Текст книги "Поэт из 71г (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)

Аркадий же сидел, как на иголках. Он слышал звук. Усилитель работал! Значит, его диверсия провалилась. Но… то, что они играли, было убожеством.

Аркадий расплылся в злорадной ухмылке.

«Ну и позорище, – читалось на его лице. – Вы сами себя закопали, Морозов. С такой тягомотиной конкурс не выигрывают».

> *Мы молодым порывом, боевым,*

> *Идем в тайгу, в забой, в цеха и в шахту!* – выводил Макс, делая широкий жест рукой в сторону зала, словно приглашая всех в забой.

Гриша рядом тихо застонал сквозь зубы. Для его джазовой души это «ум-ца-ум-ца» было пыткой. Он чувствовал себя скаковой лошадью, которую запрягли в телегу с навозом.

Макс чуть повернул голову, встретился с ним взглядом.

«Терпи, – говорили глаза Макса. – Еще полминуты. Пружина сжимается».

Зал начал шуметь. Студенты переговаривались, шуршали. Им было неинтересно. Какой-то парень с заднего ряда крикнул:

– Эй, в цеху! Давай веселее! Заснули, что ли?

Макс не реагировал. Он доигрывал роль до конца.

Первый куплет закончился. Припев прошел так же гладко и тошнотворно.

*«Это моя магистраль, магистраль…»*

Музыка стихла. Толик сделал аккуратную, школьную сбивку: *Тра-та-та*.

Макс замер у микрофона.

В зале повисла пауза. Жидкие, вежливые хлопки. Феофан благосклонно поднял руки, собираясь аплодировать. Аркадий уже открыл рот, чтобы что-то сказать отцу.

Макс посмотрел в кулису.

Там стояла Лена. Она сжимала кулаки у груди. Её глаза горели. Она кивнула.

«Пора».

Улыбка Макса медленно сползла с лица, как маска.

Черты заострились. Взгляд стал жестким, холодным. Он больше не смотрел на Феофана. Он смотрел поверх голов, туда, где за стенами зала дышала огромная, сложная страна, которой врали про березки, пока она строила ракеты.

Он поднял правую руку вверх. Сжал кулак.

Гриша увидел этот жест. Его спина выпрямилась. Скука исчезла. Басист перехватил гриф удобнее, хищно расставив пальцы.

Толик за своей баррикадой поправил очки и занес палочки высоко над головой, забыв про экономию движений.

Феофан в первом ряду замер с поднятыми руками. Он почувствовал перемену. В воздухе что-то щелкнуло. Напряжение сгустилось мгновенно, как перед грозой.

Аркадий перестал ухмыляться. Он подался вперед, вцепившись в спинку впереди стоящего кресла.

Макс медленно опустил взгляд на свою ногу.

Правый ботинок навис над пластмассовой мыльницей, лежащей на полу.

Кнопка фузза. Красная кнопка запуска ядерной ракеты.

– Режим Б, – одними губами произнес Макс.

Он наступил на педаль. Щелчок потонул в тишине.

Одновременно с этим он выкрутил ручку громкости на гитаре, которую до этого держал на минимуме, до упора вправо.

Лампы усилителя ЛОМО, разогретые «скучной» частью, приняли этот сигнал с радостным ревом.

Стрелки индикаторов в кинобудке, где дед пил чай, прыгнули в красную зону.

Макс ударил по струнам.

Не аккорд. Удар.

*ДЖ-Ж-Ж-Ж-А-А-А-Х!!!*

Звук был таким, словно в центре зала рухнул бетонный свод. Грязный, перегруженный, электрический шквал ударил в лица первым рядам.

Феофан дернулся, вжимаясь в кресло. Графин на столе подпрыгнул.

Секунда тишины после удара – чтобы они осознали.

А потом Толик обрушил на зал ритм.

Это был не марш. Это был ломаный, синкопированный бит, сыгранный с яростью математика, доказавшего теорему.

*Бум-Клэк! (пауза) Бу-бум-Клэк!*

Гриша, освобожденный от оков, врезал слэпом. Его бас зарычал, защелкал, вплетаясь в гитарный рев.

Группа «Синкопа» сорвала маски.

Троянский конь открылся, и оттуда вырвался фанк.

Макс схватил микрофонную стойку, наклонил её, как оружие, и заорал в зал:

– РЕЛЬСЫ!!!

Этот крик не имел ничего общего с пионерской звонкостью. Это был вопль поколения, которое хотело быть услышанным.

Зал взревел в ответ. Сонных студентов как ветром сдуло. Они вскочили с мест, не веря своим ушам.

Это было оно. То, чего они ждали. То, чего не показывали по телевизору.

Электричество.

Актовый зал Литинститута перестал быть помещением. Он превратился в аэродинамическую трубу, в которой ревел ураган.

Звук, вырвавшийся из перегруженного усилителя ЛОМО, был плотным, как бетонная плита. Фузз срезал верха, превращая гитару в рычащий станок, а бас Гриши бил в солнечное сплетение, как отбойный молоток.

*ДЖ-Ж-Ж-У-Х!*

Макс не пел. Он выкрикивал слова, рубя их ладонью воздуха.

> *РЕЛЬСЫ! Уходят! В таежную! ДАЛЬ!*

Это была та же самая строчка, что и минуту назад. Но в «Режиме А» она звучала как обещание скучной командировки. В «Режиме Б» она звучала как угроза прорыва в другое измерение.

«Даль» превратилась в бесконечность. «Тайга» – в зону отчуждения.

В первом ряду творилось нечто невообразимое.

Феофан Златоустов, председатель Литкома, вжался в спинку кресла. Его седая грива развевалась от звуковой волны (или ему так казалось). Он открывал рот, пытаясь что-то сказать, но его голос тонул в грохоте, как писк комара в турбине. Графин с водой на столе вибрировал, позвякивая о стакан.

Аркадий вскочил. Его лицо перекосило от ужаса. Он махал руками, показывая крест: «Прекратите!». Он кричал звукорежиссеру в будку: «Вырубай!».

Но звукорежиссер был бессилен. Звук шел не через порталы зала. Звук шел со сцены, из того самого «радиоприемника» под брезентом, который раскачали до мощности реактивного двигателя.

Гриша Контрабас вошел в раж. Он забыл про фрак, про комиссию, про свои пятьдесят лет. Он стоял, широко расставив ноги, и лупил по струнам слэпом. Его лицо, обычно мрачное, сияло дьявольским восторгом. Он наконец-то играл то, что хотел. Он качал.

Толик за барабанами превратился в осьминога. Его очки съехали на кончик носа, галстук сбился набок. Он молотил по книге «Капитал» и жестяной банке с такой скоростью, что палочки сливались в веер.

*Тра-та-та-БУМ!*

Студенты в зале сначала оцепенели. Шок.

Но через десять секунд шок сменился узнаванием. Ритм попал в резонанс с их молодыми сердцами, уставшими от маршей.

Кто-то на галерке вскочил и начал хлопать над головой на слабую долю.

За ним встал второй. Третий.

Через минуту половина зала стояла. Парни с филфака, девушки с журфака – они начали двигаться. Не танцевать, нет. В СССР в 1971 году еще не умели танцевать под рок. Они просто дергались, подчиняясь вибрации. Это была цепная реакция.

Макс увидел это. Толпа была их.

– ЛЕНА! – крикнул он, не отрываясь от микрофона. – ЗАПУСКАЙ!

Лена, стоявшая у края сцены возле двух магнитофонов «Яуза», щелкнула тумблерами.

Бобины закрутились. Коричневая лента, склеенная в кольцо, поползла через воздух.

Макс ударил по педали, включая петлю в цепь.

Музыка изменилась. Ритм остался жестким, но пространство вдруг начало расширяться.

Лена подошла к своему микрофону. Она закрыла глаза и запела бэк-вокал. Без слов. Высокий, чистый вокализ.

– А-а-а-а…

Звук ушел в ленту. Через семь секунд он вернулся эхом.

*…а-а-а-а…*

Она наложила новый слой.

*У-у-у-у… (а-а-а-а)…*

Зал ахнул.

Психоделика.

Голос Лены множился, летал от стены к стене, создавая эффект космического собора. Это было настолько ново, настолько нереально для актового зала с портретом Ленина, что даже Феофан перестал махать руками. Он застыл, глядя на вращающиеся бобины, как кролик на удава.

Это была не просто громкая музыка. Это была магия технологий. «Индустриальный реализм», который обещал Макс, обернулся сюрреализмом.

> *Это моя магистраль… магистраль… (магистраль…)* – повторяло эхо, превращая слово в мантру.

Макс играл соло. Не быстрое, не техничное, но пронзительное. Каждая нота висела в воздухе, поддерживаемая фидбэком. Он повернулся спиной к залу, лицом к усилителю, заставляя гитару заводиться.

*И-и-и-у-у-у…*

Аркадий понял: всё кончено. Отец не просто зол, он в шоке. Конкурс сорван. Но сорван гениально.

Он бросился к сцене.

– Прекратите! – визжал он, пытаясь перекричать мониторы. – Хулиганство! Милиция!

Он попытался схватить провод, идущий к усилителю.

Макс увидел это боковым зрением.

Он не мог позволить Аркадию выдернуть шнур. Это убило бы финал.

Макс шагнул вперед, оттесняя Аркадия корпусом, и одновременно наступил на педаль «вау-вау».

*УА-УА-УА!*

Звук хлестнул Златоустова-младшего, как кнут. Тот отшатнулся, закрыв уши руками.

– Толик! Финал! – заорал Макс. – Крещендо!

Математик кивнул. Он начал ускорять темп. Ритм становился все быстрее, все агрессивнее.

Гриша рычал, терзая толстые струны.

Виталик Радиола, стоявший у усилителя, с ужасом смотрел на лампы. Та самая ворованная 6Н9С светилась уже не оранжевым, а ослепительно белым светом. Аноды раскалились докрасна.

– Севка! – крикнул Виталик. – Сейчас рванет!

– ПУСТЬ РВЕТ!

Макс выкрутил ручки на гитаре до упора.

Звуковая волна достигла пика. Это был уже не звук, это был физический ветер. Шторы на окнах колыхались.

Зал ревел в едином экстазе. Даже члены комиссии – та самая тетка из Райкома – смотрели на сцену с каким-то испуганным восхищением.

И тут физика взяла свое.

Внутри усилителя ЛОМО что-то сухо треснуло.

Вспышка.

Яркая, голубая дуга прошила воздух внутри кожуха.

Из вентиляционных щелей вырвался клуб густого, сизого дыма.

Запахло озоном и жженой изоляцией.

Звук оборвался мгновенно.

Как будто вселенную выключили из розетки.

На сцене остался только гулкий удар Толика по том-тому – последний, инерционный. *БУМ.*

И тишина.

Абсолютная. Звенящая.

Дым медленно поднимался над усилителем, красиво подсвеченный софитом.

Макс стоял у микрофона, тяжело дыша. Гитара висела на плече мертвым грузом. Пот заливал глаза.

Он смотрел в зал.

Пятьсот человек молчали. Они были оглушены. Контужены.

Феофан Златоустов медленно, очень медленно поднялся со своего места. Его лицо было багровым. Он открыл рот…

И в этот момент галерка взорвалась.

Сначала один хлопок. Потом свист. Потом рев.

– МО-ЛОД-ЦЫ!!!

– СИН-КО-ПА!!!

– ДАВАЙ ЕЩЕ!!!

Овация обрушилась лавиной. Студенты повскакивали с мест. Кто-то кидал на сцену цветы (отобранные у чтецов). Это был триумф. Неконтролируемый, стихийный, опасный.

Аркадий стоял у края сцены, глотая воздух. Он смотрел на отца.

Феофан стоял в эпицентре шторма. Он не аплодировал. Но он и не орал. Он смотрел на Макса. В его глазах читалось не только бешенство, но и странное, тяжелое уважение. Уважение врага, который оценил силу удара.

Макс поклонился. Резко, коротко.

– Спасибо! – хрипнул он в мертвый микрофон. – Это была «Магистраль». Электрическая версия.

Гриша, мокрый как мышь, но счастливый, поднял бас над головой.

– Рок-н-ролл жив! – рявкнул он в зал.

Лена стояла у магнитофонов, прижимая руки к груди. Она плакала и смеялась одновременно.

– Уходим! – скомандовал Макс. – Быстро! Пока они не опомнились!

Они похватали инструменты. Виталик накинул брезент на дымящийся усилитель (пусть остывает, потом заберем) и они рванули за кулисы, под прикрытие декораций «Грозы».

Им вслед неслась буря восторга и нарастающий крик Феофана:

– ЗЛАТОУСТОВ! АРКАДИЙ! НЕМЕДЛЕННО КО МНЕ!!!

За кулисами они столкнулись нос к носу с конферансье. Парень был белый как мел.

– Ребята… – прошептал он. – Вы что наделали? Вы же… вы же сцену спалили.

– Мы ее зажгли, – поправил Макс, пролетая мимо. – Теперь она ваша. Тушите.

Они вывалились в коридор, задыхаясь от бега и смеха. Адреналин бил в голову шампанским.

– Вы видели⁈ – орал Толик, прыгая с рюкзаком на спине. – Видели лицо Феофана⁈ У него челюсть отпала! Я рассчитал! Резонанс!

– А дым⁈ – хохотал Гриша. – Какой был дым! Спецэффекты Голливуда отдыхают! Севка, я тебя расцелую!

Макс прислонился к стене, сползая вниз. Ноги не держали.

Они сделали это. Они переиграли систему на её же поле.

Но он знал: это была Пиррова победа.

Сгоревший усилитель – это мелочь.

Сейчас начнется настоящий пожар.

Феофан не простит унижения. Аркадий не простит поражения.

И тот черный дым над сценой был сигнальным костром. Война объявлена.

– Валим, – сказал он, поднимаясь. – Через черный ход. Жора ждет на улице. Если нас здесь зажмут – отчислят прямо в коридоре.

Они побежали к пожарному выходу. Эхо их шагов смешивалось с гулом, который все еще стоял в актовом зале.

Музыка закончилась. Началась жизнь.

Задний двор института встретил их прохладой майского вечера и запахом мокрого асфальта. Тяжелая металлическая дверь черного хода захлопнулась, отсекая гул оваций, который всё ещё доносился из недр здания, как шум далекого прибоя.

Они стояли на грязном пятачке возле мусорных баков, жадно глотая воздух.

Адреналин, который только что заставлял их сердца биться в ритме сто сорок ударов в минуту, начал медленно отпускать, сменяясь пьянящей эйфорией.

– Мы их порвали! – заорал Гриша, нарушая тишину переулка. Он поцеловал гриф своей бас-гитары. – Вы видели рожу Феофана? Он как будто лимон проглотил вместе с кожурой!

– А дым! – подхватил Толик, прыгая на месте. Очки его съехали на ухо, галстук болтался на спине. – Виталик, это было гениально! Ты когда лампу перегрузил, я думал – всё, сейчас рванет как Хиросима. А оно – пш-ш-ш! И тишина! Театральная пауза! Станиславский отдыхает!

Виталик сидел на перевернутом ящике, рассматривая свои дрожащие руки.

– Я не специально, – пробормотал он, но улыбка у него была от уха до уха. – Анодное напряжение скакнуло. Электролиты закипели. Усилитель, конечно, жалко. Там теперь внутри угольки. Но зато как звучало…

Лена стояла, прислонившись к кирпичной стене. Её глаза сияли. Она смотрела на Макса так, словно он только что выиграл войну.

– Севка… – выдохнула она. – Это была история. Завтра весь институт будет говорить только об этом. Златоустовы нас теперь не просто ненавидят. Они нас боятся.

Макс вытер пот со лба рукавом пиджака. Ему было не до смеха. Он понимал: то, что произошло в зале, было точкой невозврата. Они перешли красную черту.

– Рано радуетесь, – сказал он, закуривая сигарету трясущимися руками. – Мы унизили председателя Литкома при всем честном народе. Такие люди обид не прощают.

Из тени подворотни отделилась фигура.

Это был Жора Фикса. Он стоял, прислонившись к водосточной трубе, и медленно хлопал в ладоши.

– Браво, маэстро. Браво.

Он подошел ближе, сверкая золотым зубом в свете одинокого фонаря.

– Я стоял у открытого окна в туалете на первом этаже. Слышно было так, будто вы на улице играете. Пацаны, это фирма. Это такой жир, что можно на хлеб мазать.

Жора пожал руку Максу, потом Грише.

– Я уже слышал разговоры. Народ выходит из зала чумной. Говорят, «Синкопа» – это советские «Битлз». Морозов, если ты запишешь это на пленку, я продам миллион копий. Мы озолотимся. Я тебе любые джинсы достану, любую аппаратуру. Только играй.

– Аппаратура нам понадобится, – кивнул Макс. – Наш «Фендер» советского разлива сгорел на работе.

– Найдем. У меня есть выход на клуб завода ЗИЛ, там списали «Regent»…

Договорить он не успел.

Дверь черного хода снова распахнулась. На пороге возник Аркадий Златоустов.

Он был один. Без отца, без свиты.

Вид у него был страшный. Идеальный костюм помят, галстук ослаблен, лицо бледное, с красными пятнами на скулах. В глазах – ледяная ненависть.

Веселье мгновенно улетучилось. Гриша перестал улыбаться, загородив собой Лену. Толик спрятался за спину Виталика.

Аркадий медленно спустился по ступенькам. Остановился в двух шагах от Макса.

– Думаешь, победил? – тихо спросил он. Голос его дрожал, но не от страха, а от бешенства. – Думаешь, сорвал аплодисменты и теперь король?

– Я ничего не срывал, Аркадий, – спокойно ответил Макс, выпуская дым в сторону. – Мы сыграли программу. Народ одобрил. Усилитель сгорел – бывает. Техника старая, сами знаете.

– Ты отца подставил, – прошипел Аркадий. – Ты из него клоуна сделал. Он утвердил патриотическую песню, а вы устроили бесовщину. Знаешь, что он сейчас делает? Он звонит. В Райком. И в Министерство культуры.

Аркадий шагнул ближе, почти касаясь носом носа Макса.

– Это конец, Морозов. Тебя не просто отчислят. Тебя посадят. За хулиганство, за порчу госимущества, за идеологическую диверсию. Я лично прослежу, чтобы тебе дали максимум. И твоим дружкам тоже. Лабуха твоего лишат права работать даже в котельной. А очкарика… очкарика в дурдом сдадут.

Гриша дернулся было вперед, сжимая кулаки, но Макс остановил его жестом.

– Не угрожай, Аркадий. Пупок развяжется. Мы сегодня показали людям, что можно жить не по твоей указке. И они это запомнили. Ты можешь нас закрыть, но музыку ты уже не остановишь.

– Посмотрим, – Аркадий криво усмехнулся. – Музыка заканчивается, когда начинается уголовный кодекс. Готовь сухари, гений.

Он резко развернулся и ушел обратно в здание, хлопнув дверью так, что с козырька посыпалась штукатурка.

Повисла тяжелая тишина. Вечерний холодок пробрал до костей.

– Он не шутит, – тихо сказал Жора, перестав улыбаться. – Златоустов-старший – зверь. У него связи в органах еще с тридцать седьмого. Севка, вам бы на дно лечь. Уехать куда-нибудь. В стройотряд, в Крым, к бабушке в деревню. Пока не уляжется.

– Куда мы поедем? – Макс покачал головой. – У нас сессия на носу. И потом… бегать – значит признать вину.

– Тогда суши весла, – вздохнул фарцовщик. – Ладно, я побегу. У меня сделка горит. Но если что… свисти.

Жора растворился в сумерках.

Группа осталась одна. Эйфория окончательно выветрилась, оставив привкус пепла.

– И что теперь? – спросила Лена, зябко кутаясь в кофту. – Правда посадят?

– Не посадят, – уверенно сказал Макс, хотя внутри у него всё сжалось. – Мы студенты. Максимум – выговор. Ну, стипендии лишат. Феофан покричит и успокоится. Ему скандал тоже не нужен.

В этот момент в переулок въехала машина.

Это была не милицейская «канарейка». И не такси.

Это была черная «Волга» ГАЗ-24. Хромированная решетка радиатора хищно блеснула в свете фонаря. Машина двигалась бесшумно, как акула в темной воде.

Она плавно затормозила прямо напротив них.

Сердце Макса пропустило удар. Он знал этот символ. В СССР черная «Волга» у черного входа означала только одно.

Система пришла за ответами.

Дверца открылась. Из машины вышел человек.

Никакой формы. Серый неприметный костюм, аккуратная стрижка, спокойное, ничего не выражающее лицо. Человек-функция.

Он не смотрел на Гришу, Толика или Лену. Его взгляд был прикован к Максу.

– Морозов Севастьян Игоревич? – спросил он. Голос был тихим, вежливым, но от этой вежливости кровь стыла в жилах.

– Я, – Макс шагнул вперед, загораживая собой друзей.

– Гражданин Златоустов сигнализировал о беспорядках, – человек чуть наклонил голову. – Но нас интересует не это. Нас интересуют… технические аспекты вашего выступления. И некоторые тексты.

Лена вцепилась в рукав Макса.

– Севка, не ходи…

Человек в сером посмотрел на неё. Взгляд был пустым.

– Девушка, не волнуйтесь. Мы просто побеседуем. Прокатимся, проясним пару моментов. Если товарищ Морозов не виноват, он вернется к ужину.

– А если виноват? – буркнул Гриша, сжимая гриф баса как дубину.

– А это решать не вам, гражданин, – человек открыл заднюю дверь «Волги». – Прошу, Севастьян Игоревич. Не будем привлекать внимание.

Макс понял: выбора нет. Если он начнет сопротивляться или качать права, заберут всех. Гришу – за пьянство (найдут), Толика – за что угодно, Лену – как соучастницу.

Единственный способ спасти группу – сесть в эту машину одному.

Он осторожно отцепил пальцы Лены от своего рукава.

– Всё будет хорошо, – сказал он ей, глядя в глаза. – Я быстро. Ждите меня в подвале. Завтра. В семь.

– Севка… – у неё на глазах выступили слезы.

– Толик, Гриша, – Макс повернулся к парням. – Берегите аппарат. И Лену.

Он передал гитару Виталику. Поправил пиджак. И, не оглядываясь, сел на заднее сиденье черной «Волги».

Дверь захлопнулась с тяжелым, дорогим звуком. Внутри пахло кожей и «Казбеком».

Машина плавно тронулась с места, шурша шинами по гравию.

Лена, Гриша, Толик и Виталик стояли у мусорных баков, провожая взглядами удаляющиеся красные огни.

Они выиграли конкурс. Они стали легендами института.

Но их лидера увозили в неизвестность.

В салоне «Волги» человек в сером достал пачку сигарет, предложил Максу.

– Курите, Севастьян. Разговор будет долгим. Вы сегодня наделали много шума. Знаете, кто заинтересовался вашим… феноменом?

– Кто? – спросил Макс, прикуривая. Руки его больше не дрожали. Страх ушел, осталась холодная ясность игрока, севшего за стол с самым опасным противником.

– Люди, которые отвечают за идеологию на уровне выше, чем Феофан Златоустов. Вы талантливы, Морозов. А талант в нашей стране – это ресурс стратегический. Либо вы работаете на нас… либо вы не работаете нигде.

«Волга» свернула на Садовое кольцо, сливаясь с потоком машин. Огни Москвы мелькали за окном, размытые скоростью.

Глава закончилась. Началась новая игра.