Текст книги "Поэт из 71г (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

Она подошла к вешалке, накинула плащ.

– Вадим, адрес точный знаешь?

– Дом 15, кажется. Квартиру не знаю, но там обычно шумно. И окна горят.

– Найдем. Жора, пиши дальше. Мы скоро вернемся. Либо с победой, либо…

– Либо в милиции, – закончил Жора, но в его глазах мелькнуло восхищение. – Ну вы даете, блин. Авантюристы. Морозов вас покусал, что ли?

Лена улыбнулась. Улыбка получилась грустной, но твердой.

– Мы просто платим по счету, Жора. Страшную плату.

Она сунула коробку в сумку.

– Пошли, Вадим. Гамлет ждет.

Дверь хлопнула.

Жора остался один в своей пещере сокровищ.

Он посмотрел на вращающиеся бобины.

*Akai* мотал пленку, копируя крик души Севастьяна Морозова.

– Высоцкий… – пробормотал фарцовщик, выпуская дым. – Если выгорит – я Ленке памятник поставлю. Из импортного шоколада.

Он подошел к окну, отодвинул бархатную штору.

Внизу, по мокрому Ленинскому проспекту, неслись машины. Где-то там, в дожде, двое студентов ехали штурмовать Олимп советской культуры, вооруженные лишь коробкой с пленкой и наглостью, которой их научил друг.

Жора усмехнулся и пошел ставить новую кассету.

Бизнес есть бизнес, но сегодня он пах не деньгами, а чем-то большим. Историей.

Дом на Большом Каретном переулке казался обычным московским зданием, но для знающих людей он был чем-то вроде портала в иное измерение. Окна на третьем этаже светились теплым, манящим светом, прорезая пелену мартовского дождя. Даже с улицы, если прислушаться, можно было уловить обрывки смеха и гитарный перебор.

Лена и Вадим стояли у подъезда.

– Ты уверена, что нас пустят? – Вадим поправил запотевшие очки. Он дрожал – то ли от холода, то ли от трепета перед тем, куда они собирались войти.

– Нет, – честно ответила Лена, сжимая ремень сумки, где лежала драгоценная коробка с пленкой. – Но у нас нет выбора. Идем.

Дверь подъезда оказалась не заперта – кто-то подложил под нее кирпич, ожидая гостей. Они поднялись на третий этаж. На лестничной клетке было накурено так, что хоть топор вешай. Дверь в квартиру была приоткрыта, оттуда вырывался гул голосов, звон бокалов и запах дорогих духов «Climat» вперемешку с ароматом жареной курицы.

Лена толкнула дверь.

Прихожая была завалена плащами, куртками и пальто. Гора обуви напоминала братскую могилу сапог и туфель.

Никто не обратил на них внимания. Люди стояли группами, сидели на тумбочках, курили, спорили. Здесь была вся «неофициальная» Москва: актеры Таганки, художники-авангардисты, чьи выставки закрывали бульдозерами, поэты, чьи стихи ходили только в списках.

– Вы к кому, молодые люди? – путь им преградила женщина с высокой прической и мундштуком в тонких пальцах. Хозяйка или, может быть, чья-то муза. Взгляд у нее был оценивающий, сканирующий на предмет «свой-чужой».

Лена выпрямилась. Стряхнула капли дождя с плаща.

– Мы к Владимиру Семеновичу. У нас передача.

– От кого? – женщина приподняла бровь. – От Марины?

– От солдата, – твердо сказала Лена. – Из стройбата.

Женщина хмыкнула, но посторонилась. Слово «солдат» здесь, в этой среде, имело вес. Оно пахло тюрьмой, лагерем, судьбой – темами, которые были священны для круга Высоцкого.

– Он на кухне. Только не лезьте с автографами, он после «Гамлета» сам не свой. Нерв оголен.

Они протиснулись сквозь толпу в комнате. Кто-то пел под гитару Окуджаву, кто-то спорил о Тарковском. Вадим шел за Леной, как тень, вжимая голову в плечи. Он узнавал лица с киноэкранов и чувствовал себя самозванцем на пиру богов.

Кухня была маленькой, прокуренной до синевы.

За столом, уставленным пустыми бутылками и тарелками с засохшим сыром, сидело несколько человек.

Но Лена видела только одного.

Владимир Высоцкий сидел у окна, расстегнув ворот черной рубашки. Он выглядел смертельно усталым. Лицо серое, под глазами глубокие тени, на шее вздулись вены. Он курил, жадно затягиваясь, и крутил в руках граненый стакан с чаем (или коньяком – по цвету не разобрать).

Он молчал, слушая, как бородатый мужчина что-то эмоционально рассказывает, размахивая вилкой.

Высоцкий был здесь, но одновременно где-то очень далеко. Может быть, все еще в Эльсиноре.

Лена шагнула к столу.

– Владимир Семенович.

Разговоры на кухне стихли. Все посмотрели на мокрую девчонку в дешевом плаще.

Высоцкий медленно повернул голову. Его взгляд – тяжелый, пронзительный, с той самой знаменитой хрипотцой во взоре – уперся в Лену.

– Чего тебе, девочка? – голос был тихим, севшим после спектакля.

Лена положила на липкую клеенку стола картонную коробку.

На белом фоне черной тушью был выведен кривой рисунок: доска, гриф, провода. И подпись: *«СИНКОПА. Концерт с дымком»*.

– Это вам.

– Что это? – Высоцкий взял коробку, повертел в руках. Усмехнулся, глядя на рисунок. – Лопата с проводами?

– Гитара, – сказала Лена. – Ее сделал мой друг. В стройбате. Из мусора и телефонных трубок. Потому что играть не на чем, а молчать он не может.

В глазах Высоцкого мелькнул интерес. Он отставил стакан.

– В стройбате, говоришь? За что замели?

– За песню. В Доме Союзов. Он врубил усилители на полную и спел про серые стены вместо гимна партии. Его не посадили, чтобы шума не было. Отправили строить дачи генералам. И гнить.

Лена набрала воздуха в грудь.

– Он не сломался. Он там, в грязи, собрал этот инструмент. И пишет, что ритм остался. Послушайте. Пожалуйста. Там всего три минуты.

Бородатый мужчина попытался вмешаться:

– Володя, ну зачем тебе эта самодеятельность? Мало ли психов…

Высоцкий поднял руку, останавливая его.

– Подожди, Боря. Лопата с проводами… Это красиво. Это по-нашему.

Он огляделся. На холодильнике стоял шикарный импортный магнитофон *Grundig*.

– А ну-ка, поставь, – кивнул он Лене.

Лена подошла к аппарату. Руки дрожали так, что она с трудом попала лентой в прорезь головки.

Щелчок. Шуршание.

На кухне повисла тишина. Люди, привыкшие к бардовской песне, к тонким смыслам, ждали чего-то наивного.

Но из динамиков *Grundig* вырвался хаос.

Гул перегруженных ламп. Скрежет.

И голос Севастьяна – искаженный, злой, пробивающийся сквозь помехи:

*«Эта песня посвящается тем, кто строит стены…»*

А потом грянул тот самый аккорд.

Аккорд-взрыв.

Бородатый поморщился, закрыв уши. Кто-то хихикнул.

Но Высоцкий не смеялся.

Он подался вперед, вцепившись пальцами в край стола. Его ноздри раздувались.

Он слушал не ноты. Там не было нот в привычном понимании.

Он слушал нерв.

Он слышал тот самый надрыв, которым жил сам. Крик человека, которого загнали в угол, но который продолжает огрызаться.

*«Платим по счету! Страшную плату!»*

Запись была ужасной. Грязь, шум, визг.

Но в этой грязи была правда.

Пленка кончилась, хлопнув хвостом по катушке.

Тишина на кухне стала вязкой.

Высоцкий молчал минуту. Он закурил новую сигарету от окурка предыдущей.

– Как звать парня? – спросил он, не глядя на Лену.

– Севастьян. Сева Морозов.

– Морозов… – Высоцкий выпустил дым в потолок. – Злой он. Ишь как железом скрежещет. Будто зубами по стеклу.

Он посмотрел на Лену. В его глазах больше не было усталости. В них горел огонь соучастия.

– Это не музыка, девочка. Это рвота души. Но… – он усмехнулся, и от этой улыбки стало теплее. – Но это настоящая рвота. Кровью.

Он придвинул к себе коробку с пленкой.

– Маркер есть?

Хозяйка квартиры, та самая женщина с мундштуком, молча протянула ему толстый фломастер.

Высоцкий размашисто, почти рвя картон, написал на обложке несколько слов.

Потом поднял глаза на Лену.

– Передай ему… пусть не сдыхает там. Стройбат – это школа. Я тоже не в консерваториях учился. Улицу надо знать.

Он постучал пальцем по рисунку лопаты.

– А инструмент этот… Франкенштейн, говоришь? Хорошее имя. Мы все тут немного Франкенштейны. Сшиты из кусков, а жить хотим.

Он протянул коробку Лене.

– Держи. И скажи ему: если вернется и не скурвится – пусть найдет меня. Споем. У меня голос тоже не сахар, может, и споемся.

Лена прижала коробку к груди, как икону.

– Спасибо, Владимир Семенович.

– Иди, – махнул он рукой, наливая себе в стакан новой порции. – Иди, пока дождь не кончился. И береги его. Таких буйных мало осталось.

Она попятилась к выходу. Вадим, который все это время стоял у стены, белый как мел, кивнул Высоцкому и выскочил в коридор первым.

Они пробрались через прихожую, схватили свои плащи и вывалились на лестничную клетку.

Только там, в прокуренном подъезде, Лена посмотрела на надпись.

На белом картоне, поверх нарисованной лопаты, характерным летящим почерком Высоцкого было написано:

*«Рви струны, солдат. Стены падают, песни остаются. Жму руку. В. Высоцкий».*

Лена прислонилась спиной к холодной стене. Ноги подкашивались.

– Ты видела? – шепотом спросил Вадим, протирая очки, которые снова запотели. – Он… он благословил его. Вадик, ты понимаешь? С этой надписью… эта пленка теперь стоит не двадцать пять рублей. Она бесценна.

– Мы будем продавать копии, – сказала Лена, бережно убирая коробку в сумку. – А этот оригинал я отправлю Севе. В посылке. Чтобы он знал, что его слышат не только крысы в каптерке.

Она улыбнулась. Впервые за две недели улыбка была счастливой.

– Поехали к Жоре. У нас много работы.

Они побежали вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

На улице все так же лил дождь, но теперь он казался не серым, а серебряным.

В Москве рождалась легенда. И крестным отцом этой легенды стал Гамлет с гитарой.

Фанерный ящик весом в восемь килограммов занял половину верстака. Грубый, шершавый, с печатями из сургуча, пахнущий вокзалом, мазутом и далеким домом. На крышке химическим карандашом выведено: *«Рядовому Морозову. Лично в руки»*.

В каптерке повисла тишина, нарушаемая лишь гудением трансформатора.

Напротив, прислонившись задом к стеллажу с противогазами, стоял Лом. Ефрейтор буравил посылку взглядом таможенника, обнаружившего контрабанду. В его глазах читался калькулятор: сколько пачек курева, сколько сахара, сколько тепла можно извлечь из этого куба фанеры.

– Вскрывай, – команда прозвучала сухо, как щелчок затвора. – Положено досматривать. Вдруг бомба. Или водка.

Гвоздодер впился в крышку. Скрип выдираемых гвоздей резанул по ушам. Фанера хрустнула, поддаваясь.

Крышка отлетела в сторону.

Внутри – слой мятых газет «Правда».

Бумага полетела на пол.

Под ней открылась пещера Али-Бабы.

Сверху лежали шерстяные носки – толстые, колючие, явно ручной вязки. Рядом – три банки сгущенки с сине-белыми этикетками. Пачка индийского чая «со слоном». Пакет с сушками.

Но взгляд Лома прикипел не к еде.

В углу, среди тряпья, краснел твердый прямоугольник.

*Marlboro*.

Настоящий. Импортный. В мягкой пачке.

Ефрейтор сглотнул. Кадык дернулся. В стройбате, где курили «Приму» и махорку, американские сигареты были валютой тверже золота. За одну такую сигарету можно было купить наряд вне очереди. За пачку – душу.

Рука Севастьяна нырнула в ящик.

Пачка *Marlboro* взлетела в воздух и по дуге приземлилась прямо в широкую ладонь Лома.

– Грев, – коротко бросил Морозов. – За беспокойство.

Лом поймал пачку рефлекторно. Поднес к носу. Втянул запах вирджинского табака и фольги. Лицо ефрейтора, обычно напоминавшее кирпич, разгладилось. Злоба ушла, уступив место благоговейному кайфу.

– Уважаю, – буркнул он, пряча сокровище в нагрудный карман. – Живи. А сгущу?

– Бери одну. Остальное парням раздам.

Одна банка перекочевала к Лому. Налог уплачен. Таможня дает добро.

Теперь – главное.

Руки разгребли носки и пакеты с пряниками.

На самом дне, завернутая в серый пуховый свитер, лежала небольшая картонная коробка.

Не бобина. Кассета. Компакт-кассета для портативного магнитофона. Редкость. Техническая новинка. В Союзе таких аппаратов – по пальцам пересчитать, но у замполита Скворцова в сейфе лежал трофейный *Philips* или ранняя советская «Десна» – Севастьян видел.

Коробка легла в ладонь.

На белом картоне тушью нарисована лопата с проводами. «Франкенштейн».

А поверх рисунка – надпись. Размашистая, летящая, сделанная толстым маркером.

*«Рви струны, солдат…»*

Дыхание перехватило.

Почерк знакомый. Виденный на фотографиях, в самиздатовских распечатках текстов.

Высоцкий.

Это было невозможно. Нереально. Сюрреализм. Где стройбат, а где Таганка?

Но подпись стояла. Черная, жирная, настоящая.

– Чё там? – Лом вытянул шею, закуривая только что подаренное *Marlboro*. Дым – ароматный, сладкий – поплыл по каптерке, заглушая вонь портянок. – Письмо от мамки?

– От Бога, – тихо ответил Морозов, накрывая коробку ладонью.

– Чего?

– Музыка, говорю. Новая запись.

– А-а… Блатняк?

– Круче. Жизнь.

Коробка скользнула в глубокий карман галифе. Ближе к телу.

Лом выпустил колечко дыма, лениво ковыряя носком сапога рассыпанные газеты.

– Смотри, студент. Музыка – это хорошо. Но завтра бетон лить. Если не выспишься – лопата из рук выпадет. Я тебя страховать не буду.

– Не выпадет.

– Ну бывай. Сгущенку спрячь, а то крысы двуногие сожрут.

Дверь каптерки скрипнула. Тяжелые шаги ефрейтора стихли в коридоре.

Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Наполненной.

В кармане жгла бедро кассета.

Ящик был распотрошен. Свитер, носки, чай – все это было важно для тела. Тепло, калории.

Но в маленьком куске пластика с коричневой лентой внутри была энергия, способная взорвать этот бетонный мешок.

Конверт.

Среди вещей нашелся конверт. Не вскрытый цензурой – видимо, передали через знакомых проводников или вложили так глубоко, что лейтенант поленился лезть.

Бумага рванулась под пальцем.

Записка.

Почерк Лены. Округлый, быстрый.

*«Сева! Мы сделали это. Высоцкий слушал. Он написал это сам. Твоя лопата теперь знаменита. Мы с Жорой запустили тираж. Деньги будут. Грише и Толику уже отправили. Держись. Вся Москва слушает твой скрежет. Ты не один. Включи кассету. Там сюрприз».*

Севастьян опустился на табурет.

Ноги вдруг стали ватными.

Высоцкий слушал. Москва слушает.

Две недели назад казалось: жизнь кончена. Яма, роба, забвение.

А сейчас…

Он достал кассету. Посмотрел на автограф.

*«Стены падают, песни остаются».*

Благословение. Охранная грамота от главного бунтаря страны.

Взгляд упал на «Комету».

Этот магнитофон – катушечный. Кассету в него не вставишь.

Проблема.

В сейфе замполита есть «Десна». Ключ от сейфа – у замполита.

Но есть каптерка. Есть смекалка. И есть ночь.

Взгляд метнулся по полкам.

Списанный диктофон? Нет.

Старый лентопротяжный механизм от какой-то спецтехники?

Нет.

Нужно разобрать кассету. Вытащить пленку. Перемотать на бобину.

Риск. Пленка в кассете узкая, тоньше обычной. Скорость другая.

Но «Комета» – зверь всеядный. Если пустить ленту аккуратно, по центру головки…

Или…

В углу, под брезентом, стоял еще один аппарат. Лингафонный проигрыватель, принесенный из учебного класса на профилактику. Там был кассетный блок.

Точно.

Принесли вчера. Жаловались, что жует пленку.

Руки сами потянулись к отвертке.

Починить. За полчаса. Пассик заменить, головку протереть спиртом (одеколоном). Вывести звук на «Ригонду».

Работа закипела.

Банка сгущенки так и стояла открытой на столе, забытая. Свитер валялся на полу.

Все внимание – механике.

Винты выкручивались, крышки снимались.

Нутро лингафонного аппарата было пыльным, но живым.

Причина поломки – грязь на прижимном ролике. Ерунда.

Ватка, смоченная в «Шипре», сняла черный налет.

Провода от динамика оторваны и прикручены к входу «Ригонды».

Усиление. Ламповый звук для кассетного голоса.

Готово.

Аппарат собран. Некрасивый, без крышки, но рабочий.

Кассета с автографом легла в отсек.

Щелчок крышки.

Палец завис над кнопкой «Пуск».

В каптерке было холодно, несмотря на «козла». Но пот катился по спине градом.

Сейчас произойдет встреча. Встреча с миром, который остался там, за забором.

Свобода упакована в магнитный слой.

Нажать.

Услышать.

Выжить.

Кнопка утопилась с мягким щелчком.

Шуршание.

Индикатор «Ригонды» дрогнул, оживая.

Сквозь эфирный шум пробился звук дождя. Настоящего, московского дождя, бьющего по подоконнику на Сретенке.

И дыхание. Живое, близкое.

В эту секунду в каптерке не было солдата стройбата. Был продюсер, который получил свой платиновый диск.

И цена этому диску была – жизнь.

Шуршание ленты в динамиках «Ригонды» заполнило тишину каптерки, отодвигая на второй план гул самодельного обогревателя и вой вьюги за стеной. Сквозь магнитный «песок» и треск старой записи проступил звук.

Не музыка.

Дождь.

Ритмичный, влажный стук капель по жестяному карнизу. Звук, который невозможно подделать. Так звучит весна на Садовом кольце. Так звучит свобода, пахнущая мокрым асфальтом и тополиными почками.

Затем – голос. Тихий, прерывистый, словно говорящий стоял вплотную к микрофону, касаясь губами мембраны.

– Сева… Мы здесь. Мы слышим. Ты не в яме. Ты на сцене. Вся Москва – твой зал.

Голос Лены дрожал, но в этой дрожи была сталь. Она не плакала. Она вела репортаж с передовой, передавая шифровку окруженному гарнизону.

– Тут дождь. И Вадим здесь. И Жора. Мы запустили ленту. Твой скрежет теперь везде. А сейчас… слушай.

Щелчок. Резкая склейка пленки.

Акустика изменилась. Исчезла интимная тишина комнаты, ворвался гул большого помещения. Звон стекла, обрывки смеха, гитарный перебор где-то на заднем плане. Эхо кухни, в которой решаются судьбы мира.

Кто-то кашлянул.

И вдруг – тишина. Вязкая, почти осязаемая.

Из динамиков, сквозь тысячи километров тайги и колючей проволоки, вырвался хриплый баритон. Тот самый. С характерной трещиной, с напором, от которого обычно лопаются струны.

– Ну, здравствуй, бродяга.

Мурашки побежали по бритому затылку, скатываясь по позвоночнику ледяной волной.

– Говорят, ты там стены строишь? Дачи генералам возводишь? Дело полезное. Только смотри, себя в бетон не закатай.

Пауза. Слышно, как чиркнула спичка, как глубоко затянулся человек на том конце провода.

– Девочка твоя принесла запись. Лопата с проводами… Сильно. Зубами по стеклу. Зло берет, да? Пусть берет. Злость – топливо хорошее, когда бензина нет.

Резкий удар по струнам акустической гитары. Не аккорд – выстрел.

– Ломай стены, солдат. Но главное – струну внутри не порви. Она у тебя натянута до предела, слышу. Если порвется – тишина наступит. А тишина – это смерть. Не сдыхай там. Рви, хрипи, вой, но звучи.

Голос стал тише, доверительнее.

– Вернешься – найди. Споем. У меня тут тоже… Гамлет с гитарой, мать его. Бывай.

Щелчок. Шипение пустой ленты.

Кассета крутилась, наматывая секунды пустоты, но в каптерке стоял грохот.

В ушах звенело.

Это был не просто привет. Это была инициация. Посвящение в рыцари ордена Хриплых.

Главный бунтарь страны, идол миллионов, протянул руку через колючку и сказал: «Ты свой».

Слеза, скупая, злая, скатилась по щеке, оставляя горячий след на трехдневной щетине.

Не от жалости к себе. От ярости. От восторга. От осознания масштаба происходящего.

Здесь, в вонючей каптерке, среди кирзовых сапог и списанных противогазов, только что замкнулась электрическая цепь.

«Синкопа» больше не студенческая группа. Это голос поколения, загнанного в стройбат, но не сдавшегося.

Невозможно просто сидеть. Нельзя оставить этот посыл без ответа.

Энергия требовала выхода. Если не выплеснуть её сейчас – разорвет грудную клетку.

Рука потянулась к столу.

Там лежал он. «Франкенштейн». Уродливый, черный от гудрона, с кривым грифом и струнами из стального троса.

Инструмент лег в ладонь привычной тяжестью. Доска от ящика с противогазами, ставшая продолжением тела.

Тумблер «Ригонды» щелкнул. Лампы усилителя, уже разогретые кассетой, налились зловещим малиновым светом.

Громкость – на максимум.

Пусть Лом проснется. Пусть замполит прибежит. Плевать.

Сейчас здесь не воинская часть 55204. Сейчас здесь филиал Таганки.

Пальцы левой руки впились в жесткие струны, не чувствуя боли. Мозоли превратились в камень.

Правая рука сжала медиатор – пятикопеечную монету, заточенную об асфальт.

Вдох.

Удар.

*КХХХ-РРР-А-А-Н-Г-Г!!!*

Звук ударил в стены каптерки, отразился от стеллажей, заставил задребезжать стекла в рамах.

Это был не чистый тон. Это был рык раненого зверя. Скрежет металла о металл. Грязь, фузз, дисторшн.

«Ригонда» захлебывалась, выдавая перегруз, который не снился западным рокерам.

Аккорд Е. Ми-мажор. Открытый. Мощный.

Ответ Москве. Ответ Высоцкому.

*«Я слышу. Я жив. Я звучу».*

Второй удар.

*ДЖЖЖ-УМММ!*

Ритм пошел. Тяжелый, вязкий, как шаги в кирзовых сапогах по глине.

Нога отбивала такт по деревянному полу.

*Тум… Тум-тум… БАМ!*

В голове рождались слова. Не про любовь. Про бетон. Про серые бушлаты. Про то, как ломаются черенки лопат, но не ломаются люди.

Вибрация инструмента передавалась в грудь, резонируя с сердцем.

Казалось, этот звук сейчас расплавит снег за окном. Разрушит забор. Сожжет вышки.

Стены действительно падали. В ментальном плане их больше не существовало.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял дневальный – заспанный, испуганный, с повязкой на рукаве.

– Морозов! Ты сдурел⁈ – зашипел он, косясь в коридор. – Дежурный по части идет! Вырубай шарманку! На губу захотел?

Рука легла на струны, глуша вибрацию.

Звук оборвался, оставив в воздухе густое электрическое гудение.

– Спокойно, боец, – голос прозвучал хрипло, почти как у Высоцкого. – Это была проверка связи.

– Какой связи? С кем? С Марсом?

– С центром.

Тумблер вниз. Лампы начали медленно гаснуть.

«Франкенштейн» вернулся на стол.

Севастьян встал. Адреналин бурлил в крови, прогоняя усталость.

Страха не было. После такого благословения страха быть не может.

Даже если сейчас зайдет дежурный офицер, даже если дадут трое суток ареста – это ерунда.

Главное произошло.

Взгляд упал на кассету.

Она лежала рядом с банкой сгущенки. Маленький пластмассовый артефакт, изменивший всё.

Коробка с автографом отправилась в самый надежный тайник – под двойное дно ящика с радиодеталями. Туда никто не полезет.

Завтра утром, на разводе, будет холодно. Будет мат прапорщика. Будет тяжелая, тупая работа.

Но теперь у этой работы появился саундтрек.

Севастьян подошел к окну. Протер пальцем запотевшее стекло.

Там, в темноте, мела метель. Но сквозь снежную круговерть, казалось, пробивались огни далекого города.

«Рви струны, солдат».

Он улыбнулся своему отражению в темном стекле. Лысый череп, ввалившиеся щеки, горящие глаза.

– Порвем, Владимир Семенович. Обязательно порвем. И струны, и стены.

Он вернулся к нарам, сооруженным из табуретов.

Спать осталось часа три.

Но это будет сон победителя.

Завтра начнется новый день. День 72-й от начала службы.

И это будет день рок-н-ролла.

Стройбат-рока.

Севастьян закрыл глаза, но музыка в голове не стихла. Она только набирала обороты, сплетаясь с ритмом сердца и шумом ветра в вентиляции.

Всё только начинается.