355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Симона де Бовуар » Все люди смертны » Текст книги (страница 10)
Все люди смертны
  • Текст добавлен: 28 сентября 2016, 22:41

Текст книги "Все люди смертны"


Автор книги: Симона де Бовуар



сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

Часть вторая

На пыльных набережных Арно немецкие солдаты отбивали тяжелый шаг, они были на голову выше идущих рядом пизанцев; в старом дворце Медичи гулко звенели их сапоги со шпорами. Мне пришлось долго дожидаться приема: я не привык ждать. Потом офицер стражи ввел меня в кабинет, где восседал император. На уши и курносый нос ниспадали пряди жестких светлых волос. Ему было около сорока. Любезным жестом он пригласил меня сесть. Стражу он отпустил, и мы остались одни.

– Мне часто хотелось познакомиться с вами, граф Фоска, – произнес он, с любопытством разглядывая меня. – Скажите, то, что рассказывают о вас, правда?

– Правда то, – ответил я, – что до сего дня Господь позволяет мне побеждать старость и смерть.

– Габсбурги тоже бессмертны, – с гордостью заметил он.

– Да, – сказал я. – И поэтому им предстоит владеть миром. Только весь мир является мерой вечности.

Он улыбнулся:

– Мир необъятен.

– Вечность бесконечна.

Он с лукавым и недоверчивым видом молча вглядывался в мое лицо.

– О чем вы хотели просить меня?

– Я прибыл, чтобы отдать вам Кармону.

Он рассмеялся. Я увидел его белые зубы.

– Боюсь, что этот дар мне дорого обойдется.

– Это ничего вам не будет стоить. Я правлю Кармоной вот уже два века, и я устал. Я хочу лишь, чтобы вы разрешили мне разделить вашу судьбу.

– И вы ничего не требуете взамен?

– Что может мне дать человек, пусть даже он император? – отвечал я.

Максимилиан выглядел таким озадаченным, что мне стало жаль его.

– Италии вскоре суждено стать добычей короля Франции или же вашей добычей; меня интересует не она, а весь мир. Мне хочется, чтобы его держали одни руки, только тогда станет возможно улучшить его.

– Но почему вы намереваетесь помочь мне держать его в руках?

– Какая разница?! – воскликнул я. – Разве вы сражаетесь не ради вашего сына? Не ради внука, который еще не появился на свет, не ради его детей, которых вы никогда не увидите?!

– Речь идет о моем потомстве, – сказал он.

– Я о том и говорю.

Он размышлял с детски печальным видом.

– Когда я передам вам свои замки и крепости, у вас не будет более препятствий для захвата Флоренции. Завоюете Флоренцию, и Италия ваша.

– Италия моя… – мечтательно произнес он.

Озабоченность покинула его лицо, какое-то время он молча улыбался, потом произнес:

– Я не платил своим людям уже больше месяца.

– Сколько вам нужно?

– Двадцать тысяч флоринов.

– Кармона богата.

– Двадцать тысяч в месяц.

– Кармона очень богата.

Через три дня Максимилиан вошел в Кармону. Мраморный геральдический щит с золотой лилией, водруженный посреди города в честь Карла Восьмого, был сбит, чтобы освободить место для императорского герба; и народ, который четыре года назад бурно приветствовал короля Франции, в той же манере приветствовал императорские войска. Женщины бросали им цветы.

Неделя протекла в турнирах и празднествах, во время которых Максимилиан поглощал громадные блюда из мяса, сдобренного специями, и осушал большие кувшины вина. Вечером, когда мы вышли из-за стола после трехчасовой трапезы, я спросил у него:

– А когда мы двинемся на Флоренцию?

– Ах, Флоренция… – сказал он. Глаза императора покраснели и помутнели; заметив, что я разглядываю его, он величественно добавил: – Нужды империи призывают меня в Германию.

Я почтительно склонился:

– Когда вы отправляетесь?

Его решение было мгновенным:

– Завтра утром.

– Я еду с вами, – сказал я.

Я смотрел, как он удаляется величественной и вместе с тем нетвердой поступью. Вряд ли стоило многого ждать от этого императора; за неделю я смог оценить его: невежественный, взбалмошный, алчный, лишенный честолюбия и упорства. Однако требовалось изыскать возможность влиять на него; и у него был сын, характер которого, возможно, более соответствовал моим упованиям. Я решил последовать за ним. Я вышел из дворца. Стояла лунная ночь; с равнины, где расположились орды Максимилиана, доносилось хриплое пение: двести лет назад там, среди серых олив, стояли красные шатры генуэзцев, а я держал ворота на замке. Миновав кладбище, где покоились Катерина и Антонио, я присел на ступеньки собора, а затем обошел укрепления. Чудо свершилось: я ощущал, что вкус жизни переменился, Кармона для меня предстала в новом свете – это был чужой город.

Утром, пройдя потайным ходом, я посмотрел на ощетинившуюся башнями скалу, что так долго была для меня сердцем земли; всего лишь мелкая частица империи, а земля отныне имела лишь одно сердце – мое. Я был брошен в этот мир нагим: человек ниоткуда. Небо над головой теперь было не крышей, а бесконечной дорогой.

Мы скакали днем и ночью. Небо бледнело, воздух становился прохладным, стволы деревьев – не такими черными, земля – не такой красной. На горизонте появились горы; в деревнях дома под деревянными крышами были расписаны цветами и птицами. Мы вдыхали незнакомые запахи. Максимилиан охотно беседовал со мной. Короли из католических стран предлагали ему двойной брачный союз, который бы объединил его сына Филиппа с принцессой Хуаной и его дочь Маргариту с инфантом доном Хуаном. Максимилиан колебался, я настоятельно советовал ему согласиться. Это была Испания с ее каравеллами, Испания, державшая ключи от мира.

– Но Филипп никогда не сможет править Испанией, – с сожалением произнес Максимилиан. – Дон Хуан молод и силен.

– Бывает, что умирают и молодые люди, полные сил.

Мы неспешно продвигались по крутому спуску, пахло зеленой травой и соснами.

– Королева Португалии – это старшая сестра Хуаны, – заметил Максимилиан, – и у нее есть сын.

– И они тоже могут умереть, если Господь покровительствует Габсбургам.

Глаза Максимилиана блеснули.

– А Господь покровительствует Габсбургам! – сказал он.

Инфант скончался через полгода после свадьбы, а вскоре таинственная хворь унесла королеву Португалии и маленького дона Мигеля. Когда испанская принцесса Хуана родила сына, ничто не препятствовало этому мальчику занять испанский трон. Я склонился над колыбелью, где попискивал хилый новорожденный – наследник испанского, голландского, австрийского и бургундского трона, а также богатых итальянских земель. Младенец в своих кружевных пеленках пах кислым молоком, точно так же как все прочие новорожденные, и мне достаточно было сжать руку, чтобы раздавить его головку.

– Мы сделаем этого ребенка императором, – заявил я.

По беззаботному лицу Максимилиана пробежала тень.

– Но как? – спросил он. – Денег у меня нет.

– Мы придумаем как.

– Вы можете придумать это прямо сейчас?

– Еще слишком рано.

Он недоуменно и разочарованно взглянул на меня:

– Вы последуете со мной в Италию?

– Нет.

– Почему? Вы не верите в мою звезду?

– Слава вашей династии мне еще более дорога, чем ваша личная слава, – ответил я. – С вашего позволения, я останусь здесь и возьму на себя заботы о ребенке.

– Оставайтесь, – сказал он.

Взглянув на новорожденного, Максимилиан улыбнулся:

– Воспитайте его так, чтобы он не походил на своего деда.

Так я остался во дворце Малина, а Максимилиан устремился в бесплодную скачку по Италии, терпя поражение в стычках со швейцарцами. Я завоевал его доверие, он весьма ценил мои советы, но толку от этого не было, так как он им не следовал. Я решил, что ждать от него нечего. Сын его Филипп меня недолюбливал. Впрочем, он не мог похвастаться крепким здоровьем, и вряд ли когда-либо ему суждено было взойти на трон. Что касается принцессы Хуаны, то она выказывала признаки сумасбродства, что беспокоило ее окружение. Все надежды я возлагал на этого ребенка, за первыми шагами и словами которого я следил с тревогой. Он тоже отличался хрупкостью, случалось, что нервные припадки повергали его наземь. Только мне удавалось его успокоить. Я постоянно находился рядом с ним, он привык повиноваться одному движению моей нахмуренной брови. Но я с тревогой вопрошал себя: проживет ли он достаточно долго? Каким он вырастет? В случае если он умрет или возненавидит меня, вероятно, мне придется на столетия отречься от своей великой мечты.

Шли годы. Филипп скончался, Хуану, которая, похоже, совсем повредилась в уме, заточили в замок Тордесильяс. А Карл жил, он рос. День ото дня мои замыслы становились все менее утопическими; день ото дня, прогуливаясь по улицам туманного Малина, я все более уверенно воображал себе будущее. Я полюбил этот тихий печальный город. Когда я проходил по его улицам, кружевницы, склонившиеся над своими коклюшками возле окон с мелкими квадратиками стекол, провожали меня взглядом, но никто не подозревал о моей тайне, никто не знал меня; я отпустил бороду и, глядясь в зеркало, порой не узнавал себя. Я часто выходил за крепостные стены, устраивался на берегу канала, разглядывал застывшие отражения на недвижной воде и мечтал. Мыслители этой эпохи утверждали, что настал момент, когда люди смогут открыть тайны природы и восторжествовать над ней, и тогда они добьются счастья. Я думал: это будет делом моей жизни, надо, чтобы в один прекрасный день я держал в своих руках всю вселенную, и тогда никакая сила не будет растрачена втуне, никакое богатство не пропадет; я покончу с различиями, из-за которых противостоят друг другу народы, покончу с беспорядком и несправедливостью. Я стану управлять миром так же рачительно, как некогда распоряжался закромами Кармоны. В нем не будет места людским прихотям или игре случая. На земле будет править разум – мой разум. С наступлением сумерек я не торопясь возвращался во дворец; на углах улиц уже зажигались первые масляные фонари; из кабаков доносились голоса, смех, стук сталкиваемых пивных кружек; под серым небом, среди людей, говоривших на чужом языке, никому не известный, забытый даже самим Максимилианом, я казался себе только что появившимся на свет божий.

Я склонился над кушеткой, на которой лежал Карл. Его дед Фердинанд умер, и несколько месяцев спустя Карл был коронован на испанский трон. Но его подданные не скрывали приверженности к его младшему брату, который родился и вырос среди них.

– Сир, вы не можете долее откладывать вашу поездку, – сказал я. – Это означает потерю короны.

Он не ответил. Он был серьезно болен. Врачи утверждали, что его жизнь в опасности.

– Партия сторонников вашего брата могущественна. Нам нужно действовать быстро.

Я в нетерпении разглядывал высокого бледного подростка, он слушал меня, приоткрыв рот, с бесстрастным видом; глаза под нависшими веками казались мертвыми, нижняя губа отвисла.

– Вам страшно? – спросил я.

Губы наконец разомкнулись.

– Да, – ответил он. – Мне страшно.

Он говорил искренне и серьезно, и я смутился.

– Отец мой умер в Испании, – выговорил он. – И врачи говорят, что тамошний климат может быть опасен для меня.

– Король не должен отступать перед опасностью.

Он медленно, слегка заикаясь, произнес:

– Брат мой будет очень славным королем.

Я задержался с ответом, обдумывая услышанное. Если Карл умрет, еще ничего не потеряно: его брат пока достаточно юн, чтобы превратиться в послушное орудие в моих руках, но если эрцгерцог выживет и утратит Испанию, тогда мир развалится на части и мои планы рухнут.

– Бог избрал именно вас, – подчеркнул я. – Я часто повторял, чего именно Он ждет от вас: чтобы раздробленный на части мир сделался единым, как в день, когда Он сотворил его. Если вы уступите Испанию Фердинанду, то упрочите раздирающие землю противоречия.

Он поджал губы; на лбу его выступили капли пота.

– Я могу уступить ему все.

Я рассматривал его. Он был хилым и туго соображал, но я мог сыграть даже на его слабости; Фердинанда я не знал.

– Нет, – произнес я. – Ваш брат испанец. Он будет печься лишь об испанских интересах. Вы единственный, кто сможет исполнить порученную вам Господом миссию: именно вам надлежит спасти мир. Ваше здоровье и благополучие в расчет не идут.

Я попал в цель. Он сделался еще бледнее.

– Спасение мира, – повторил он. – Это слишком. Я не смогу.

– Вы совершите это с Божьей помощью.

Он обхватил голову руками, и я оставил его молиться в тишине. Это был ребенок; он любил скачки в чистом поле, турниры, музыку; и он предчувствовал, какое тяжелое бремя я собираюсь возложить на его плечи.

Помолившись, он сказал:

– Да свершится воля Божья!

Несколько дней спустя Карл со своим двором расположился среди дюн. Долгие недели флот из сорока парусников, выстроившихся в порту Флесинга, ждал попутного ветра; едва он поднялся, мы двинулись в Испанию. Облокотившись на леер, я день за днем наблюдал за восходом и закатом солнца. Я не просто плыл в Испанию. Там, по ту сторону горизонта, были леса, населенные разноцветными попугаями и голубями, чьи желудки были наполнены цветами. Там были вулканы, извергающие потоки кипящего золота, а в прериях скакали всадники в одеждах из перьев. Король Испании был властелином этих диких райских угодий. Я думал: однажды наступит день, когда я высажусь на том берегу и увижу все собственными глазами. И я переделаю эти земли как захочу.

19 сентября флот установился в виду Астурии. Берег был пуст; на склоне горы я заметил длинный караван: дети, женщины, старики шли вслед за мулами, нагруженными тюками; похоже, люди спасались бегством. Вдруг из-за кустов раздался залп. Придворные дамы принялись кричать, а матросы выхватили ружья. Лицо Карла оставалось бесстрастным; он молча смотрел на эту землю, это было его владение; его не удивил суровый прием: он прибыл сюда не в поисках счастья. Мушкеты была перезаряжены; я как можно громче закричал:

– Испанцы, это ваш король!

Вся команда вторила этому крику; в прибрежных кустах я заметил движение: к нам ползком приближался человек. Он явно узнал среди развевавшихся королевских знамен кастильский герб, поскольку он выпрямился и, потрясая ружьем, крикнул: «Да здравствует дон Карлос!» Позже нам сказали, что при виде стольких кораблей люди решили, что это нападение варваров.

Мы достигли Вилласкьозы. К нашему прибытию не были готовы, и многим синьорам и даже дамам пришлось спать на соломе. Утром мы вновь двинулись в путь. Король скакал на лошадке, которую раздобыл для него английский посол; рядом ехала его сестра Элеонора. Дамы из ее свиты погрузились в телеги, запряженные волами. Многие дворяне шли пешком. Мы с трудом продвигались по каменистой дороге под безжалостным синим небом. Ни на перекрестках дорог, ни в полях, ни на дорогах не было ни души: край был опустошен эпидемией; населению возбранялось перемещаться. Между тем Карл, казалось, не замечал жестоко палящего солнца и суровости пейзажа; он не выказывал никаких признаков нетерпения или меланхолии. Казалось, что в противовес предсказаниям врачей испанский климат укрепил его здоровье. Возможно, удивление оттого, что он все еще жив, добавило его глазам блеска, которого я до сих пор у него не замечал. В день торжественного въезда в Вальядолид он улыбался.

– Мне хорошо в этих краях, – сказал он.

Он словно расцвел за несколько недель: с радостью принимал участие в празднествах и турнирах, нередко смеялся вместе со сверстниками. Я с удовлетворением говорил себе: ну вот, он жив, он король! Первый этап преодолен! Узнав о смерти Максимилиана, я поспешил в Германию. Теперь предстояло подумать об империи.

В последние годы своего правления Максимилиан щедро расточал выборщикам деньги и обещания: он считал, что пять голосов ему обеспечено. Но на следующий день после его кончины, несмотря на розданные им шестьсот тысяч флоринов, выборщики сочли, что торги можно открыть снова. Французский король Франциск Первый вновь вступил в борьбу, предполагая в случае необходимости потратить на приобретение империи три миллиона. Карл был беден, но там, за морями, ему принадлежали золотые прииски, серебряные рудники, плодородные земли. Я отправился к антверпенским банкирам и убедил их подписать переводные векселя под залог наших заморских богатств. Потом я поехал в Аугсбург. Я получил от Фуггеров векселя, которые следовало погасить после выборов, и тотчас разослал к выборщикам гонцов с дарами, потом лично посетил всех по очереди; я побывал в Кёльне, Трире, Майнце. Посланцы Франциска и английского короля Генриха то и дело прибывали с новыми дарами, а выборщики бесстрастно заносили их в реестр. Франциск платил звонкими экю; выборщики из Бранденбурга и Трира, эрцгерцог Кёльнский начали заглатывать наживку. И тут я узнал, что Франциск преподнес эрцгерцогу Майнцскому сто двадцать тысяч флоринов и должность германского легата; в тот же вечер я отправился на встречу с Францем фон Зикингеном, командовавшим армией мощной швабской лиги; я скакал без передышки; время, еще недавно недвижное в глубине синих песочных часов, низвергалось в бездну под копытами моего коня.

Франц фон Зикинген ненавидел Францию. С двадцатитысячной армией и четырьмя тысячами конницы мы двигались на Хёхст, в нескольких лье от Франкфурта, тогда как прочие войска угрожали Палатинату. Напуганные выборщики принесли обычные клятвы, заявляя, что их помыслы чисты, а руки незапятнанны, и Карл был избран, что в целом обошлось в восемьсот пятьдесят две тысячи флоринов.

Стоял прекрасный осенний день, когда Карл въехал в Экс-ла-Шапель. Выборщики вышли ему навстречу; он принял их присягу молча, с непокрытой головой; затем процессия двинулась в ворота старого города. Первыми шли знаменосцы, затем графы, сеньоры, городские советники Экса с белыми жезлами, двор с пажами и герольдами, все бросали деньги в толпу; затем в окружении алебардщиков шли высокие персоны: испанские гранды, кавалеры ордена Золотого руна, принцы и принцы-выборщики. Маршал Паппенгейм, несший имперский меч, в парче и доспехах, вышагивал впереди короля.

23 октября 1519 года состоялась церемония в старом соборе Карла Великого. Архиепископ Кёльнский торжественно провозгласил, обращаясь к присутствующим: «Хотите ли вы, следуя апостольскому слову, покориться этому принцу и сеньору?» – и народ радостно воскликнул: «Да будет так! Да будет так!» И тогда на голову Карла архиепископ возложил корону; Карл поднялся на трон Карла Великого и принял дань почтения от рыцарей, а своды собора огласились звуками «Te Deum».

– Это вам я обязан империей! – взволнованно произнес Карл, когда мы остались наедине в его кабинете.

– Вы обязаны этим Господу, – ответил я. – Он создал меня затем, чтобы служить вам.

Я открыл ему мою тайну; это его не очень удивило, он был слишком добрым христианином, чтобы дивиться какому бы то ни было чуду; в его почтительном отношении ко мне более не было смиренной покорности, присущей ему в детстве, он уважал меня как человека, отмеченного Господом.

– То, что он сделал, послав вас ко мне, – это великая милость, – заявил он. – Вы ведь поможете мне стать достойным этой милости?

– Я помогу вам, – ответил я.

Глаза его блестели. С того момента, когда архиепископ возложил на его голову священную корону, лицо его обрело твердость, взгляд оживился.

– Мне предстоят великие дела! – пылко воскликнул он.

– Вы совершите их, – заверил я.

Я знал, что он мечтает о воскрешении Священной Римской империи, но я-то хотел сосредоточить в его руках всю обитаемую вселенную. Кортес покорял для нас обе Америки, вскоре в Испанию должно было потечь золото, что позволит нам поставить под ружье несметные войска. Единожды объединив германские государства, мы подчиним Италию, Францию.

– Настанет день, когда вся обитаемая вселенная будет принадлежать вам! – воскликнул я.

Карл с испугом взглянул на меня:

– Раньше никто из людей не обладал вселенной.

– Тогда еще не настал момент.

Он замолчал и внезапно улыбнулся. Через стены кабинета донеслось пение виолы.

– Вы не пойдете слушать музыку?

– Через минуту, – откликнулся я.

Он поднялся со словами:

– Это будет прекрасный концерт. Вы должны прийти.

Карл вышел. Он был юн, и он был императором, Господь распростер над ним свою благодетельную сень, и радости мира смешивались в его сердце с его собственной радостью: он мог мирно предаться нежной мелодии виол. Что касается меня, то грудь моя полнилась слишком мощным волнением: я был не в состоянии ничего слышать, кроме этого торжествующего гласа, что никогда еще не раздавался в ушах человека; это был мой собственный голос, и он говорил мне: вот теперь вселенная навсегда принадлежит мне, мне одному; это мое владение, и никто не может поделить его со мной. Карлу предстоит править несколько лет, а передо мной простирается вечность. Я подошел к окну. Я смотрел на звездное небо, на пересекающий его Млечный Путь. Мириады звезд. А у меня под ногами только земля – моя земля. Круглая, отливающая синим, желтым, зеленым, она плыла в эфире: я видел ее. Корабли бороздили моря, дороги прорезали континенты, а я одним движением руки уничтожал непроходимые леса, осушал болота, изменял течение рек; почву покрывали поля и пастбища, на скрещениях дорог вырастали города. Самые жалкие ткачи селились в высоких светлых домах; закрома были полны пшеницы; люди богаты, сильны и прекрасны, все счастливы. Я смогу вернуть земной рай, думал я.

Карл нежно ласкал плащ из радужных перьев. Он любил богатые ткани, драгоценные металлы; когда матросы открыли сундук и выставили на пол большие вазы из алебастра, наполненные бирюзой и аметистами, он не мог отвести глаз.

– Какие богатства! – взволнованно воскликнул он.

Он смотрел на золотые монеты и груды золотых слитков на дне сундука, но я понимал, что он говорит не об этих богатствах, – за серыми стенами брюссельского дворца он видел струю расплавленного золота, взметнувшуюся в небесную синь, он видел, как по склонам вулкана стекают кипящие потоки эмалевой лавы, видел улицы, вымощенные сверкающими металлическими плитами, и сады, где стоят деревья из чистого золота. Я улыбнулся. Сквозь сияние тысячи маленьких солнц я тоже видел, как груженные слитками галеоны выстраиваются на рейде Сан-Лукара и мы щедро осыпаем старый континент дождем сверкающих конфетти…

Я произнес:

– Как можете вы сомневаться?

– У этих людей есть душа, – ответил Карл, выпуская из рук переливчатую ткань.

Он принялся медленно расхаживать по длинной галерее, сунув в карман камзола письмо, которое доставил ему капитан с потрескавшимися губами, – письмо от Кортеса. В прошлом году в день Святой пятницы Кортес высадился на пустынном побережье и основал там город, которому дал название Веракрус. Чтобы помешать своим людям вернуться назад, в Испанию, он велел затопить все свои каравеллы, кроме одной, нагруженной сокровищами императора ацтеков Монтесумы, которую он отправил к Карлу. Он просил защитить его от интриг губернатора Веласкеса, пытавшегося запретить ему снарядить экспедицию. И Карл колебался.

Я в нетерпении смотрел на него. Письма доминиканских монахов с «Исландии», донесения отца Лас Касаса посеяли в его душе беспокойство; мы узнали, что, несмотря на законы, индейцев продолжали клеймить как рабов, их били и уничтожали; слишком слабые, чтобы исполнять порученные им работы, они умирали тысячами. Меня же не заботила участь этих дикарей, отупленных дурацкими суевериями.

– Направьте туда верных людей, чтобы следили за исполнением законов.

– Но кто может быть верным на столь дальнем расстоянии?

Карл вновь принялся расхаживать вдоль стола, загроможденного хрустальными кубками, яшмовыми ожерельями и золотыми статуэтками.

– Святые Отцы преувеличивают. Они всегда преувеличивают, – заметил я.

– Достаточно, чтобы хоть один из тех фактов, о которых они говорят, оказался верным…

– У африканских негров нет души, – осторожно сказал я.

– Лекарство кажется мне столь же ужасным, как и сама болезнь, – ответил император.

Он более не глядел на соблазнительные слитки, он вообще ни на что не глядел. На его лице вновь было то же сонное и нерешительное выражение, что в отрочестве.

– Итак, что вы хотите предпринять? – спросил я.

– Не знаю.

– Вы откажетесь от империи, вымощенной золотом?

Я запустил руку в сундук, золотые монеты струились у меня между пальцами. Карл глухо повторил:

– Я не знаю.

Он выглядел таким юным и несчастным.

– Вы не имеете права, – настаивал я. – Господь создал эти богатства, с тем чтобы они служили людям. Там есть плодородные земли, кои никогда не будут разработаны, если мы не отнимем их у индейцев. Подумайте о нищете ваших поданных: когда золото двух Америк хлынет в ваши порты, к ним придет процветание. Из жалости к этим дикарям вы готовы приговорить германских крестьян к голодной смерти?

Он ничего не ответил. Ему еще никогда в жизни не доводилось принимать такого серьезного решения. Я-то знал, как коротка и незначительна человеческая жизнь; как бы то ни было, через сто лет никто из этих несчастных, о которых так печется Карл, уже не вспомнит о своих страданиях: для меня все они были уже мертвы. Но он не мог так легко согласиться лишить их жизни; их радости и страдания он мерил собственной меркой. Я решительно шагнул к нему:

– Неужели вы думаете, что в этом мире вам удастся творить добро, не сделав зла? Невозможно быть равно справедливым ко всем и сделать всех счастливыми. Если сердце ваше чересчур нежно, чтобы смириться с необходимыми жертвами, вам следует уйти в монастырь.

Губы его сжались. Из-под опущенных век сверкнул твердый, холодный взгляд. Он любил мир, любил роскошь и могущество.

– Мне хотелось бы править, не допуская никаких несправедливостей.

– Сможете ли вы править без войн и казней? Нужно хоть раз взглянуть на вещи прямо! – жестко отрезал я. – Так вы сэкономите немало времени. И у лучшего из правителей на совести всегда сотни смертей.

– Бывают справедливые войны и необходимые кары, – возразил он.

– В вашей власти оправдывать зло, причиненное некоторым людям, делом, кое вы вершите во имя всеобщего блага.

Я замолчал; я не мог посвятить его в свои мысли: жизнь, тысячи жизней значат не больше, чем полет мотылька-однодневки, тогда как дороги, города и каналы, которые мы выстроим, вечно пребудут на поверхности земли; ради вечности мы вырываем этот континент из мрака девственных лесов и нелепых суеверий. Его не заботило земное будущее, которого он не увидит воочию. Но я знал слова, способные пробудить отклик в его сердце.

– Мы причиним этим несчастным лишь земные страдания, – сказал я. – Но им, их детям и детям их детей мы принесем истину и вечное блаженство. Когда все языческие народы будут обращены и окажутся в лоне Церкви на веки веков, то разве вы во веки веков не будете оправданы в том, что оказали помощь Кортесу?

– Тогда по нашей вине умрут те, на ком смертный грех, – возразил Карл.

– Они так или иначе умрут идолопоклонниками и преступниками, – заметил я.

– Править нелегко, – признал Карл, опускаясь в кресло.

– Никогда не творите зла без пользы, – заявил я. – Господь не может требовать большего от императора. Ему прекрасно известно, что зло порой необходимо, кроме того, Он сам и сотворил его.

– Да, – признал он и, с тоской взглянув на меня, добавил: – Мне бы хотелось уверенности.

– Вы никогда не сможете испытывать уверенность, – сказал я, пожимая плечами.

Он тяжело вздохнул и некоторое время молча перебирал орденскую цепь.

– Ну ладно, – вымолвил он. – Ладно.

Карл резко встал и скрылся в молельне.

Весь город сошел с ума, думал я, выглядывая в окно.

Это началось накануне вечером, когда карета с витыми колонками и плотными кожаными занавесями въехала в город; навстречу ей высыпали тысячи крестьян, ремесленников, торговцев на конях или мулах; под звуки дудок и барабанов, под звон колоколов они добрались до северных ворот города. В таверне рыцарей иоаннитов было полно народу: мужчины, женщины, священники толпились в коридорах и на лестницах. Юнцы, дети и даже люди преклонного возраста вскарабкались на крыши. Когда монах сошел со своего кресла на колесах, его осадила вопящая толпа; женщины бросались на колени и целовали подол его покрытой грязью рясы. Весь день напролет до нас сквозь стены архиепископского дворца доносились их пение и крики. Неистовство продолжалось и субботней ночью. Ораторы, забравшись на бортик фонтана, на стол или на бочку, свидетельствовали о чудесах, совершенных Лютером; трубачи расхаживали по улицам. Из таверн доносились распеваемые с воодушевлением псалмы и звуки драки. Мне доводилось видеть городские празднества: кармонцы пели в дни побед – я понимал, почему они поют. Но что означали эти бессмысленные вопли?

– Что за карнавал! – воскликнул я, захлопывая окно.

Обернувшись, я увидел двоих мужчин, молча глядевших на меня. Они меня поджидали, и, несмотря на дружбу, которую я питал к ним, меня это разозлило.

– Этот человек вот-вот превратится в мученика или святого, – сказал Бальтус.

– Самое естественное следствие гонений, – заметил Пьер Морель.

– Вам прекрасно известно, что я тут совершенно ни при чем, – сказал я.

Когда Карл созвал выборный сейм в Вормсе, я думал, что мы сможем уладить вопрос об имперской конституции и заложить основы федерации, возглавляемой императором. Я был разочарован, когда он заупрямился, возражая против приговора Лютеру, и был особенно раздражен тем, что сейм отказался высказать свое мнение, не заслушав обвиняемого, и потребовал призвать его. Мы теряли драгоценное время.

– Какое впечатление произвел Лютер на императора? – спросил Бальтус.

– Он показался ему безобидным.

– Так и будет, если его не осудят.

– Знаю, – откликнулся я.

В эту минуту повсюду во дворце и в городе шли жаркие споры. Советники Карла разделились на два лагеря. Одни хотели, чтобы еретика выставили из империи, а его сторонников подвергли безжалостному преследованию. Другие призывали к терпимости; они, подобно мне, полагали, что распри церковников неинтересны и что мирская власть не должна брать чью-либо сторону в этих спорах о вере, деяниях и церковных таинствах; они также считали, что Лютер не столь опасен для империи, как папа, занятый обсуждением союза с Францией. Я был склонен согласиться с ними. Но в этот вечер их настойчивость вдруг встревожила меня. Неужто впрямь они с таким беспокойством ждали решения императора – в силу непредвзятости, свойственной разумным, свободным от суеверий людям? Я резко спросил:

– Отчего вы столь ревностно вступаетесь за него? Ему удалось убедить вас?

На миг они наконец смутились.

– Если Лютер будет приговорен, – ответил Пьер Морель, – то в Нидерландах, Австрии, Испании вновь запылают костры.

– Нельзя принудить человека отступиться от того, что он считает истиной, – подхватил Бальтус.

– Но что, если он ошибается? – спросил я.

– А кто вправе решать это?

Я в недоумении посмотрел на них. Они высказали не все, что было у них на уме. Теперь я был уверен: что-то привлекло их в рассуждениях Лютера, но что? Они слишком остерегались меня, чтобы довериться. А я хотел знать. Ночь напролет, пока под моими окнами бушевал праздник, я вновь изучал донесения Иоанна Экка, памфлеты Лютера. Я уже из чистого любопытства полистал его писания и не нашел там ничего разумного; я считал предрассудки римской курии столь же нелепыми, сколь и тот пыл, с коим этот монах пытался их ниспровергнуть. С ним самим я впервые столкнулся лишь сегодня после полудня; Иоанн Экк допрашивал его в присутствии депутатов сейма; Лютер говорил сбивчиво, утверждал, что ему требуется некоторое время, чтобы подготовить речь, и Карл весело бросил мне:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю