Текст книги "Искатель, 2018 №8"
Автор книги: Станислав Савицкий
Соавторы: Марина Нежельская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
Продолжение трансляции завтра после двух часов ночи.
4 июля
Не хочу аудиотрансляцию, хочу театральную постановку с интерактивными элементами. Да, я самодур. Кто запретит?
Главные роли: Жора, Шура, голос за сценой. Эпизодические роли без слов: Митя, папарацци за дверью гостиной – маленький, похожий на котенка, в серенькой, похожей на заячью, меховой курточке.
Действие первое, декорации нашей квартиры.
Голос за сценой:
– Содержание семьи сопровождалось для Мити некоторыми напрягами. Уже на ранних сроках беременной требовался какой-то особенный уход, продукты покупались только экологически чистые в каких-то особенных магазинах, наблюдалась она у частного гинеколога, рожать собралась в платной клинике. Митя составил смету с необходимыми текущими и предстоящими радостными тратами, включил свой предполагаемый месячный заработок, вклад родителей жены, после чего, несмотря на занятость, вечерком заскочил передать окончательный вариант на утверждение своим родителям. Родители попросили время на размышление, «недолго», споткнувшись об удивленный взгляд стоящего в коридоре сына, проронила мать. Не успела закрыться дверь, разразился скандал.
Папарацци высовывается из-за кулисы и наводит объектив на участников сцены.
Шура, стоя в коридоре:
– Сумма, конечно… Ну ничего, мы семья, надо помочь ребенку. И потом, это ведь ради внуков. Так, можно заложить в ломбард золотой бабушкин кулон с изумрудом. Дальше – продать что-нибудь из старой мебели, допустим, гардероб, я на всякий случай узнавала в антикварном, безумных денег стоит. Аренду за квартиру можно поднять, мы мало берем. Взаймы взять у кого-нибудь, у Валеры, например.
Жора, обежав квартиру:
– Скотина, на нашем горбу хочет в рай въехать! На хрена было жениться, если ни нормальной работы, ни денег!
– Не смей обзывать родного сына. Мальчику сложно. И потом, это ведь временные трудности.
– У нас нет средств на то, чтобы его жену не продуло в одноместной палате!
– Ну ладно, Жор, найдем деньги, кулон, действительно, заложить можно.
– Не говори мне про заложить, это же фамильная вещь, а если мы ее выкупить не сможем? Он выкупит?
– Жор, не хочешь помочь, так и скажи. Я у подруги займу, кредит в банке возьму в крайнем случае.
– Кредит? И чем будешь отдавать?
Вопрос завис в спальне, растворенный в воздухе звонком на мобильный хозяйки:
– Алло, Митюш. Ну, мы с папой прикидываем, сложновато, конечно. Да. Да. Нет, у нас такой суммы сразу не наберется. Когда? Знаешь, давай мы сейчас дадим, сколько можем, а там как пойдет. Заезжай завтра. У метро? Ну давай у метро. Целую.
Шура смотрит на подошедшего Жору, и он читает в ее глазах, что она даст денег, как бы он ни бесновался. Найдет и даст. От злости на сына, от злости на жену, от бессилия что-либо изменить, он идет на кухню, достает из раковины две немытые тарелки и по очереди грохает об пол. Тянется за своей чашкой с присохшей заваркой, но передумывает. Антракт.
Действие второе. Минимализм, на заднике огромный экран компьютерного монитора.
Голос за сценой:
– С той поры отец вступил с сыном в конфронтацию. Противоречия не сняли ни тактика кнута и пряника жены, ни благополучное рождение внучки, ни попытки достучаться самого сына. Телефонные переговоры из употребления практически вышли, общение фейс ту фейс по скайпу у обоих вызывало неловкость, оставался имейл – прекрасная возможность коммуникации для тех, кого тошнит от визуального контакта, но воспоминания о голосе спазмов не вызывают.
Ночь. Папарацци выходит из-за кулис, включает компьютер и читает Жорину почту.
Сын пишет: мои работы размещены в рунете, такой-то электронный адрес. Отец отвечает: ничего, только, по-моему, фокусировка сбита. Re: Пап, это особый принцип съемки, у известного фотографа можно посмотреть. Re: Видел, размазня какая-то, так сейчас принято снимать? И за это платят? Re: Это размытость. Ты вообще способен за меня порадоваться? Или так и будешь троллить? Re: Троллю я судака в реке, а порадуюсь, когда станешь таким же известным фотографом, как тот, на которого ссылку дал. Re: Мне кажется, ты не веришь, что я смогу стать известным фотографом. Re: Верю, не верю, не в этом суть. Мы с мамой мечтали, что ты станешь приличным человеком, что мы будем тобой гордиться. Re: А я, значит, неприличный человек? Re: Слушай, что мы все за рыбу деньги? На дачу когда приедешь? Я новый сарай построил, сосед Серега помог. А старый разобрал, надо бы бревна перепилить и на задний двор перетащить. Re: Заеду обязательно, только дела разгребу. Я на халтурах постоянно зависаю, Леля в фитнес записалась, жутко дорогой, зато там ей вернут форму. Re: Мы с дачи вернулись, бревна Серега помог перетащить. Re: Я тебе ссылку кинул на один группешник, забойная музыка, жаль, наш рок приказал долго жить. Re: По-моему, как вы теперь выражаетесь, аццкий ад. Re: Решил записаться в секцию айкидо. Re: Чтобы правильно морду бить? Мама неважно себя чувствует, ты бы зашел проведать или позвони хотя бы. Re: Айкидо не мордобой, это особая философия. Маме звонил, в субботу приду. Ты на даче будешь? Re: На даче, не волнуйся, философ, не помешаю.
Экран гаснет. Занавес.
24 июля
Дача моя кляча, любовь моя морковь, Митя ты мой тютя.
Чего Мите не хватает? Ласки, как коту? Понимания, как человеку? Или еще чего-нибудь, на что мне, по большому счету, плевать. Во-первых, потому, что сам никогда не стану отцом, во-вторых, потому, что даже если б стал, никогда б об этом не узнал, поскольку полагал бы миссию выполненной сразу по овладении самкой, так уж мы, коты, устроены, в-третьих, потому, что Митя ко мне равнодушен. Вернее, это как раз первое. Не пойму, откуда проистекает его индифферентность… Ёкарный бабай, так вот же она, ревность! Родную мать к коту приревновал: «анекдот», «позвольте быть вашим котиком». Конечно, все, как говорится, не без греха: Шура ревнует Жору, Жора Юлю, да и я, если разобраться… Ласкать хозяйка должна только меня, и Жоре нечего посягать на мое законное диванное место. Ёкар… Митя-то с Жорой два сапога пара – порешили меня, конкурента за внимание хозяйки, оскопить. Ах вы лиходеи… Говорят, коты злопамятные, да нет, просто памятливые, и хорошее помним, и плохое.
Щелк: репортажная фотография – ветеринарная клиника, куда Жора с Митей повезли меня на первом году жизни для ликвидации части первичных половых признаков. Вернее, повез Жора, Митя ждал отца у метро (машины у него тогда не было), чтобы вернуть взятый для мелкого ремонта шуруповерт, да, видно, не удержался, решил полюбопытствовать, как коту яйца отрежут.
Место оказалось пристанищем для многих приличных ребят: в переносках подрагивали кошки, собаки, еноты, кролики, морские свинки, из угла дамской сумки выглядывала змея, на двух стульях разместился завернутый в одеяло крокодильчик. Ковчег. Пока сидели в очереди, завязался немой перекрестный диалог с братьями и сестрами, мы ведь, в отличие от людей, не потеряли способности к телепатическому общению. Такого наслушался, врагу не пожелаешь! Одного кота, например, бьют. Он в ответ царапается и кусается, его бьют чаще и сильнее, вот решили проконсультироваться, не бешеный ли. С маленькой собачкой мужик вступает в половой контакт. Она, будучи на последнем издыхании, укусила его в причинное место, мужик собрался ее усыпить. Белую крысу девочка наряжает в платьице, чепчик и трусики, все специально привезенное из Франции. Крыса в трусики писает, а девочка ее воспитывает, каждый раз после конфуза подрезая хвостик. Хвостик почти закончился, и мама девочки пришла узнать, нельзя ли надставить обратно. Нет, не все изверги, попадаются нормальные, как мои, но сколько же шизанутых!
Кабинет врача я принял за пыточную с жуткими шприцами, щипцами, молотками и пузырьками, рванул было из рук хозяина на волю, но ветеринар отнесся по-человечески, убедил, что ничего страшного не произойдет, просто комарик укусит. Я поверил, угомонился. И тут Митя по собственной инициативе выскреб меня за шкирку из рук хозяина, встряхнул и сказал доктору, что рассусоливать не надо, а надо как можно быстрее сделать дело. Остальные участники поначалу опешили, но доктор быстро взял себя в руки, по-деловому вогнал в меня шприц с обезболивающим и, не дождавшись окончательной анестезии, вознес и следом молниеносно вонзил мне в пах скальпель. В уплывающем сознании отразилась, словно отблеск мужских глаз, сталь инструмента. Окончательно пришел в себя дома. Хозяйка довольно долго после, казалось бы, рядовой операции выхаживала «бедного масю».
Жору я от безысходности терплю, а тебе, дружок, отольются мои слезки, зуб даю.
1 августа
Ну что, право слово, за аргумент – ревность к коту… Слабоват. Был один эпизодец.
Как я уже отмечал, поток маминых переживаний за покинувшего отчий дом сына пополнялся за счет присутствия жены и отсутствия внуков. Шура не ревновала Митю к Леле, как она ревновала Жору к существующим и мнимым любовницам. Она его жалела, сетуя, что неглупый мальчик так глупо влип и позволил собой командовать. В тактике раскрытия Митиных глаз на вероломство маленькой креолки применялся один прием – разговоры по душам. Эти редкие беседы во время вечерних возвращений блудного сына домой совершенно изгладились из моей памяти. Забывчивость мотивировалась раздражением: никогда не касались Митины руки маленькой шелковой спинки, всегда захлопывались все двери перед любопытным сереньким носиком. Те же двери перед тем же носиком открылись при позднейших разглагольствованиях Шуры с самой собой:
– Бывало, как ни спрошу, все у него нормально да нормально. Что может быть нормального в постоянных унижениях? Как ни позвонишь по мобильному, он то в магазине продукты покупает, то квартиру убирает. А благоверная чем занимается? Он и нам из-за нее редко стал звонить. Заходить так и вовсе перестал. Надо было настоять, чтоб на Ирочке женился. Говорит, крокодилица. Какая же она крокодилица? С лица воду не пить, зато характер покладистый, понятная, не то что эта. Мы ведь ее поначалу как дочь приняли, радовались, что сына нашего любит, а он ее. А в результате что получилось? Она о себе заботится, он ради ее прихотей на работе упахивается. Люблю, мам, жить без нее не могу, все для нес сделаю. Я ему: «Вы внуков мне сделайте». Обида: «Что ты лезешь? Мы над этим работаем». Я ему: «Работайте, мы с твоим отцом и нал этим работали, я ведь лечилась долго от бесплодия, и просто работали». Помнишь, спрашиваю, как с тобой маленьким бабушки и дедушка сидели? Помню, отвечает, только вы жили в эпоху исторического идеализма. Ну какой идеализм?
Сын исполнил мечту мамы и подарил ей внучку. Подарок оказался номинальным и вместе с радостью принес боль и отчаяние.
Если до появления малышки Митя выдавал Шуре информацию в гомеопатических дозах, то с рождением ребенка окончательно закрылся. Вдруг прошлой осенью нагрянул без предупреждения:
– Привет. Не ждала? У папы ведь сегодня банный день?
– Угу. А что случилось?
– Ничего. Просто зашел. Соскучился. Нельзя?
– Не говори глупости. Я сейчас приготовлю что-нибудь.
– Не надо, я поел. В кафе. Просто посижу за планшетом. Поработаю. Ты только не приставай. Ладно, мамуль?
Митя снял куртку и ботинки, прошел в свою бывшую комнат забрался поверх покрывала на хозяйскую кровать, привалился спиной к поднятой, упирающейся в стену подушке, выставил колени и стал смотреть на планшете какую-то артхаусную киношку. Проводив его, я устроился на диване, хозяйка рядом под торшером, то открывая, то закрывая книжку. Когда, устав лежать, я, движимый свойственным всем животным любопытством, пришел проведать Митю в спальне, он при включенном верхнем свете отрешенно смотрел на фотку с соснами.
Все пробыли в молчании больше двух часов. После проникновенного сыновьего «спасибо» и поцелуя в щечку Шура, закрыв дверь, вдруг стала издавать ртом некрасивые икающие звуки. Руками пытаясь запихнуть их обратно, она захлебывалась от неудержимых слез, пока, скрючившись, не добралась до ванной. Едва привела себя в порядок – Жора. На вопрос мужа, отчего у нее глаза покраснели, ответила – срочную работу налом брала, переутомилась.
2 августа
Сел за комп, приготовился – над монитором черная рожа:
– Мур, мур, мур, дурашка, глупая мордашка!
– Опять ты?
– Неужели не рад?
– Боюсь показаться невежливым, но нет.
– Хотел изложить причину вспомянутого тобой прошлогоднего поведения Мити, ну ладно, пока.
– Постой. Какую причину?
– Любопытство кошку сгубило, а уж невежливого кота и подавно не пощадит.
– Мне что, нужно сказать «пожалуйста»?
– Скажи, милок, скажи.
– Ну… говорю. Давай уже, не томи.
– Идет, стало быть, Митенька в неурочное время домой, вдруг видит – его благоверная с каким-то перцем у соседнего дома целуется. Поцеловались и, прежде чем разойтись, долго так друг на дружку смотрели, при этом ее правая ручка покоилась в его левой руке. Митя притормозил, подождал, пока Леля войдет в дом, и следом. Как, спрашивает, дела, где, женушка, была. Была, отвечает, у подруги Томы. Забыла, бедняжка, что она про эту самую Тому Мите три месяца назад втирала – уехала, мол, подруга с мужем в Америку на постоянное местожительство. Понял тут Митя, что его на… в общем, обманывают, и сильно опечалился. Так опечаленным и пришел к родимой мамаше. А все из-за чего? Из-за того, что направил я его по той тропочке, по которой мне было надо, хр, хр, хр. Давай, дурашка, благодари.
– Я? Тебя?
– Ты хотел его проучить, я помог, стало быть, большое мне спасибо.
– Как-то ты все выворачиваешь… А Леля действительно…
– Леля-то? Она одноклассника в супермаркете встретила, он ее до дома подбросил.
– Зачем же она мужа обманывала?
– Обманывала-то? Так я надоумил. Пошептал на ушко, «к чему тебе, девонька, у своего благоверного ревность вызывать, прицепится еще, то, се, скажи лучше про подружку».
– Ах ты, лиходей. Говорил, что собираешься их охранять, а сам?
– Так я же и охраняю – привязываю морковки перед мордочками моих осликов, идут, дорогуши, куда поведу, волоча за собой свои пороки.
– Что еще за морковки?
– Сладкие морковки – лучезарные идеи. Поясню. Жора, например, переживает, что в стране недостаточно справедливости.
– Но справедливости действительно недостаточно.
– Ясен пень! Особенно там, где законы не исполняются или исполняются выборочно. Не беспокойся, у моего хозяина все демократические избранники, для которых народ до выборов электорат, а после выборов быдло, на карандаше. И оборотни в погонах, и судьи неправедные, и чиновники кровопийцы, и еще много кого. Они цвет армии, авангард. А в арьергарде те, кто борется с теми, кто в авангарде, и между собой.
– Что ты…
– Не перебивай, а то собьюсь. У борцов стратегическая задача – установление порядка, как каждый его себе представляет, с обязательным привлечением союзников. Публика, извиняюсь за сравнение, разношерстная. Есть крупный банкир, убеждающий правительство, что только его, банкира, удобная и полезная система расчетов нужна наивному населению, а другие, вредоносные, необходимо запретить. Есть театральный деятель, двигающий общество по пути правильного усвоения искусства и предлагающий тому же правительству ограничить в правах режиссеров, чьи постановки непонятны неподготовленному обывателю. Есть доморощенный хоругвеносец, свернувший с предназначенной ему дороги на выставку западного художника, и разгромивший сотоварищи эту выставку, дабы в неокрепшие души посетителей не проникла растлевающая зараза. Других разных полно, а в хвосте плетется бравый солдат Жора, который пока только руками машет. Но я его выведу на площадь, к соратникам, а там и до баррикад недалеко, революционеры, воздающие злом за зло, наш с хозяином любимый контингент.
Во время монолога морда кота трижды обретала внешность упомянутых персонажей, знакомых мне по интернет-контенту. Закончив, гигант встал с дивана, прогнул спину, побоксировал лапами, похрустел шеей и в прыжке перелетел к столу, на котором ничего, кроме скатерти, не было. Вразвалку вернулся, уселся, пробурчал в усы «что задом, пожрать нечего», затем выкрикнул:
– Вызывается свидетель Митя! – и ударил невесть откуда взявшимся судейским молотком по дивану, поглотившему звук. – > сынка, стало быть, морковка – идеальная семья, где идеал идеалов красавица жена. Все ради нее, любимой, маленькой, беззащитной. Я, решает муж, окружу ее заботой, никому не позволю не то что обижать – косо на нее смотреть, но главное – до отвала обеспечу материально. И полез наш груздь в кузов – халтуры, заказы, заказы, халтуры, а где же мечта стать настоящим фотографом? Там же, где и мечта стать незаменимым мужем жене и отцом ребенку.
– Попал, значит, Митя в клещи?
– В сказку он попал! Застрял, витязь, на перепутье, словно перед камнем с надписью: налево пойдешь – посвятишь себя самореализации, и прощай семья, направо пойдешь – ждут тебя семейные узы, и прощай неповторимое взлелеянное «я», прямо пойдешь – скорее всего ничего не найдешь, а свалишься, богатырь, в яму несбычи мечт. В де, пам-парам, пре, пам-парам, ссу, пам-парам, ху!
Бегемот повалился на диван, задрыгал лапами и захрюкал так потешно, что я тоже невольно засмеялся и проснулся.
2 августа, под утро
Вернее, думал, что проснулся. С экрана на меня пялились, улыбаясь, Ленин, Леннон и Ганди.
– Друзья мои, как же я вам рад! Каким ветром вас сюда занесло?
– Вы ведь помните, достопочтенный друг, – начал Ганди, – что время, как и Нил, течет в наших глубинах не по-земному. Каждый призрак ощущает продолжительность своего существования без начала и конца. Мы живем в длящемся мгновении, а когда люди нас забывают, незаметно покидаем реальность их сознания. Надо ли говорить, сколь ценна при таком однообразии возможность общения с аватаром?
– Да кто б возражал! Так здесь-то вы как оказались?
– Очень пг’осто, – подключился Ленин. – Мы можем взаимодействовать с субъектом чег’ез сны. Забыли? Сон – ког’идог’, по котог’ому фантомы выходят на пг’ямой контакт с субъектом, котог’ый о них помнит или им поклоняется.
– Короче, ты нас помнишь, мы тебя тоже, и наше тебе с кисточкой, – завершил преамбулу Леннон.
– Честно сказать, друзья, вы вовремя, потому что я в смятении.
– Да, чувак, мы в курсе, Бегемот наезжает.
– Собственно, он не на меня наезжает, на моих близких. Сбивает их с толку и заставляет плясать под свою дудку.
– Что же вы, батенька, не бог’етесь? Не пг’отивостоите?
– Не противостою, потому что он буквально парализует мою волю.
– Все оттого происходит, достопочтенный друг, что вы тоже видите в своих подопечных – они ведь ваши подопечные, не так ли? – в основном плохое. Это объяснимо, поскольку отрицательные свойства у человека выпячиваются, тогда как положительные лишь приоткрываются, однако для вас никоим образом не извинительно.
Укор обидный. Не обращая внимания на мое огорчение, Ганди строго отчитал:
– От аватара в кошачьей шкуре, по-видимому, ускользнуло знание, присущее верховному богу Ра.
– Какое знание?
– Вспомните, – уже задушевно продолжил Ганди, – что, тысячелетия живя в человеческом сознании, вы наблюдали, как люди набивают себе мозоли на каменистой дороге, ведущей к свободе всех свобод – социальному равенству. В прошлом веке оно наконец наступило. По крайней мере в цивилизованных странах. И что же?
– Радио есть, а счастья нет, – брякнул Леннон.
– Да, Джон, имеется такое остроумное замечание у советского писателя Ильфа, несмотря на то что перебивать неприлично.
– Сорри.
– Какое радио есть? Какого счастья нет? – я окончательно запутался.
– Фишка в том, что хоть в нравах теперь все равны – мужики, бабы, белые, негры, министры, дворники, – внутренний расколбас никуда не делся. Усек?
– Усек. И что нам это дает?
– Дает, достопочтенный друг, понимание, что при всеобщей внешней свободе только истинная внутренняя свобода может сделать индивида по-настоящему счастливым.
– И как же индивиду достичь истинной внутренней свободы?
– Единственный способ, отрада наших сердец, – сообразовать свою волю с волей Создателя. В таком случае человек, с какими бы трудностями ни сталкивался, гарантированно получает помощь свыше для преобразования просто внутренней свободы, если таковая у него имеется, в свободу истинную.
– А если того… не сообразует?
– Да что ты, чувак, никак не врубишься? Правильно тебя Конфуций тупицей назвал. Если не сообразует, то кранты. Подчинит себе Бегемот твоих корешей, и потопают они, самостоятельные, прямиком в распахнутые объятия матрицы.
– Что, неужели пг’ямо в кинокаг’тину бывших бг’атьев Вачовски? – проявил неожиданную осведомленность Ленин.
– Ну, не в буквальном смысле, Владимир Ильич, – поспешил успокоить Ганди. – Вряд ли человечество поработят высокоразвитые шланги с проводами и все люди превратятся в эффективных менеджеров с лицами без мимических морщин.
– Тогда получается, что они как бы поедут в автомобиле, из которого сами же убг’али подушки безопасности, – на лице Ленина отразилась крайняя степень озабоченности.
– Подушки для безопасного секса, гы!
– Джон, это обг’аз. Кх оме того, подушки безопасности можно тг’актовать как молитвы пг’едков. Молитвы бабушек и дедушек облегчают будущую жизнь внуков и пг’авнуков, – раскрыл значение метафоры Ленин.
Все посмотрели на него с изумлением, уж больно непривычно было услышать такое от вождя мировой революции, хоть и бесплотного.
– Да, напог’тачил я с г’еволюцией. – Ленин в сердцах развернул кепку задом наперед. – Но хотел ведь как лучше. Раскаиваюсь.
– Ишь, раскаивается он. Да они до сих пор с названием твоей заварухи. определиться не могут. А еще шляпу надел, – проворчал Джон.
– Куда вас понесло? – вознегодовал я. – Мы мою волю обсуждаем, а не заваруху.
– Так в твоей воле тоже заваруха, как и в мозгах, – припечатал Леннон.
После этой вопиющей грубости лица поблекли и через секунду пропали.
Тоже мне, друзья. Вместо помощи оскорбления. Асами советовали видеть в других хорошее. Что, если разобраться, в отце и сыне хорошего? С внутренней свободой у них, по-моему, полный облом, хотя они наверняка так не считают. А в остальном… Ну мастер Жора на все руки, всю электропроводку на даче сам сделал, пол в зале поменял, любит работать с деревом, выпиливать, выстругивать. Балясины к лестнице на второй этаж – загляденье. Ну природу любит: «смотри, Шур, какая красивая птица», «на рыбалке сижу – тишина, ни травинки не шелохнется, вода – зеркало, вдруг вижу – бобр! Толстый, вперевалку, близко-близко от меня, наверное, принял за бревно!» Огородом любит заниматься, семена заранее покупает, за садом ухаживает, опрыскивает. Может, его призвание жить за городом? Может, тогда бы он свои мечты воплощал, а не присваивал чужие? А Митино призвание в чем? Снимки он реально классные делает, стать бы ему главой семьи, и аля-улю. Все у него для этого есть: любовь, верность, ответственность – сплошь положительные качества. Только как ими пользоваться? И отец, и сын не пьяницы, не курильщики, не дураки. Хотя как сказать – не дураки… Вот у меня ум – основное положительное качество. А мыслесущности обзываются: «тупица», «в мозгах и воле заваруха». Не ценят. И эти не ценят: «Барсик, какой же ты бестолковый». Да еще этот, «дурашка», «мордашка». Возомнили о себе все.
Завтра на дачу, вроде погода устаканилась, запасусь праной.
8–9 сентября, глубокая ночь
Летом разрывался между Москвой и Белыми Омутами, томясь жаждой творчества и лишь изредка припадая к живительному источнику, бьющему из хозяйского ноута. В этот раз Жора взял комп с собой, имея намерение обсудить с Валерой какие-то срочные дела по скайпу.
Приехали не так давно, что-то закопались, да и дороги забиты. Неделю прогнозируют хорошую, Жора вернется в город воскресным утром, чтобы не торчать в пробках, а мы с Шурой весь срок пробудем в раю.
Дорога в эдем пересекает Москву, первую любовь и единственную родину хозяев. Однако им трудно сохранять возвышенное чувство в мегаполисе, который этому не способствует, меняясь с такой калейдоскопической быстротой, что коренные москвичи, да еще бог знает в каком колене, теряются. Хозяйка особенно переживает и хватается за щеку, как будто внутри ноет зуб. Нет улицы, где стоял ее детский сад, и самого сада тоже, нет старинного дома на Тишинке, нет скверика, куда молодые студенты убегали с занятий на свиданку, нет кинотеатра, где юные Шура с Жорой сидели, прижавшись, на последнем сеансе, нет, нет, нет. На месте исчезнувших артефактов новые, наверняка более удобные и, на чей-то вкус, красивые объекты, но чужие. Мы чужие на этом празднике жизни, цитирует хозяйка великого комбинатора. Мне понятно это состояние – коты привыкают к месту и ненавидят перемены. Но дикие коты тиграми защищают свою территорию, а вытесненные агрессивными варягами москвичи по большей части сопротивляться не способны. То ли кишка тонка, то ли вырождение вида. Варягам тоже не сладко, поскольку они должны все время подтверждать свое право обладания новой враждебной территорией и готовы молниеносно растерзать того, кто в этом праве усомнится. Поэтому они не любят Москву, а любят свою малую родину, где прошло их детство, где им было спокойно и где с тех пор мало что изменилось. Так и маются все, прежние и новые, в городе нелюбви. Жесть.
Заканчивается Тверская, которую хозяева, путаясь, именуют улицей Горького, прямо красавец Кремль, направо Манеж, слева апофеоз современного градостроительства – гостиница «Москва». Щелк… Это ж надо умудриться сломать домище, которому бы еще сто лет стоять, и построить на его месте точно такой же. Будь у меня шляпа, я бы снял ее в восхищении перед талантом людей, виртуозно направивших в русло собственного кармана государственные финансовые потоки. В детские годы я наблюдал из машины за пошивом одежд для голого короля, а когда триумфатор был явлен народу с телеэкрана, замер в ожидании едких домашних комментариев. Хозяйка, поджав губы, покачала головой, хозяин, вперив взгляд в экран, поиграл желваками, оба не проронили ни звука. Наверное, если долгое время получаешь по мозгам, на это тоже вырабатывается иммунитет.
Из Москвы выскакиваем на Рязанку – понеслась птица тройка. Подмосковье замелькало, можно поспать.
Белые Омуты последняя остановка на пути хозяев, исколесивших Подмосковье с целью приобретения пристанища к пенсии. Предпоследний вариант мы осмотрели вместе, потому что меня, тогда несмышленыша с уязвимой нервной системой, побоялись оставить дома одного. Щелк; давнее видео.
Дорога вела на север, до пункта назначения я проспал в машине, а когда очнулся на руках хозяйки, надо мной было хмурое серое небо, передо мной такого же цвета лицо риелтора, сбоку и чуть поодаль неопрятно одетая широкая женщина средних лет, владелица недвижимости. У риелтора бегали глазки, у владелицы туда-сюда сновали коротенькие ножки, за которыми, казалось, не поспевало массивное тело. Перед осмотром я в первый раз в жизни оказался на сырой земле, где, не снеся восхищенья, описался. После несдержанного отправления естественной надобности и обратного вознесения на руки состоялся вояж к объекту, явившему собой, условно говоря, хибару, выставленную на торги за немереные деньги.
– Вот у вас в объявлении написано «крепкий двухэтажный дом с коммуникациями», а где все это? – спокойным баритоном, поднаторев на предыдущих просмотрах, спросил хозяин.
– Ну да, – так же спокойно, на полтона выше, отведя глаза в сторону, ответил риелтор, – второй этаж не готов, но помещение-то есть, вы можете сделать.
– А коммуникации?
– А что коммуникации? – включилась владелица впереди хозяина, обернувшегося на контральто. – Свет есть, во дворе, вон, видите, колодец, можно завести в дом воду.
– А газ? Написано магистральный.
– Разве? Газ баллонный. Но скоро потянут магистральный.
Хозяин окинул взглядом представителей продающей стороны, дом, участок, улыбнулся и направился к своему автомобилю. Заподозрив, что мошна с деньгами сейчас уедет, а хибара с выкопанной рядом огромной ямой, названной местом для бассейна, который можно сделать, останутся, глазки и ножки кинулись в погоню.
– Подождите! Мы можем немного уступить!
– Немного? – придав меццо-сопрано наивность, обернулась со мной на руках хозяйка, раззадоренная наглостью и скупостью. – Сколько же вы хотите за наши возможности сделать из вашей недвижимости то, что написано в объявлении?
Владелица назвала окончательную сумму, однако, увидев вскинутые брови хозяйки, расправила плечи и повысила регистр:
– А вы что хотите с вашими-то деньгами?
Хозяева продолжили движение к машине.
– Но я не могу меньше, тогда только на комнату в Москве хватит, – догнал их последний крик отчаяния.
Засыпая перед обратной дорогой, я уложил в памяти реплики хозяина: «Сколько же еще бензина жечь и ботинок стаптывать? Перед этим, помнишь, про документы пургу гнали, а еще перед этим недострой пытались всучить, хотя в объяве все было чики-поки. Одна надежда на невидимую руку рынка».
Рука не подвела и указала после страшных пожаров на юг, в Белые Омуты, куда меня, уже подросшего, на просмотр не взяли. Вечером я, вглядываясь в счастливые лица, вслушивался в довольный голос хозяйки, рассказывающей сыну по телефону про голубое небо, просторный дом и сухонькую старушку из Коломны, вынужденную по семейным обстоятельствам продавать любимую дачу и показавшую ее без всякого риелтора. Ударили но рукам, оформили сделку, затеяли ремонт, перевезли деревянный антиквариат, докупили новое из чего-то прессованного, угнездились в конце концов.
В который уже раз просыпаюсь аккурат при подъезде к Белым Омутам. Щелк: современное видео.
Речка, лес, обглоданный пожаром. Сосед Серега помнит, как замогильно выло пламя в соснах, а глаза и ноздри разъедал дым, как хватали впопыхах всякую ерунду, готовясь к отступлению, как полностью сгорели две соседние деревни, как вышли крестным ходом старухи и три священника из трех храмов, и ветер развернул огонь.
А ведь звонили по веем инстанциям, били во все колокола, когда пожар подобрался так близко, что начали задыхаться. Чудо спасло.
Въезжаем на главную улицу, обрамленную деревянными одноэтажными домами с резными наличниками и маленькими домиками на крышах, об одном окошке, тоже с резным наличничком и резными колонками по бокам. Прилетают ли к заныкавшимся там домовятам Карлсоны? Мне не суждено узнать. Среди строений много ветхих, ноте, за которыми следят, веселые и разноцветные: наличники на окнах и маленькие домики на крышах красят одной краской, а сам дом другой. Но исчезает красота, обивается сайдингом, обкладывается кирпичом, меняющие облик крыши лишают домовят крова, старина неумолимо съедается временем. Ехать не тряско, после пожара правительство, видимо, чувствуя неловкость за допущенную оплошность, привлекло олигархов, и те поспособствовали асфальтированию дорог, а также строительству дома культуры и нового жилья для соседских погорельцев. Почта, церковь, стадион, несколько пятиэтажек, рыночная площадь, поссовет, поворот, еще, ура.
