Текст книги "Искатель, 2018 №8"
Автор книги: Станислав Савицкий
Соавторы: Марина Нежельская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
25 ноября
Прошлой осенью Шура объявила, что родители подросшего друга зверей решили социализировать Маугли и определить в детский сад. Тот же источник информации докладывал, что мой любимый дикарь в человеческой стае приживается тяжело, непривычную еду не ест, днем не спит, дерется практически со всеми детьми, а в перерывах болеет. Леля, не имея в данной ситуации возможности реализоваться на работе, выполняла основную материнскую функцию защиты детеныша естественным для всех живых существ способом – нападением. Преобразившись из субтильной смугленькой кошечки в бронзовую, отливающую розовым, экзотическую кошку с затаившейся в темных глазах местью, она зимой, на дне рождения свекра, рассказывала про воспитательницу, не способную понять нестандартного ребенка и настроить остальных детей на дружелюбный лад, про сам их детей, безусловно, со странностями в поведении и развитии, про абсолютно несъедобную пищу и несоблюдение в помещении группы температурного режима. Весной произошла обратная метаморфоза – заехав с Митей поздравить Шуру с Восьмым марта, субтильная смугленькая кошечка, влюбленно щурясь на вынужденных сородичей, промурлыкала: «Митя принял решение не водить Соню в детский сад. Подождать еще полгодика. До осени».
Нынешние майские праздники прошли для одних на даче, для других в Москве, а к сентябрю толи Соне стало скучновато с одной мамой, то ли воспитательница в новой логопедической группе оправдала ожидания, то ли дети попались с не столь выраженными отклонениями, только вторая попытка социализации оказалась удачней. Та же удача сгладила противоречия между невесткой и свекровью, потому что внучка почти совсем перестала нуждаться в бабушке, а бабушка почти окончательно с этим смирилась. Время взяло свое, поставив участников семейной саги перед неизбежным «и все».
Интерпретаторы бессмертной «Курочки Рябы» предлагают на сей счет свою версию. Золотое яичко – символ ребенка. Безуспешная попытка яичко разбить – символ воспитания, которое для деда с бабой оказалось делом абсолютно безнадежным по причине недоступности объекта. А мышка – символ снохи-невестки, с точки зрения стариков, строптивой, безалаберной, нерадивой. Она, соперница коварная, посягательница на драгоценного ребеночка, забирает ею себе и делает с ним что хочет, чем доводит замечательных, покинутых, лишенных возможности приносить пользу деда с бабой до слез. Только и остается им что невзрачная обыденность, тоска, одним словом.
На моем месте принц датский Гамлет сказал бы «порвалась связь времен». На своем месте кот ученый Барсик, кроме емкого «вот дерьмо», добавил бы: «О смертоносные стрелы любви! О внутренняя свобода и внешнее бесправие маленьких детей и кастрированных зверей!» Слезы, как в песне незабвенного Высоцкого, душат и капают, не подойду больше к компьютеру, не дождешься, пустышка бездуховная.
6 января, вечер
События, о которых я собираюсь рассказать, произошли за очень короткое время, перешедшее в вечность.
Суматоха, пятьдесят шестой день рождения хозяина. Покуда Жора к приезду молодых двигает в гостиной стол и стулья, а Шура колдует на кухне над чем-то сверхъестественным, я, не давая желудочному соку подступить к горлу, иду в спальню и запрыгиваю на подоконник. Окна четвертого этажа нашей квартиры выходят во двор, а там диво дивное. Безветренно, на деревьях под уличным фонарем искрится лунный снег – вдруг какая-нибудь ветка вздрогнет, словно от тревожного сна, и посыпались, полетели пушистые золотинки, оставляя ветку замерзать. Я в тепле сочувствую и неподвижной голой ветке, и спешащим прохожим с втянутыми в плечи головами, и невидимым продрогшим бездомным котам – дорогую цену вы платите за свободу, братья мои.
Звонок в дверь. Хозяева, впустив гостей, замирают в прихожей почетным караулом. Внучка смотрит на деда с бабой исподлобья и чуть с опаской, невестка улыбается темными глазами над прикрывшим пол-лица букетом белых роз, сын с большим свертком прощается с кем-то по айфону, быстро меняет деловой взгляд на озабоченный и последним в очереди отражается на сетчатке моего янтаря. Я сфинксом сижу на коврике в ожидании данайских даров. Хозяева улыбаются и тоже ждут. Гости выстраиваются напротив, затем Леля очаровательно протягивает букет Александре Владимировне со словами поздравления ее с днем рождения Георгия Алексеевича. Соня порывисто наклоняется, обхватывает меня за шею и целует в лоб. Не успев опомниться, осязаю остренькие Лелины ноготки на своем загривке – дрожь с головы до хвоста, потеря самообладания. В чувство меня приводит Митя, который, наблюдая за творящейся антисанитарией, недовольно замечает, что всем прибывшим не мешало бы раздеться и вручить подарок. Хозяева улыбаются и ждут. Гости раздеваются, затем сын со словами «нужная вещь, ты вроде давно хотел» протягивает отцу сверток. Шуршание бумагой, рассматривание скрытой под ней коробки, отрывание скотча со звуком живьем сдираемой кожи, отчего у меня опускаются уши и подгибаются лапы, и наконец извлечение подарка – ноутбука какой-то крутой фирмы. «О! Да! Спасибо, ребята!» – видно, что Жора доволен. «Говорят, зверь машина, современные игрушки на раз щелкает!» – видно, что Митя доволен, что Жора доволен. После взаимных лобзаний Шура, держа розы головками вниз и не переставая улыбаться, шипит в пространство: «Игрушками дровишки не поколешь». Язвительность хозяйки настолько диссонирует с общим благожелательным настроем, что я решаюсь разрядить атмосферу и громко пускаю ветры. Взгляды в мою сторону, смех, все идут в гостиную, а замыкающий котенок, наклонившись, курлычет журавликом мне на ушко: «Балсик, воспитанные мальчики не пукают пли всех. Ты в следуюссий лаз иди в туалет. Холосо?» – «Хорошо, мрр».
В гостиной сервирован стол, но все смотрят в угол возле окна, где мигает разноцветными огоньками елка. Натуральная, высокая – звезда на макушке упирается в потолок, – украшенная игрушками, она благоухает хвоей и еще чем-то, манящим меня в неведомые дали. Живое дерево заслуга хозяина, заявившего, что, пока он жив, искусственной елке в доме не бывать. И хозяйка согласна, и мне радость. Котенок бежит к елке, рассматривает игрушки, а они все советские, дня хозяев тоже живые, осторожно нюхает иголки, замечает древнего, из папье-маше, Деда Мороза, рядом красивую обертку и победно оборачивается к родне. «Да, – любуется внучкой бабушка, – это тебе, солнышко. Дед Мороз принес». Лапки раздирают бумагу и извлекают коробку с конструктором «Лего», где на крышке нарисован похожий на диснеевский замок, окруженный эльфами, лошадками, собачками, кошечками, фруктовыми деревьями и цветами. «Спасибо тебе, Дедуска Молоз, я как лаз такой хотела», – курлыкает Соня, свекровь с невесткой понимающе переглядываются. После того как заново упакованный ноут занимает место под елкой, а ваза с цветами середину стола, наступает черед взрослых обменяться новогодними сувенирами: женщины получают друг от друга косметические наборы, мужчины – туалетные. Интересно, они хотя бы ассортимент год от года меняют?
– Баба, – раздается из-под елки, – а ты облатила внимание, какое у меня платье?
– Невероятное.
– Мне мама ссыла. Это ледяное платье Эльзы из «Холодного селца».
– Очень красивое, – Шура делает вид, что понимает.
– Баба, а мы будем иглать в гоблинов, как тогда? Я буду от тебя убегать и плятаться, а ты будес меня искать и блать в плен.
– Нет, милая, бегать не надо. У тебя температура, – динькает Лелин колокольчик.
– Как температура? – Шура опешила. – Зачем же вы приехали с больным ребенком? Высокая? Врача вызывали? Как же вы…
– Невысокая, – перебивает Леля. – У дедушки же день рождения.
– Но не юбилей же. Можно было и перенести.
– Ладно, мы недолго побудем.
– Господи, Леля, при чем здесь долго или недолго, просто больной ребенок…
– Нет, долго, – топая ножкой, обрывает дочка-внучка. – Я не буду бегать. Я буду иглать в подалок Деда Молоза.
– Ладно, милая, играй, – спешит согласиться мама.
Бабушка с облегчением кивает.
Пока ледяная Эльза разбирает на ковре возле елки детали конструктора, на столе вокруг вазы располагаются традиционные оливье, мясное, рыбное, маринованные грибы сдачи, пироги, винное, водочное, одна бутылка советского шампанского и одна сливянки. Взрослые рассаживаются, гомонят, мелькает в хороводе вкуснятина – успевай тарелки подставлять! Разложили, притихли, глаза смотрят на хозяина. Жора берет бутылку шампанского и с загадочной улыбкой начинает раскручивать проволочку. Шура отклоняется в сторону. Леля припадает к плечу Мити – залп! И ведь знаю. готовлюсь, собираюсь, а каждый раз одно и тоже – удираю под диван. Есть многое на свете, друзья мои, что недоступно мудрецам.
– Ну что? Давайте первый тост с Новым годом, – разливая шампанское, запевает Жорин баритон.
– Давайте! С Новым годом! С новым счастьем! – подхватывает, вставая, хор.
Звон, ерзание, стук приборов о тарелки, «очень вкусно», «да, замечательно», «накладывайте, накладывайте», перешептывание молодых.
– Освежим… Пап, мы с Лелей поздравляем тебя с днем рождения. Желаем тебе здоровья, чтобы дома все ладилось, на работе…
– …денег побольше, – в бархат Митиного баритона вплетается Лелино серебро.
Выпивают. Закусывают. Жора заводится с пол-оборота:
– Да, денег бы не мешало. Вон в новостях бубнят, жизнь становится лучше и веселей, а пойдешь в магазин, так все наоборот. И патриотизм опять же. Раньше на страну трудились, стимул был идеологический. А сейчас, чтоб я на дядю хорошо работал, меня ух как надо заинтересовать. Зарплатой в основном.
– Да, пап, в тему, – плямкает, жуя, Митя. – Игорь, мой одноклассник, ты его знаешь, бросил бизнес и уехал, по-моему, на Гоа. Или еще куда-то.
– Я и говорю. Уходит молодежь в себя, вместо того чтоб пользу приносить.
– Я хочу работать в ЮНИСЕФ. Помогать обездоленным детям, – звенит Леля.
Немая сцена. Сам на диване притухаю от такой шняги.
– Где работать? – вступает Шурино меццо-сопрано.
– Это такой фонд ООН. Я в интернете нашла.
– Вы в Нью-Йорк переезжаете? Или в Женеву?
– Почему в Нью-Йорк? Я поищу, здесь наверняка есть представительство, – быстрый взгляд на Митю, который, делая вид, что его эта тема не касается, начинает листать лежащий рядом айфон.
– Ну-ну. А что ребенок, он есть будет?
– Она не ест оливье.
– Солнышко, ты будешь вкусный салат?
– Мам, тебе же сказали, нет, – Митя, стряхнув оцепенение, рубит ножом воздух.
– Баба, я хочу касу, – раздается из-под елки.
– Сейчас, Сонечка, сварю. А вы пока ешьте, закусывайте.
Шура, шурша новым лиловым платьем, уплывает на кухню, Эльза вприпрыжку несется за ней, за столом разливают остатки шампанского и снова вспоминают Новый год.
– Пап, хотел тебе фотки показать, – Митя берет верный айфон. – Это наше селфи. Прикольно, правда? Это мы в парке отдыхаем, летом еще. Это закатное небо, осень уже. Красиво, правда? Леля. Леля с Леликом.
– Да, прикольно. А что работы для выставки? Собрал? Как дела с ИП?
– Не собрал. Пока никак.
Сын с невероятной заинтересованностью начинает рассматривать пироги, наконец выбирает нужный, кладет на тарелку, но не ест, а сомнамбулически погружается в айфон. Леля, контролируя мужа и свекра из-под опущенных ресниц, достает из кармана джинсов гаджет той же модели, только новенький и розовенький, и я понимаю, что это мужнин подарок и что не видать мне сегодня релакса на желанных ручках, как своих ушей.
Посидев в тишине, Жора тянется к бутылке красного вина. Одновременно с характерным чпоком извлеченной пробки возникает вымазанный кашей котенок, окидывает хитренькими, сероватыми, чуть светлее моей шерсти, глазенками притихшую компанию и бесшумно исчезает в направлении ванной. Вскоре, уже чистенький, появляется у двери кухни вместе с бабой Шурой, которая манит ладонью деду Жору, – и спустя пару минут над столом, как на волнах, качается противень с огромным запеченным гусем.
– О! Рождественский гусь! Ну, до утренней звезды мы с ним расправимся! – восклицает впечатленный Митя.
– Ой, правда! Завтра же Рождество! – откликается Леля.
Оживление, бульканье, разделывание птичьей плоти, тост за грядущий праздник. Пение хора распадается на какофонию.
– Пап, у вас денег не будет взаймы? Мы хотим старую машину продать, доплатить и купить броненосец какой-нибудь.
– Зачем вам, Митюш, большой автомобиль? До нашей дачи дороги хорошие, только вас туда калачами не заманишь. Или вы в Нью-Йорк собираетесь по бездорожью?
– Точно, сын, к классовым врагам. Сколько?
– Мы будем в Крым ездить. На море. Теперь это российская территория. По мосту. Ребенку полезны морские купания.
– Почему к врагам? Они в войне нашими союзниками были. Тысяч сто пятьдесят хотя бы.
– Ребенку вообще полезен свежий воздух. Что ж такое, девчонка совсем малахольная! Сейчас на кухне мне на живот жаловалась. Для чего мы с дедом корячились, каждый день за тридевять земель в Тимирязевский парк с коляской мотались?
– А где были эти союзники, когда мои дед с бабкой добровольцами в ополчении полегли? Мы уйдем, никто уже про войну и не вспомнит. Насчет суммы не обещаю, надо подумать.
– Вас, Александра Владимировна, никто помогать не просил.
Животные основные силы тратят на защиту от физической агрессии, люди – от психологической. Мы обороняемся только в моменты опасности, они – все время: дома, на работе, дети от родителей, родители от детей. В нашем мире вертикальная пищевая цепочка, в их – горизонтальная: грызут друг друга с превеликим удовольствием. Хотя у некоторых, инстаграм свидетель, случаются психологические срывы, крышу сносит. Цок, цок, цок, коня он повернул направо, асам налево поскакал. Мои до дурдома пока не доскакали, но тоже, по-моему, больные на все головы. Надо было раньше догадаться.
– Смотлите, сто я уже постлоила! – врывается в многоголосье журавлиный клекот.
Все как но команде смотрят в сторону елки. На ковре высятся очертания будущего замка, остальное валяется рядом.
– Как много! Ну отдохни, строительство дело нешуточное. Иди с нами посиди, – предлагает баба.
– Нет. Я пойду отдыхать в спальню.
– Милая, поздно уже. Давай домой поедем, – предлагает мама.
– Нет. Я буду отдыхать в спальне. Баба, постели плостынку и уклой меня пледиком.
Женщины переглядываются, мама кивает, баба плывет к спальне. Уставшая Эльза, не замечая задранного ледяного платьица, бредет за ней. У двери Шура оборачивается и просит Жору приготовить все к чаю. Он отправляется на кухню, молодые тут же утыкаются в дивайсы, я принимаю решение покемарить.
6 января, вечер
– Гам!
– Фу-ты, оглушил, образина бегемотская!
– Так-то ты гостей встречаешь? А я торопился, думал, попотчуешь чем-нибудь.
Котище встал на цыпочки, согнул в локтях передние лапы и, крадучись, пробрался к столу, за которым двое сомнамбул по-прежнему блуждали в лабиринтах айфонов. Сквозь шерсть было заметно, как на широкой спине двигаются лопатки, а когда я моргнул, то обнаружил его сидящим рядом на диване с бокалом сливянки водной лапе и с нанизанным на вилку маринованным грибом в другой. Переправив в чрево сначала жидкую пищу, затем твердую, животное рыгнуло, отерло усы и торжественно продекламировало:
– Этот новый-новый год все, что хочешь, принесет и тебе преподнесет, дорогой мой Бегемот!
После такого теплого пожелания у меня заиндевели усы. С усилием разжав сведенные холодом челюсти, я еле сумел выдавить из гортани членораздельные слова:
– А те двое, ну, что были с тобой в книге, они где?
– Мотаются по миру, по Америке, по Европе. Подбирают, как и я, реципиентов для экспериментов, люди-то везде одинаковые. Набирают процентик.
– Какой процентик?
– Ты, знаю, книгу читал, да не ту, другую. – Кот вперил в меня глазищи-блюдца, в которых, как на дисплее, побежали строки:
«Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят наесть».
– Некоторые ученые, не теологи, между прочим, недавно догадались, что сакральное число входит в пропорцию бинарной системы, в рамках которой живут и мыслят люди. Андестенд? – передо мной стоял профессор с мордой кота, в черной мантии, такого же цвета кожаных перчатках и квадратной шапочке с кисточкой. – Бинарная, молодой человек, значит диалектическая система двух противоположностей, ну, там, демократия-диктатура, плановая экономика – рынок, добро-зло. Бог-дьявол тоже туда же. Вопрос первый, – профессор поднял указательный палец. – В каком соотношении нужно совместить крайности, чтобы система функционировала? Подсказываю: в соотношении один к двум, то есть 33,3 к 66,6 процента. Вопрос второй, – снова палец вверх. – Что нужно, чтобы единство противоположностей распалось, а борьба одной из них увенчалась успехом?
– На долю процента увеличить большее число?
– Молодец, дурашка, садись, пять, – Бегемот артистично сбросил маскарадный костюм. – В предыдущей баталии количество перешло в качество не на нашей стороне и викторию праздновал не мой хозяин. Но реванш близок. Понимаешь теперь, почему сегодня на счету каждый, и явный, и тайный, боец?
– Однако дальше в книге…
– Книги пишутся, переписываются, бывает, горят. Работать надо. Я вот и на Ближнем Востоке побывал, и на Дальнем, но здесь мне больше всего нравится. Просторно, колеи нет, люди шарахаются из стороны в сторону, оттого и злобой воспламеняются, только фитиль поднеси, страдают ярче.
– Что ж, нет им никакого утешения?
Вопрос буквально всколыхнул черную косматую массу. Она распухла, зыркнула таким огнем и одновременно дыхнула таким холодом, что внутренности мои сковало, а мозг начал плавиться. Жуткая смерть, отрубаясь, подумал я и тут же получил по мордасам кошачьими лапами. Вскочил, шерсть дыбом, усы вперед, уши прижаты – но отпрянул перед чудищем из сказки «Аленький цветочек», которое жалобно заскулило:
– Не серчай на меня, братик мой меньшой. Не перевариваю я некоторых слов, пучит меня с них. Что ж поделаешь, родненький, страдают люди, однако ж и борются. Силой воли, лекарствами, за-говорами. Ну а не совладают, пожрет их, милок, смертушка. Чудной ты, дурашка, – чудище перекинулось обратно Бегемотом, – то презираешь людей, то защищаешь. Ладно, я тебе, мститель неуловимый, подарочек приготовил, на столе найдешь. Месть пушистых, хр, хр.
Когда я взглядом переметнулся от стола к дивану, рядом никого не было, только чуть отдавало серой – перед моим носом медленно кружилась, опускаясь, длинная черная кошачья шерстинка.
Осознаю себя с открытыми глазами и головной болью. Бездумно спрыгиваю с дивана, подхожу к столу, запрыгиваю на свободный Лелин стул. Сидящий рядом белый, в цвет праздничной скатерти, Митя, по-отцовски поигрывая желваками, воткнулся в оставленный женой айфон. На экране почти обнаженная Леля манит откровенной позой совсем не мужа, а какого-то перца, снабдившего фотку словами «Обожаю твою киску». Плотоядно пронзив Митю янтарным лучом, с чувством глубокого удовлетворения и раскалывающимся черепом спрыгиваю со стула и направляюсь к спальне.
6 января, поздний вечер
«Все мозги разбил на части, все извилины заплел» – лучше не скажешь. Остается надежда на благотворное воздействие ребенка. Темно, но не для кошачьих глаз, я прекрасно вижу цель – небольшой взгорочек на широкой хозяйской кровати. Вспрыгиваю на взгорочек, он визжит, опадает, из-под пледа выползает смеющаяся Соня, обнимает меня и тут же предлагает игру:
– Балсик, давай ты как будто будес мне лассказывать сказку, а я как будто буду понимать котиный язык.
– Давай, мрр. В интернете одна тетенька придумала для своей доченьки интерпретацию известной сказки, я развил тему, в общем, некоторые слова ты потом выучишь. Живет, стало быть, там, за занавесками, большая-пребольшая курочка, курища прямо. И по всему ее огромному телу рассыпаны пятнышки, отчего ее и прозвали Рябой. Пятнышки эти на самом деле звездочки, а курочка – бескрайнее небо, называется вселенная. Когда выкатывается на небо золотое яичко-солнышко, встает с постели дед-утро. И хочет дед… Ну, ясно, чего он хочет, яичко разбить и зажарить на завтрак. Пока собирается, то-се, сменяет его баба-день. Любуется она солнышком-яичком, любуется, а тоже, знаешь, голод не тетка. Отлучилась баба за сковородкой, откуда ни возьмись мышка, маленькая, как непродолжительный вечер, ать хвостиком, хлоп яичко, и тю-тю. Ну, зачем все плачут, не знаю, потому что на небе вскоре появляется новое яичко, не золотое, а простое – луна. Да и кому плакать-то? Деда с бабой уже и на свете нет. Тут и сказочке про смену времени суток конец.
– Ты так глустно мул чал.
– Почему грустно, я вроде весело рассказывал.
– Как будто пло смелть.
– Ничего себе ассоциации. Я имею в виду, рановато тебе о таких вещах задумываться.
– Я умлу и пелеселюсь на небо. А ты?
– Вряд ли, мрр.
– Ты тозе пелеселисся, я тебя с собой забелу, будем там длузыть.
И тут меня пробило: ничуть не рановато, в самый раз. Зачем тебе, сокровище мое, здесь оставаться? Ничего хорошего будущее не предложит. Ты и так не свободная, а вскоре – поверь, недалек час – окончательно станешь маминой подкаблучницей. Подомнет материнская любовь твою волю, подменит настоящий, присущий всем детям рай в душе выдуманным чувством вины. Вина – нитка, за которую любимый манипулятор будет тебя впоследствии дергать, канат, которым по рукам и ногам свяжет. Только трепыхнешься, захочешь, допустим, к бабе с дедой в гости поехать или с друзьями потусить, канат – раз, и натянулся. Из-за тебя, непослушной, нечуткой, жестокосердной, мама расстроится, сильно огорчится, а то и заболеет.
Говоря, я ласкался, урчал, бодался, выталкивал Соню с кровати. Тянет ко мне ручки – отползаю, придвигается ближе – отодвигаюсь к краю. Прыжок – я на полу.
– Мрр.
– Балсик, ты куда?
– Иди за мной, мрр.
– Подозди меня.
– Я лягу тут, на подоконнике. Он широкий и теплый от батареи. Забирайся ко мне, мрр.
– Сейчас я к тебе забелусь.
На чем мы остановились? Черт, голова сейчас лопнет. Да, так о каких нормальных взаимоотношениях со сверстниками может идти речь? Какая же дорога уготована подростку, который не находит общего языка с одноклассниками? К гадалке не ходи – интернет, всемирная паутина, в которую маленькая мушка влетает абсолютно добровольно. Там, в прекрасном и яростном мире, тебя ждут не дождутся союзники, соперники, встречи, расставания, иллюзии, фантазии, откровения, соблазны, эмпатия, остракизм, они наполнят твою жизнь смыслом и сделают ее реальнее реальной.
– Балсик, ты стал какой-то стласный.
– Не бойся, я тебя не обижу, мрр.
– Ты лассказываес сказку?
– О, моя богиня, моя Фрсйя. Я натяну сапоги, напялю шляпу с пером, сопру златую цепь, впрягусь в колесницу и помчу тебя по небу – к солнышку, месяцу, звездочкам. Вернувшись сюда, в затхлое болото людей и страстей, я буду ждать встречи с тобой там, в необъятной вселенной, которая станет твоим домом.
– Ты опять не стласный, холосый, холосый, не убегай от меня.
– О если бы я мог обратиться человеком, каким другом, каким незаменимым наставником стал бы я тебе! О если бы когда-нибудь за воспитание взялось существо высшего порядка, сказал философ Кант про меня, тогда действительно увидели бы, что может выйти из человека!
– Ой, у тебя глаза заголелись. Я зазмулюсь, стобы не сголеть.
Глазки закрывай, но не засыпай, котик байку заведет, котик песенку споет, девочке растущей покажет грядущее, хр, хр. В социальной сети юная Джульетта познакомится с Ромео. Вы будете переписываться, а потом встретитесь. Он будет чуть старше, умен, обаятелен, галантен. Ты представишь его маме. Поверишь, отдашься, познаешь счастье быть любимой. Так тебе покажется. Но любовь в твоем будущем окончательно выродится в сексуальные отношения между партнерами, а партнеры могут быть непостоянными. Для Ромео ситуация банальная, для Джульетты, ожидавшей длительных привязанностей, – катастрофическая. Снова разочарование, одиночество, страдающая от твоей тупости мама, которая триста раз повторяла тебе, что все мужики сволочи, и, как всегда, оказалась права.
– Балсик, ты ластес. Такой огломный стал, как гебемот. И селсть какая-то челная. Мне стласно. У меня зывот лазболелся.
– Страх и боль – братец с сестрицей в догонялки играются, в человека вселяются, мозг донимают, душу вынимают, хр, хр. Потерпи, мое сокровище, скоро они тебя покинут.
Черт, нет головы, одни ошметки. С тобой остались отличная успеваемость, вокальные данные и мамины амбиции. Беспроигрышная, по версии мамы, ставка на самореализацию – участие в телевизионном конкурсе юных талантов. Однако ее заряженность на успех, питаемая гордостью, увы, не обеспечит тебя «необходимой энергией борьбы, до финала ты не дойдешь. Все члены жюри куплены, будет негодовать мама, они негодяи, а ты мямля, не могла собраться и спеть так, чтобы остальные заткнулись. Куда скрыться от чувства вины перед всеми и собой, за что ухватиться? Спасительная соломинка всегда под рукой. Паучки придумали занимательный квест, связанный с реальным риском для жизни, никакой неправды, полное реалити-шоу. На первом уровне ты прокалываешь себе иголкой пальцы, на втором режешь бритвой полосы на левой руке, третий уровень, высший, предписывает прыжок с пятнадцатого этажа. Ты готова, ты давно готова, еще со времени катастрофы с Ромео. Ты не знаешь, кто будет снимать, но знаешь, что все пошагово попадет в сеть – полет в пустоту, парение над городом, свободное падение. Ты не умрешь, ты станешь мемом, ты поведешь за собой других, дальше – в первых рядах на последнюю битву, шоу маст гоу он, хр, хр, хр. Зачем так долго ждать неизбежного, моя прелесть? Сейчас я встану на задние лапы, передней поддену ручку оконной рамы и выпущу тебя из клетки, птичка моя. Я выпущу тебя!
– Балсик, смотли, звезда! Свет!
Захлебнувшись от залившего комнату золотого сияния, погружаюсь в кромешную тьму. Во тьме голоса: «жалкие приземленные людишки», «воры, крадут чужие жизни, прелюбодеи, не почитают отца и мать», «оставайся со мной или сдохни»…
Тогда, барахтаясь из последних сил внутри черной, густой, как чернила, жижи, я сделал свой выбор.
Последнее титаническое усилие – выныриваю на поверхность, и оказываюсь на подоконнике в обнимку с Соней, она трется о мою морду мокрым от слез личиком, ее слезинки проникают в мои глаза. Тысячи иголочек царапают роговицы, тысячи угольков прожигают сердце. Стремлюсь вырваться, но Сонины объятья от моих судорог только крепнут. Постепенно затихаю. Внутри, словно у сказочного Кая, что-то оттаивает. Что-то, возле самого сердца, шевелится и раскрывается, будто расцветает засохший бутон. Я весь во власти незнакомого, сладкого, пряного аромата, он проникает в голову, затвердевает в слова, которые отпечатываются, как на скрижалях:
ВСЯКОЕ ДЫХАНИЕ ДА ХВАЛИТ ГОСПОДА!
И вспомнил я, что знал, – мы все твари Божии. И вспомнил, где хранит все сущее это знание, – в душе, которая наполнена им изначально, как цветок нектаром. И осознал я, что душа человека раскрывает потенциал мозга, делая индивида личностью. И осознал, что мозг человека, сам в себе наслаждаясь умствованием, высасывает из души живительные соки, сворачивая цветок обратно в бутон. Бутон засыхает, но не умирает, ждет, когда оросит его живительная влага благодати, – ждет до конца и после конца ждет.
Просохшие глаза девочки лучатся, осиянные светом звезды, губы тихонько шевелятся, со мной пребывает София, Премудрость Божия. Провела София по мне ладошкой, и увидел я души моих близких. И увидел, что они серы, как моя шерсть, что чахлые бутоны тянутся, ждут.
Тогда – вот оно, мгновение подвига – я, необычное низшее существо, аватар, древний верховный бог, вобрал носом воздух, раззявил пасть, напряг голосовые связки и что есть мочи завопил: «Сюда, высшие существа, на свет, на встречу с превысшим существом – мя-а-а-а-у-у-у!»
Они услышали и предстали, все несвятое семейство. Распахнули дверь в спальню и замерли под лучом звезды.
Секунды – электрический свет врывается, слепит и опустошает меня.
Жора. Что тут за вой?
Леля. На тебя опять кот набросился?
Митя. Это он орал?
София. Он. Это он вас звал.
Шура. Что ты делаешь на подоконнике, солнышко?
София. Я разговаривала.
Митя. Ты что, выговариваешь букву «р»? Скажи рррр.
Жора. С кем?
Леля. У нее температура.
Жора. С кем разговаривала?
София. Со звездочкой.
Леля. Говорила же, надо было раньше уезжать.
Шура. Но ребенок хотел остаться.
Митя. О чем же вы разговаривали?
София. Что надо стараться встать на место.
Жора. На какое место?
София. На место другого.
Леля. У нее жар.
София. У меня нет жара.
Митя. А зачем надо вставать?
София. Тогда другой встанет на твое место и вы начнете дружить. Чего вы все спрашиваете, как глупые прямо? Вы же уже большие, сами должны понимать.
Поцелованный ребенок обнимает меня, соскакиваете подоконника, одергивает ледяное платьице и, огибая затвердевших, похожих на манекены родственников, по-деловому шагает к двери, открытой в неизведанное. Манекены оживают, разворачиваются и гуськом покидают спальню. Выходящая последней Шура выключает свет.
7 января, ночь
Оставшись один, прислушиваюсь к звукам из коридора. Молодые собираются. Старики провожают. Молодые прощаются. «Спасибо, родители», – начинает Митя. Чмоки-чмоки. «Да, спасибо, Георгий Алексеевич и Александра Владимировна», – подхватывает Леля. Чмоки-чмоки. «Спасибо, звездочка», – завершает София. Тишина.
Какая удача – спящий Жорин ноут на прикроватной тумбочке. Все записал, только раздробил для лучшего осмысления. Силы уходят. Знаю – издохну за порогом своих великих свершений. Мне не страшно. Пускай. Лишь бы они истинное утешение – спасительный свет вместили. Вместят ли? Не знаю. Исчезли в неизвестном направлении.
Жили-были дед да баба. И была у них курочка Ряба – Бог. И дал он им золотое яйцо – счастье. Основой счастья была любовь, основой любви – дружба, основой дружбы – безусловное доверие, иными словами – вера друг другу и Богу. Все старикам давала вера, кроме одного – свободы поступать каждому по своей воле. А иной раз так хотелось чего-нибудь эдакого! Не удерживались тогда дед с бабой, и ну колотить с досады по яйцу кулаками да молотками. Что ж, подумал Бог, тиран я, что ли, какой, дам им свободу. И послал своего полномочного представителя, оборотив его мышкой. Сработала мышка виртуозно – расколола яйцо на две половинки. И вылетели из половинок два вихря. Один вихрь оседлал дед и полетел на нем в лес, другой вихрь проник в бабу, и помчалась она по дрова. Дед в лесу то революции стал устраивать, то контрреволюции, то гей-парады организовывать, то войны обычные развязывать, то религиозные, то информационные. А баба знай дрова ломает – то у нее любовь такая, то сякая, то к мужчине, то к женщине, то разводы, то душевные травмы вплоть до психических расстройств. Убрали тогда дед с бабой свободную волю на время в закрома, попонкой прикрыли, сели на печь передохнуть и заплакали: хотели, дескать, как лучше, а получилось вон что. Смилостивился Бог над горемыками и пообещал им в утешение простое яйцо – закон. Как пообещал, так и исполнил – послал закон, чтобы, значит, разнузданную свободу в узде держать. Только утешение оказалось слабым, вовне закон частенько бывал что дышло – куда повернешь, туда и вышло, на внутренние же нестроения и вовсе не оказал никакого влияния. Касательно стариков, то вместе со слезами утекли из их душ простота, а из мозгов мудрость. Сидят теперь на печи два замороченных дурака из одной сказки – не ведают, что творят. А мышка-воришка приловчилась из их бедных закромов свободную волю тырить, не дай Бог совсем объест…
