Текст книги "Поэт из 71г (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)

Дверь хлопнула.

Ректор остался один.

Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле.

– Искусство… – прошептал он в тишину кабинета. – Искусство выживать, Феофан Кузьмич. Самое главное из искусств.

В коридоре Аркадий семенил за отцом, пытаясь заглянуть ему в лицо.

– Папа, что делать? Неужели мы это так оставим? Они же теперь нам на голову сядут!

Феофан шел быстро, не глядя по сторонам. Его ярость трансформировалась в холодный расчет.

– Заткнись. Не истери.

– Но Комитет…

– Комитет не всесилен. И там есть разные башни. Разные мнения. Если Морозова взяли под опеку – значит, он им нужен. Пока. Но любой эксперимент может выйти из-под контроля.

Писатель остановился у мраморной лестницы.

– Мы не будем их давить административно. Это глупо, раз за ними стоит Лубянка. Мы сделаем иначе.

– Как?

– Мы дадим им то, чего они хотят. Славу. Много славы. А потом подождем, пока они оступятся. А они оступятся, Аркаша. Это рок-музыка. Там, где слава – там водка, бабы, длинный язык. Морозов наглый. Рано или поздно он скажет лишнее. Или сделает. И тогда никакой полковник его не спасет.

Феофан тяжело положил руку на плечо сына.

– Следи за ними. Но не мешай. Наоборот. Помогай. Пусть расслабятся. Пусть почувствуют вседозволенность.

– Помогать? – ужаснулся Аркадий.

– Именно. Дай человеку веревку, и он сам найдет ветку. Иди. И отзови заявление из милиции. Мы играем вдолгую.

Златоустов-старший начал спускаться по лестнице, величественный и опасный. Аркадий смотрел ему вслед. В его голове начала складываться новая картина мира.

Прямая атака провалилась. Начиналась осада.

А в подвале, который теперь был неприкосновенным, снова начинала звучать музыка. Музыка, ставшая государственной тайной.

Серебряный Бор встретил микроавтобус с музыкантами тишиной, пахнущей соснами и большими деньгами. Здесь, за высокими зелеными заборами, Москва заканчивалась и начинался особый мир – мир государственных дач, где коммунизм уже наступил для отдельно взятых семей.

Микроавтобус «Рафик», присланный заказчиками, мягко шуршал шинами по идеально ровному асфальту. Никаких ям, никаких луж. Вдоль дороги мелькали не привычные пятиэтажки, а двухэтажные особняки, скрытые в глубине участков.

– Куда мы едем, Севка? – Гриша Контрабас прилип носом к стеклу. – Это же заповедник. Тут министры живут. Нас расстреляют у первого же шлагбаума.

– Не расстреляют, – Макс сидел на переднем сиденье, глядя на дорогу. – У нас приглашение. День рождения. Юбиляр – студент МГИМО, папа – в МИДе. Им нужна музыка.

– Им Кобзон нужен, а не мы, – проворчал Толик, нервно теребя пуговицу на рубашке.

– Кобзон им надоел. Им хочется перца.

Шлагбаум поднялся автоматически, пропуская машину на территорию огромной дачи. Дом напоминал альпийское шале, чудом перенесенное в подмосковный лес. На лужайке перед домом уже горели фонарики, стояли столы с белыми скатертями, сновали официанты в бабочках.

Публика соответствовала антуражу. Парни в джинсах *Levi’s* и замшевых пиджаках, девушки в мини-юбках из ткани, которую в советских магазинах не продавали. В воздухе висел аромат дорогих сигарет *Kent* и *Salem*.

Машина затормозила у входа в гараж. К ним подошел молодой парень с длинными волосами, одетый в джинсовый комбинезон на голое тело.

– «Синкопа»? – лениво спросил он, жуя жвачку. – Я Алекс. Именинник.

– С днем рождения, – кивнул Макс, выходя из машины. – Где разгружаться?

– А не надо разгружаться. – Алекс махнул рукой в сторону открытых ворот гаража, переоборудованного в репетиционную базу. – У меня там всё есть. Отец из Штатов привез. Играйте на моем. Свое барахло оставьте в машине, не позорьтесь.

Гриша, кряхтя, вылез из «Рафика», зашел в гараж… и застыл соляным столбом.

Посреди просторного помещения стояла мечта.

Басовый стек *Ampeg*. Усилитель *Fender Twin Reverb*. Электроорган *Hammond*. А на стойках…

На стойках стояли настоящие, лоснящиеся лаком американские гитары. Белый *Fender Stratocaster*. Вишневый *Gibson ES-335*. И бас – *Rickenbacker*, такой же, как у Маккартни в поздние годы.

– Матерь божья… – прошептал Гриша, протягивая руку к басу, как к святыне. – Севка, ущипни меня. Я умер и попал в рай?

– Ты на работе, Гриша. – Макс подошел к Стратокастеру. Взял инструмент. Гриф лег в руку идеально. Никаких заусенцев, никаких кривых ладов. Инструмент пел сам, еще до подключения.

Толик обошел вокруг ударной установки *Ludwig* с прозрачным пластиком. Он боялся к ней прикоснуться.

– Это же Людвиг… Как у Ринго… – бормотал математик. – Акустические свойства акрила… Фантастика.

– Нравится? – усмехнулся Алекс, наблюдая за реакцией «бедных родственников». – Дарю на вечер. Только не поцарапайте.

– Что играть? – спросил Макс, подключая гитару. Звук из «Фендера» полился чистый, стеклянный, богатый обертонами. Никакого фона.

– Что хотите. Сказали, вы крутые. Лабайте фанк. Рок. Чтоб качало. Стариков здесь нет, все свои.

* * *

Через полчаса они начали.

Это было странное ощущение. Играть на фирменном аппарате оказалось настолько легко, что казалось, инструменты играют сами. Звук был плотным, упругим. Бас Гриши, пропущенный через *Ampeg*, бил в грудь мягким, но мощным кулаком. Барабаны Толика звучали четко, прорезая микс без усилий.

Они играли «Магистраль» в «Режиме Б». Потом перешли на каверы – *James Brown*, *Led Zeppelin*, *Creedence*.

Публика – золотая молодежь – сначала прислушивалась, потягивая виски со льдом, а потом завелась.

Они танцевали не так, как студенты в институте. Они танцевали вальяжно, со знанием дела. Они видели это в заграничных поездках. Для них этот звук не был откровением, он был атрибутом их сладкой жизни, к которому теперь добавилась живая доставка на дом.

Макс пел, выдавая свой фирменный хриплый драйв, но внутри него росло холодное отчуждение.

Он видел эти сытые, равнодушные лица. Они не слышали боли в голосе Дженис Джоплин, которую он копировал. Они потребляли. Для них «Синкопа» была просто еще одним блюдом в меню, между икрой и балыком.

«Придворные шуты, – вспомнил он слова Лебедева. – Экспортный вариант».

В разгар сета, во время гитарного соло, взгляд Макса скользнул по второму этажу дома. Там, на открытой террасе, стояла группа людей постарше. Мужчины в строгих костюмах, с бокалами в руках. Они наблюдали за весельем молодежи с отеческой снисходительностью.

И среди них Макс увидел Его.

Игорь Петрович Лебедев.

Куратор был без пиджака, в легкой тенниске, но все с тем же внимательным, цепким взглядом. Он стоял, опираясь на перила, и смотрел прямо на Макса.

Увидев, что его заметили, Лебедев едва заметно улыбнулся и чуть приподнял бокал, салютуя артисту.

«Я вижу тебя, – говорил этот жест. – Ты молодец. Ты отрабатываешь контракт. Мы довольны».

Макс почувствовал, как к горлу подкатил ком. Пальцы на грифе на секунду сбились, но он тут же выправил ноту бендом.

Вот она, его защита. Вот его «крыша». Он играет на дне рождения сына дипломата, а его куратор из КГБ смотрит сверху и кивает.

Это была золотая клетка. Уютная, с хорошим звуком, с дорогим алкоголем, но клетка.

И ключ от неё лежал в кармане у человека на балконе.

Лена, стоявшая за клавишами (да, там был и электроорган), заметила этот обмен взглядами. Она проследила за глазами Макса, увидела Лебедева.

На её лице отразилось недоумение. Она не знала этого человека. Но интуиция женщины и звукорежиссера подсказала ей: здесь что-то не так. Этот мужчина не был похож на «прогрессивного чиновника из Минкульта». В нем была власть другого рода.

* * *

Концерт закончился за полночь.

Гриша был пьян от счастья (и от украденной со стола бутылки коньяка). Он гладил бас *Rickenbacker* на прощание, чуть ли не целуя деку.

– Севка, я не хочу отсюда уезжать! – ныл он, когда они грузились обратно в «Рафик». – Давай останемся? Я буду жить в гараже. Я буду протирать эти гитары.

– Поехали, Гриша. Золушка, бал окончен. Карета превращается в тыкву.

В машине повисла тишина. Только Толик тихо настукивал ритм по коленке, все еще переживая встречу с установкой *Ludwig*.

Лена села рядом с Максом. Всю дорогу она молчала, глядя в окно на мелькающие сосны.

Когда они подъехали к общежитию, и парни вывалились наружу, таща свои скромные инструменты, она задержала Макса за руку.

– Кто это был? – спросила она тихо.

– Кто? – Макс сделал вид, что не понял.

– Тот мужик на балконе. Которому ты кивнул.

– А… Это один из гостей. Знакомый по Министерству. Тот самый, который помог нам с бумагами.

– Он не похож на работника культуры, Сев.

– А на кого он похож?

– На того, кто присылал за тобой черную «Волгу».

Макс замер. Лена была слишком умной. И она слишком хорошо его чувствовала.

Врать ей было больно. Но сказать правду – значило сделать её соучастницей. Значило подвергнуть опасности. Лебедев ясно дал понять: лишние уши не нужны.

Макс накрыл её ладонь своей. Рука была холодной.

– Лен, не выдумывай. Мы выиграли. Мы играем. У нас есть защита. Какая разница, как его зовут и где он служит? Главное – музыка.

– Музыка не бывает в клетке, Сев. Даже в золотой. Ты сам это говорил.

– Времена меняются. Иногда, чтобы петь, нужно войти в клетку. И сделать вид, что это сцена.

Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде было разочарование. Она видела, что он что-то скрывает. Между ними выросла стена. Прозрачная, но непробиваемая стена государственной тайны.

– Ты изменился, Морозов, – сказала она, убирая руку. – За эти два дня ты стал… взрослым. И мне это не нравится.

Она открыла дверь и вышла из машины, не оглядываясь.

Макс остался сидеть в темноте салона.

Водитель «Рафика» кашлянул.

– Куда теперь, шеф?

– В центр, – сказал Макс. – К гостинице «Москва». Мне нужно позвонить.

Он достал визитку Лебедева.

Первый экзамен сдан. Куратор доволен.

Но цена…

Макс посмотрел на удаляющуюся фигурку Лены.

Цена начинала казаться слишком высокой.

Но с подводной лодки, как известно, не сбежишь. Особенно, если эта лодка – атомный ледокол «Советский Союз».

– Поехали, – скомандовал он.

«Синкопа» выжила. Но теперь это была уже не его группа. Это был спецпроект.

И Максу предстояло научиться быть не просто продюсером, а двойным агентом в собственной жизни.

Глава 8

Задний двор Дворца культуры завода ЗИЛ напоминал декорации к индустриальной антиутопии. Громадные серые стены, исписанные лозунгами о славе труда, нависали над асфальтовым пятачком, пропитанным запахом бензина и мокрого бетона. Здесь не было парадного блеска мраморных колонн, зато имелась широкая рампа для разгрузки и ощущение серьезного государственного дела.

Грузовой фургон «Avia» синего цвета с чешскими номерами уже стоял у платформы. Водитель, хмурый мужик в кепке, курил, опираясь на борт, и с безразличием поглядывал на часы.

Гриша Контрабас вылетел из такси первым. Его глаза горели лихорадочным блеском кладоискателя, добравшегося до пещеры Али-Бабы. Следом, поправляя очки, семенил Толик. Лена и Макс замыкали шествие.

– Принимайте, – буркнул водитель, отбрасывая окурок. – Грузчики в запое, так что сами. Накладная у старшего. Кто старший?

Макс шагнул вперед. В руках оказалась желтоватая бумага. В графе «Отправитель» значилось лаконичное «Склад №4 УМТС». Никаких министерств культуры, никаких фондов поддержки юных дарований. Управление материально-технического снабжения. Структура безликая, но всемогущая.

– Открывай, – кивнул Макс.

Водитель распахнул задние двери фургона.

В полумраке кузова, тускло поблескивая хромированными уголками, стояли коробки. Не картонные, а серьезные, фанерные кофры с немецкой маркировкой.

Гриша издал звук, похожий на стон раненого бизона, и рванулся внутрь.

– Осторожнее! – крикнул Толик. – Это же прецизионная техника!

Первым на свет божий был извлечен усилитель. Тяжелый, обтянутый серым винилом, с хищной черной решеткой динамика.

– *Regent 60*, – прочитал Гриша надпись на шильдике дрожащим голосом. – ГДР. Шестьдесят ватт лампового звука. Севка… Это же мечта. Это же не ЛОМО, это космос. На таком в Берлине играют.

Следом показались колонки *Vermona*. Длинные, узкие звуковые колонны, способные пробить любой зал. Потом – тяжелый кейс с двухрядным электроорганом *Vermona ET 6−1*. И, как вишенка на торте, коробка с микрофонами *RFT*.

– Новье… – шептал басист, гладя холодный винил. – Муха не сидела. Пахнет заводом. Пахнет социализмом с человеческим лицом!

Толик уже распаковывал микрофоны, рассматривая разъемы.

– Низкоомные, – комментировал математик с восторгом. – Позолоченные контакты. Частотный диапазон от тридцати герц. Макс, это профессиональный уровень. С этим можно писать студийный звук.

Макс стоял в стороне, наблюдая за эйфорией команды.

Чувство было двоякое. С одной стороны – гордость. Он добыл для них оружие. С этим «железом» можно не просто играть на танцах, можно делать революцию звука. С другой – липкое ощущение скупщика краденого. Или, точнее, человека, взявшего в долг у дьявола.

Лебедев не обманул. «Гуманитарная помощь» прибыла быстро. Слишком быстро.

– Грузим в такси, – скомандовал Макс. – Водитель ждать не будет.

Гриша и Толик, обретя силу муравьев, потащили тяжеленные колонки. Вес не имел значения. Свой груз не тянет.

Макс подошел к кейсу с органом *Vermona*, который пока оставался в кузове.

Взгляд зацепился за небольшую деталь.

На боку кейса, рядом с заводской маркировкой, была наклеена бумажка. Ярко-красная, с печатью.

Текст на ней был мелким, но читаемым: «Спецхран КГБ СССР. Инв. № 482-Б. Клуб им. Дзержинского».

Холодок пробежал по спине.

Лебедев даже не потрудился замести следы. Или это было сделано специально? Напоминание? «Помни, чей хлеб ты ешь, артист».

Если Лена увидит эту наклейку, вопросы перерастут в допрос. А врать ей становилось всё сложнее.

Макс быстро оглянулся.

Гриша и Толик пыхтели у такси, запихивая усилитель в багажник. Водитель фургона копался в кабине.

Лена стояла у рампы, спиной к кузову, наблюдая за погрузкой.

Секунда.

Ногтем большого пальца Макс подцепил край красной бумажки. Клей был старым, но цепким. Бумага рвалась слоями.

– Черт… – прошипел сквозь зубы.

Пришлось действовать грубее. Ключом от квартиры он соскоблил наклейку, оставив на черном виниле белесое пятно клея и царапину. Обрывки бумаги сунул в карман джинсов. Плюнул на палец, затер место преступления, чтобы грязь скрыла следы вандализма.

– Макс?

Голос Лены прозвучал совсем рядом.

Сердце екнуло. Макс резко выпрямился, загораживая собой кейс.

– Что?

Лена стояла в двух шагах. Взгляд у неё был не радостный, как у остальных, а тяжелый, сканирующий.

– Ты чего там прячешь?

– Пыль протираю. Чтобы костюм не испачкать. – Улыбка вышла кривоватой. – Тяжелая штука. Помоги взяться за ручку.

Она не двинулась с места.

– Откуда это всё, Сев?

– Я же говорил. Министерство культуры. Фонд поддержки экспериментальных коллективов. Ректор подписал заявку, там утвердили. Нам повезло, кто-то отказался от брони, и перепало нам.

– Ректор подписал вчера вечером. А сегодня утром здесь стоит немецкая аппаратура на три тысячи рублей. Ты меня за дуру держишь? В Советском Союзе за туалетной бумагой очереди стоят, а тут дефицитная техника падает с неба за одну ночь?

Макс взялся за ручку кейса, напрягая бицепс.

– Лен, не ищи черную кошку там, где её нет. Мы теперь «экспериментальная студия». У нас особый статус. Государству нужно показать, что молодежь у нас упакована не хуже западной. Политика.

– Политика… – эхом повторила она. – Слишком много политики стало в нашей музыке. И этот статус… Он пахнет не Министерством.

Её взгляд упал на поцарапанный бок кейса.

– Что это?

– Транспортировка. Поцарапали, пока везли. Берись, Лен. Ребята ждут.

Она колебалась секунду, глядя ему в глаза. Искала правду. Но Макс научился ставить блок. Глаза продюсера были непроницаемы, как солнцезащитные очки.

Лена вздохнула и взялась за вторую ручку тяжелого инструмента.

– Ладно. Но если выяснится, что мы за это должны кому-то душу продать… я первая уйду.

– Никто никуда не уйдет, – Макс рывком поднял кейс. – Мы только начинаем.

Они потащили орган к машине. Тяжесть инструмента оттягивала руки, но еще тяжелее был груз бумажных обрывков в кармане с надписью «Клуб им. Дзержинского».

Гриша уже сидел на переднем сиденье такси, обнимая микрофонную стойку как родную.

– Севка! – орал он в открытое окно. – Мы теперь короли! Златоустов удавится от зависти! Мы этот *Regent* врубим на полную – штукатурка в институте осыплется!

– Не осыплется, – сказал Макс, загружая орган в салон (багажник уже не закрывался). – Мы будем играть умно. У нас теперь есть звук. Значит, лажать нельзя. Слышно будет каждую ноту.

Такси просело под тяжестью «гуманитарной помощи».

Макс сел назад, зажатый между колонкой и Леной. Тепло её плеча чувствовалось через ткань куртки. Ему хотелось обнять её, сказать, что всё это ради них, ради музыки. Но ложь стояла между ними стеклянной стеной.

«Фантомное питание, – подумал он, глядя на проплывающие за окном стены завода. – Микрофону нужно 48 вольт, чтобы он ожил. Нам нужна власть, чтобы мы звучали. Главное – не сгореть от перенапряжения».

– Куда, шеф? – спросил таксист, косясь на забитый салон.

– В институт, – скомандовал Макс. – К черному входу.

Машина тронулась. В кармане жгли бедро обрывки красной наклейки. Первый взнос за успех был принят. Теперь предстояло отрабатывать.

Подвал института перестал быть просто складом забытых вещей. Теперь это была капсула времени, изолированная от внешнего мира толстыми стенами и слоями звукоизоляции из яичных лотков, которые Толик с фанатизмом клеил два дня.

В полумраке, разбавленном лишь янтарным свечением ламп усилителей и зелеными глазами индикаторов, рождалась магия. Воздух был густым, наэлектризованным, пах нагретой пылью, канифолью и дешевым кофе, который варили тут же на электроплитке.

Ночь перевалила за экватор. Москва наверху спала, укрытая весенним туманом, но здесь, на глубине трех метров, жизнь только начиналась.

Макс стоял у микрофона *RFT* – гэдээровской копии легендарного *Neumann*. На ушах – тяжелые наушники ТДС-1. Он поднял руку, призывая к тишине.

– Виталик, готовность.

– Тракт чист, – отозвался из угла «аппаратной» (отгороженного шкафом закутка) Виталик Радиола. – Скорость девятнадцать. Пленка «Тип-10», свежая.

– Уровень записи?

– В пиках плюс три децибела. Как ты учил.

– Отлично. Нам нужна сатурация. Пусть лента «дышит». Пусть сжимает звук.

Гриша Контрабас сидел на высоком табурете, обнимая свой бас. Он клевал носом, но стоило прозвучать команде, как пальцы привычно легли на струны. Толик за барабанами, обложенными подушками для глушения лишнего звона, поправил очки и замер.

– Трек номер четыре. Баллада. Рабочее название «Фантом». Дубль первый. Поехали.

Бобины на двух «Яузах» дрогнули и начали вращаться, наматывая секунды тишины.

Лена сидела за импровизированным пультом – микшером *Vermona*, который входил в тот самый «подарочный набор» от куратора. Её пальцы лежали на фейдерах. Она была не просто наблюдателем. Она была штурманом этого полета.

Макс кивнул ей.

Лена плавно подняла фейдер клавишных.

Звук органа *Vermona* поплыл по комнате. Это был не церковный орган и не резкий электро-синтезатор. Это был теплый, вибрирующий, немного «плавающий» звук, похожий на сигнал далекого маяка.

Макс вступил на гитаре. Мягкий перебор, пропущенный через ленточное эхо. Ноты висели в воздухе, растворяясь в органной подложке.

Толик дал ритм. Не марш, не фанк. Медленный, тягучий бит. Удар в бочку – как сердцебиение. Удар по ободу малого барабана – как щелчок затвора.

Гриша добавил басовую линию – глубокую, бархатную, заполняющую все пустоты внизу спектра.

Макс закрыл глаза.

Эта песня не была похожа на «Магистраль». Никакой агитации, никакой энергии прорыва. Это была песня о человеке, который идет по канату. О человеке, который продал тень, чтобы сохранить свет.

> *Город спит, укрывшись в серый плед,*

> *Гаснут окна, словно искры в поле.*

> *Я ищу твой исчезающий след*

> *На чужой, на магнитной воле…*

Голос звучал чисто, без форсирования. Хрипотца исчезла, уступив место усталой интонации. Макс пел не для зала. Не для Феофана. Не для полковника Лебедева.

Он открыл глаза и посмотрел прямо на Лену.

Она сидела в пятне света от настольной лампы. Её лицо было сосредоточенным, но в глазах отражалась тревога. Та самая стена недоверия, выросшая после появления «гуманитарной помощи» и красной наклейки спецхрана, сейчас стала тоньше. Музыка растворяла её.

Макс пел ей. Объяснял то, что не мог сказать словами.

Про золотую клетку. Про компромиссы. Про то, что иногда нужно врать всем вокруг, чтобы сохранить правду для одного человека.

> *Голос мой – лишь фантом в сети,*

> *Электричество вместо крови.*

> *Если сможешь – меня прости,*

> *На моем, на честном слове…*

Лена чуть дрогнула. Её рука на пульте замерла. Она поняла. Она слышала этот текст впервые (Макс написал его на коленке полчаса назад), но считывала подтекст мгновенно.

«Честное слово» звучало как издевка, как горькая ирония в свете последних событий. Но в голосе Макса была такая боль, что обвинять его не получалось. Только жалеть. И любить.

В бридже Макс кивнул Виталику.

Технарь нажал кнопку на втором магнитофоне, запуская заранее записанную петлю – тот самый вокализ Лены, который они сделали в радиостудии.

Призрачный голос Лены влился в микс, переплетаясь с голосом Макса.

Прошлое и настоящее встретились на пленке.

Это было красиво и жутко. Диалог живого человека и его эха.

Последний аккорд повис в тишине. Орган медленно затих, оставив лишь легкое шипение ленты.

– Стоп! – скомандовал Виталик, останавливая запись.

В подвале воцарилась тишина. Слышно было только, как гудит вентилятор в усилителе *Regent*.

Гриша снял руки со струн, потянулся до хруста в суставах.

– Ну, Севка… – пробасил он. – Душу вынул. Это ж не песня, это исповедь какая-то. Если это на танцах поставить, девки рыдать будут так, что тушь потечет до колен.

Толик снял очки, протер глаза.

– Гармоническая структура примитивная, – пробурчал он, скрывая эмоции. – Но резонанс… Резонанс попадает в альфа-ритмы мозга. Гипнотический эффект.

Макс снял наушники, повесил их на стойку. Подошел к Лене.

Она не смотрела на него. Она смотрела на вращающуюся катушку, на коричневую ленту, которая теперь хранила этот момент навсегда.

– Как по балансу? – спросил Макс тихо, наклоняясь к ее плечу.

– Идеально, – голос Лены был ровным, но тихим. – Голос немного торчит, но для баллады это правильно. Ты… хорошо спел. По-настоящему.

Она наконец подняла на него глаза. В полумраке они казались почти черными.

– Про кого это? Про фантома?

– Про нас, Лен. Про всех нас. Мы ведь теперь вроде как есть, а вроде и нет. Официально мы – студенческий ансамбль. А на деле…

Он не договорил.

– А на деле мы ходим по краю, – закончила она за него. – И ты боишься сорваться.

Макс взял её за руку. Пальцы были теплыми, живыми. В этот момент, здесь, в подвале, среди проводов и ламп, ложь казалась несущественной. Была только музыка, которая связывала их крепче любой подписки о неразглашении.

– Я не сорвусь, – твердо сказал он. – Пока ты на пульте. Пока ты держишь баланс.

Виталик откашлялся в углу.

– Кхм… Товарищи лирики. Пленка домоталась. Надо резать.

Макс отстранился, возвращаясь в роль продюсера.

– Режь, Виталик. Клей ракорды. Это мастер-лента. С нее завтра начнем писать копии.

– Сколько копий? – спросил Гриша, открывая очередную бутылку «Жигулевского».

– Сколько пленки хватит. Жора обещал привезти ящик «Свемы». Мы запустим эту запись в народ.

– А Литком? – спросил Толик. – А цензура? Текст-то не утвержден.

– А мы не будем спрашивать Литком, – Макс усмехнулся той самой улыбкой, от которой у Аркадия сводило скулы. – Это не официальный релиз фирмы «Мелодия». Это магнитиздат. Рукописи не горят, а пленки… пленки переписываются. Через неделю эта песня будет звучать из каждого окна в общаге.

Лена включила перемотку. Бобины с визгом закрутились назад, отматывая время.

Макс смотрел на вращение шпинделей.

Он знал, что делает. Он запускал вирус.

Эта кассета станет их пропуском в вечность. И одновременно – еще одним крючком, на который их подвесит Лебедев. Ведь распространение неутвержденных записей – это статья.

Но у него было разрешение. Негласное, но весомое. «Канализировать энергию».

Пусть слушают баллады, а не «Голос Америки».

– Включай воспроизведение, – скомандовал он. – Хочу услышать, как звучит история.

Звук пошел из мониторов *Vermona*. Плотный, насыщенный, с легким «песком» пленочной компрессии. Звук, которого в СССР в 1971 году еще не было.

Гриша закрыл глаза и покачивал ногой. Толик дирижировал палочкой. Лена сидела неподвижно, и в уголках её губ играла едва заметная, грустная улыбка.

Макс стоял посреди комнаты, слушая свой голос из динамиков.

«Фантом в сети».

Он предсказал свою судьбу. Но пока музыка играла, он был жив. И он был свободен – ровно на длительность песни. Три минуты сорок секунд абсолютной свободы.

Сквер перед институтом утопал в майском цветении. Сирень буйствовала, заливая Тверской бульвар сладким, дурманящим ароматом, перебивающим даже выхлопные газы проезжающих «Троллейбусов». Студенты, вырвавшиеся с пар, оккупировали все скамейки, подставляя лица солнцу и обсуждая грядущую сессию.

Лена сидела в стороне, на дальней лавочке у чугунной ограды. На коленях лежал конспект по истории КПСС, но взгляд скользил мимо строк о решениях очередного съезда. В голове звучала другая музыка. Та самая, записанная ночью в подвале. «Фантом».

Голос Макса, хриплый, искренний, проникающий под кожу.

*«Если сможешь – меня прости…»*

За что простить? За успех? За новую аппаратуру? За то, что «Синкопа» вдруг стала неприкасаемой?

Тень упала на страницу конспекта, закрывая солнце.

Запахло дорогим одеколоном и хорошим табаком – смесью, которая в институте ассоциировалась только с одной фамилией.

Лена не подняла головы.

– Места заняты, Аркадий. Все скамейки в парке твои, кроме этой.

– Грубость не к лицу музе, – голос Златоустова-младшего звучал мягко, почти ласково. Никакой вчерашней истерики. Никаких угроз. – Можно присесть? Я ненадолго. Не как враг, а как… встревоженный наблюдатель.

Лена захлопнула конспект.

– Наблюдатель? Ты позавчера нас в тюрьму отправлял. А сегодня наблюдаешь?

– Эмоции, Леночка. Горячая кровь. Был неправ. Признаю. Макс – талант. Гений. Переиграл нас вчистую.

Аркадий сел на край скамьи, аккуратно подтянув брюки, чтобы не вытянуть колени. Достал портсигар. Щелкнул замком.

– Куришь? Ах да, ты же бережешь связки.

Он закурил сам. Выпустил струю дыма в сторону сирени.

– Я ведь почему подошел… Жалко мне тебя. Ты девушка искренняя. Талантливая. Влюбилась в героя, в бунтаря. А герой-то… оказался с двойным дном.

– Не начинай, Аркадий. Если пришел поливать грязью – уходи. Мне неинтересно.

– А зря. Любопытство – полезное качество. Особенно когда твой парень врет тебе в глаза.

Лена напряглась. Пальцы сжали обложку тетради.

– Макс мне не врет.

– Правда? – Аркадий повернул голову. В глазах плескалось сочувствие, смешанное с ядом. – Он сказал, что был в Министерстве культуры, верно? Что аппаратуру – этот роскошный *Regent* – ему дали в фонде поддержки молодежи?

– Да. И что?

– А то, Лена, что у моего отца в Министерстве культуры друзей больше, чем у Брежнева орденов. Я вчера вечером попросил папу навести справки. В отделе экспериментальных программ. Знаешь, что ответили?

Аркадий сделал театральную паузу.

– Никакого Морозова там не знают. Никаких заявок на аппаратуру не поступало. Фонд этот вообще пуст, лимиты на этот год исчерпаны еще в январе.

Сердце пропустило удар.

Лена помнила красную наклейку на кейсе. Помнила, как Макс ее срывал. Помнила его бегающий взгляд.

– Может, другой отдел… – пробормотала она неуверенно.

– Нет другого отдела. В Минкульте о «Синкопе» слыхом не слыхивали. Зато…

Златоустов наклонился ближе, понизив голос до доверительного шепота.

– Зато мои знакомые видели твоего Макса позавчера вечером. У гостиницы «Москва». Он садился в черную «Волгу». Номера серии «ММД». Знаешь, чьи это машины?

Лена молчала. Она знала. Все в Москве знали.

– Это не милиция, Лена. И не культура. Это «Семерка». Наружное наблюдение и охрана КГБ. А потом его видели в номере люкс. С человеком, который к музыке имеет такое же отношение, как я к балету.

– Замолчи.

– Я молчу. Факты говорят. Откуда у простого студента за одну ночь появляется немецкая техника, ключи от опечатанного подвала и неприкосновенность? Ректор перед ним на цыпочках ходит. Отец мой – живой классик! – сделать ничего не может. Почему? Потому что у Морозова крыша. Железобетонная.

Аркадий затушил сигарету о подошву ботинка. Движение было резким, злым.

– Он продался, Лена. С потрохами. Он теперь «сексот». Секретный сотрудник. Знаешь, что это значит?

– Что? – губы пересохли.

– Это значит, что он не просто играет музыку. Он докладывает. Обо всем. О том, кто что говорит в курилке. Кто читает самиздат. Кто слушает «Голос Америки».

Златоустов посмотрел ей прямо в глаза.

– Думаешь, он тебя любит? Может быть. Но работа есть работа. Сегодня он целует тебя в подвале, а завтра пишет отчет: «Студентка Елеазарова допускает антисоветские высказывания». Чтобы получить еще один микрофон или лишний концерт.

– Макс не такой, – голос дрожал, выдавая неуверенность. – Он… он за нас. Он за музыку.

– Он за себя. Он игрок, Лена. Азартный. Ради славы он пойдет по головам. И по твоей тоже пойдет, если прикажут кураторы.

Аркадий встал. Отряхнул невидимую пылинку с лацкана.

– Я не прошу мне верить. Просто понаблюдай. Посмотри, как он себя ведет. Откуда у него деньги. С кем он встречается. И задай себе вопрос: стоит ли этот *Regent* твоей свободы?

Он улыбнулся – грустно, понимающе.

– Мое дело предупредить. Не хочу, чтобы ты сломала жизнь из-за профессионального провокатора. Бывай, муза.

Златоустов развернулся и пошел по аллее, уверенный, элегантный, сеятель сомнений.

Лена осталась сидеть на скамейке. Солнце все так же светило, сирень пахла одуряюще сладко, но мир вокруг вдруг посерел.

Слова Аркадия падали в подготовленную почву.

Красная наклейка «Спецхран».

Человек на балконе в Серебряном Бору, которому Макс салютовал бокалом.

Внезапная смелость ректора.

Все сходилось. Страшный пазл складывался в картину, где Макс – не герой-бунтарь, а марионетка на ниточках. Красивая, талантливая, но марионетка.

Лена открыла конспект, попыталась читать. Буквы плясали.

*«…усиление идеологической борьбы…»*

Она захлопнула тетрадь.

Вспомнилась песня.

*«Голос мой – лишь фантом в сети…»*

Фантом. Обманка. Призрак.

Макс пел про себя. Он предупреждал. «Если сможешь – прости».

Значит, он знает, что творит. Значит, совесть его мучает.