама.
– Нет, не представляю. И знаешь почему?
– Ну?
– Потому что есть соответствующие органы, и пусть они разбираются с этим.
– Но кто-то должен привлечь их внимание. Этих так называемых органов.
– Вот ты и привлек. Только не органов. А самого Лагоева. И сам знаешь, чем это кончилось для тебя, – резюмировала Светлана.
Никите нечем было возразить. Светлана отпила кофе.
– И все-таки я до сих пор не могу понять, зачем ты наехал на него.
– Он негодяй, – вяло сказал Никита.
– Ничто не совершенно в этом мире, – парировала Светлана. – И судят в нем за конкретные преступления, подпадающие под статью, а не за нравственное уродство. Или ты что? Стремишься к идеалу? Так его нет.
– Есть, – возразил Никита.
– И где ты его нашел?
– Сейчас вот вижу перед собой. Это ты.
Светлана сморщила носик. Это у нее здорово получилось. Изящно.
– Не подлизывайся. Я терпеть этого не могу.
– И не думал! – возмутился Никита.
– Вернемся к Лагоеву. Ты раскатал о нем разгромную статью. И не привел ни одного доказательства. А ты подумал о том, что в вашей газете печатается его реклама?
– Но мою статью напечатали в другой газете и без имени! Значит, Горыныч с газетой кристально чист.
– Но все знают, кто ее автор. Ты! А знаешь ли ты, почему ее напечатали в другой газете?
– Нет.
– Потому что она издается на деньги Аванесова – прямого конкурента Лагоева. А зять Горыныча работает у Лагосва завотделом. Именно ему ваша газета обязана рекламой. И теперь его дальнейшая работа у Лагоева, который, кстати сказать, поклялся никогда больше не размещать рекламу в вашем желтом листке, под вопросом. Теперь сам видишь, скольких людей ты подставил.
– Скольких? Горыныча с зятем?
– А редакцию? В ней работают люди, которым надо платить зарплату. А ты рубишь сук, на котором сидит ваша газетенка.
– Уж если на то пошло, Лагоев не бог весть какой сук. Так… сучок. С материальной точки зрения. Он жаден до умопомрачения, и печатать его рекламу для нас была сплошная головная боль. Он торговался за каждое слово, за каждый квадратный миллиметр.
Светлана посмотрела на часы. Никита последовал ее примеру.
– О! Самое время, – сказал он.
Это было время информационного листка «Полицейской Волны». Он с надеждой посмотрел на любимую. Она индифферентно сказала: «Включай» и отошла к окну.
Ничего нового «Волна» не выбросила на пустынный берег рыцаря-одиночки в борьбе с коррупцией и криминалом. Вывод напрашивался сам собой: либо следствие зашло в тупик, либо до него никому нет дела. Либо это был несчастный случай.
– Опять идешь по следу? – спросила Светлана.
– Я должен себя реабилитировать. Хотя бы в твоих глазах. Напечатать большую, развернутую статью, подкрепленную неопровержимыми фактами. Для этого мне надо найти подходящую тему.
– Что значит «хотя бы в моих глазах»? – с недовольной миной спросила любимая.
– Это значит, что я очень дорожу твоим мнением.
Светлана махнула рукой и встала.
– Давай-давай. Реабилитируй себя. Выдумай то, чего нет. Любопытно будет посмотреть, кто теперь напечатает твои фэнтези. Смотри, восстановишь против себя весь город.
– Так уж и весь. Должны ведь быть в нем приличные люди.
– Ну-ну…
– Я слышу сомнение в твоем голосе. Впрочем, тебе лучше знать. В управе работаешь ты, а не я.
– Спасибо, что напомнил о работе. Мне пора.
Они вместе вышли излома.
– Ты всегда был оболтус. И в школе, и потом. На тебя, Никита, нельзя положиться. Никогда не знаешь, какой фортель ты выкинешь, – на прощанье сказала Светлана.
2
Их точка была в парке на окраине города. Серега опаздывал, и Н и-кита ус пел осушить пару кружек и обглодать бок леща до его прихода.
– Извини, старик, что опоздал, – сказал Сергей. – Шеф задержал.
– У каждого свой Горыныч, – вяло принял извинения Никита.
Серега мгновенно оценил обстановку и присвоил остатки леща.
– Тебя можно поздравить, – сказал он, посолонившись и потирая руки в предвкушении пива.
– Любопытно знать с чем.
– Как с чем? Твой карман ломится от гонорара, который ты не знаешь к чему пристроить.
– Уже пристроил.
Серега расхохотался.
– Ладно. Сейчас все обустрою.
– Обустрой, – вяло согласился Никита, глядя в спину удаляющегося приятеля.
Сергей вернулся с пивом и лещом, у которого лоснились бока и задорно была распахнута пасть. Он разобрался с ним в пять минут, и каждый получил свою половину. Также поровну они поделили икру.
Под стать речному чуду природы было пиво из Чехии. Свежее и пенистое, с непревзойденно насыщенным вкусом.
Следующие полчаса прошли в приятных возлияниях и обмене мнениями о достоинствах леща и пива.
А потом затянувшуюся паузу нарушил Сергей.
– Так чем тебя взволновало происшествие на пятьдесят третьем километре Загородного шоссе? – спросил он.
– А ты уверен, что это было происшествие?
– А что же еще?
– Не знаю, – отвернувшись в сторону, сказал Никита. – Следствие покажет. Кстати, кто его ведет?
– О каком следствии ты говоришь? Дело ясное как божий день.
– Тогда проясни мне, атеисту от рождения и скептику по призванию, что в нем ясного как божий день.
– Пожалуйста. Местный алкаш из деревни Кочки поперся среди ночи на дорогу и попал под машину. Вот и весь сказ.
– Как все просто.
– А я тебе о чем толкую?
– Нет ничего сомнительнее кажущейся простоты. Это отмечали еще древние. Но кто в наше время быстрых денег и скоропалительных решений прислушивается к мнению мудрецов? Тогда уж попутно объясни мне, какого черта среди ночи он поперся на шоссе.
– Видно, не хватило.
– И чтобы восполнить пробел, он поплелся на шоссе? Можно подумать, там работает ночной магазин и ждет не дождется, когда он придет. Он что, не мог найти самогонку в деревне?
– Видно, был деликатный человек, не хотел никого беспокоить.
– Ты еще скажи, романтик, присевший на обочине и созерцавший Луну, пока на него не наехал грузовик.
– Может быть и так. Кто знает? Разве в чужую душу заглянешь?
– Теперь уже нет. По крайней мере, в его душу. Кстати, кто выезжал на место так называемого происшествия?
– Гребенка.
– Петро? Тогда действительно все просто и ясно как божий день, и расследовать нечего.
– Ну ты это напрасно. Петро, например, не поленился съездить на ближайший пост ГИБДД.
– Ага. На служебной машине. Что равноценно трудовому подвигу.
Никита сделал большой глоток и оценивающим взглядом посмотрел на кружку. В этот прохладный день пиво осталось холодным и дало новый толчок его мысли.
– И что принесла поездка на ближайший пост ГИБДД столь ответственного за порученное дело Гребенки? – спросил он.
– Как и следовало ожидать, ровным счетом ничего. За ночь проехала уйма машин. Словом, ищи ветра в поле. Не было даже смысла просматривать видеозаписи за ночь. Сам понимаешь, в это время номера машин практически неразличимы.
– И кто ж обнаружил несчастного покойника?
– Водитель рейсового автобуса.
– Каким образом?
– Из кювета торчали ноги. Скорее всего, сбитого человека. Так он решил и вызвал полицию.
– И, конечно, Гребенка ухватился за версию профессионального шофера. Эксперта по торчащим из кювета ногам.
– Хорошо хоть он не принял его за прилегшего отдохнуть выпивоху и не поленился выйти из кабины.
– Значит, единственно достоверная версия – был сбит машиной?
– Насколько я знаю – да. У тебя есть другая? – спросил Сергей и приложился к кружке.
– Будет, – неожиданно для себя ответил Никита и последовал примеру старого школьного приятеля.
Приятель обтер губы тыльной стороной ладони и в упор посмотрел на друга.
– Никита, не заводись. Опять тебя занесет.
– Пусть занесет.
– Ну смотри-смотри…
В школе они сидели за одной партой. Серега был настойчивый тугодум и твердый хорошист с ясными представлениями о жизни и последовательными поступками. В тринадцать лет, когда они увлеклись Конан Дойлом, он решил стать сыщиком. И стал полицейским. Таким же надежным и твердым хорошистом, как и в школе. Только теперь в сыскном деле.
Никита был безнадежный троечник. Точные науки не давались ему вовсе, зато учительница литературы в нем души не чаяла – настолько зрело и красноречиво он рассуждал о персонажах любимых ею книг из школьной программы. Она вслух зачитывала его сочинения в классе и ставила Никиту в пример остальным.
Больше в пример его никто не ставил.
– Труп осмотрели? – спросил Никита.
Сергей вздохнул и потянулся к кружке с пивом.
– Естественно.
– И?
– Что «и»? Ты хочешь узнать, не отпечатался ли на трупе номер сбившей его машины? Отвечу однозначно: не отпечатался.
– Кто осматривал труп?
– Ефим Ильич. Кто же еще?
– Так…
Сергей посмотрел на часы.
– Извини, Хмель, мне пора в контору.
– Это понятно. Дело закрыли? – спросил Никита.
– Понятия не имею. Знаю только, что на место выезжал Петро, написал рапорт и в то же утро с половиной сотрудников уехал в служебную командировку по распоряжению сверху. Поэтому сейчас у нас на работе завал.
– Куда уехал и как надолго, я не спрашиваю, поскольку это страшная полицейская тайна.
Сергей кивнул.
– И если будет расследование происшествия, а не сдадут его сразу в архив, то вести его, по всей вероятности, будет Петро. Так я понимаю?
– Хмель, ну что ты такой упертый?
– Серега, я не могу понять, зачем алкашу взбрело на ум среди ночи переть три километра до шоссе, если в деревне самогона хоть залейся.
– Ты меня спрашиваешь?
– А кого же еще? Не его же.
– Может, он лунатик. Или вышел подышать свежим воздухом.
