Текст книги "Поэт из 71г (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 24 страниц)

Морозов сжал кулаки. Это был единственный вопрос, на который у него не было технического ответа. Но он знал Лену. Она была Синичкой, но с сердцем ястреба.

– Она сделала свой выбор еще тогда, когда принесла нам первые тельняшки в котельную. Мы не можем решать за неё. Мы можем только не сдаваться. Если мы прогнемся сейчас – мы предадим и её, и ту музыку, которую она в нас верит.

Снизу раздался негромкий свист. Это был сигнал Гриши. Погрузка закончена. «Москвич» Жоры, просевший до самых брызговиков, медленно выкатился из бокса. Фары не включали – фарцовщик вел машину на одних габаритах, ориентируясь по памяти.

Севастьян и Дрон спрыгнули с крыши. Прыжок отозвался в суставах привычной тяжестью. Морозов подошел к воротам, в последний раз обвел взглядом пустой гараж. На полу остались только обрезки проводов, пустые коробки от кассет и яичные лотки на стенах, которые больше не будут впитывать их ярость.

– Всё, – Севастьян захлопнул створку и провернул ключ в массивном замке. – База №42 закрыта.

Они разместились в машине Жоры. Севастьян на переднем сиденье, остальные – сзади, в обнимку с колонками и усилителями. В салоне пахло бензином и предчувствием большой беды, смешанной с диким восторгом.

– Куда теперь? – спросил Жора, вцепившись в руль побелевшими пальцами. – Если Волков пасет котельную, нам там тоже не жить.

– Не пасет, – отрезал Морозов. – Он ждет меня завтра в кабинете. Он уверен, что я приду торговаться. Для него мы – предсказуемый элемент. А мы уйдем туда, где нас не ждут. В старые склады за товарной станцией. Там у Петровича брат работает, в охране. Подвалы глубокие, бетон советский, пятидесятых годов. Там и пересидим.

Машина тронулась, шурша шинами по гравию. Когда они выезжали из ворот кооператива, Севастьян увидел в зеркало заднего вида знакомый силуэт. «Семерка» с выключенными фарами стояла в ста метрах, в тени раскидистого тополя.

– Хвост, – выдохнул Толик Шерман с заднего сиденья. – Ребята, они за нами едут!

– Спокойно, – Севастьян положил руку на плечо Жоры. – Не газуй. Едем по маршруту, как будто возвращаемся по домам. Гриша, Толик – выходите на углу у метро. Дрон, ты со мной. Жора, сделаешь круг через Марьину Рощу и сбросишь «хвост» в переулках. Ты это умеешь.

Группировка начала рассыпаться, чтобы собраться в новом месте. Это была тактика уличного боя, переложенная на язык московских улиц.

Через полчаса Севастьян и Дрон уже шли пешком через полосу отчуждения железной дороги. Рельсы блестели под луной, как струны гигантского инструмента. Под ногами хрустел щебень.

– Знаешь, Сев… – Дрон остановился, глядя на темные туши товарных вагонов. – А ведь это и есть наша музыка. Скрежет железа, холодный ветер, темнота. Никакой Волков этого не купит.

– Не купит, – согласился Морозов. – Он думает, что музыка – это товар. А музыка – это электричество. Его нельзя упаковать в красивую обертку «Ритмов Строек» без потери напряжения.

Они подошли к массивному зданию старого склада. Из-за угла вынырнул Петрович. Старик был в фуфайке, с тяжелым фонарем в руке.

– Прошли? – спросил он, щурясь.

– Прошли. Жора аппарат везет в объезд.

Петрович кивнул на тяжелую железную дверь, уходящую в землю.

– Спускайтесь. Там бомбоубежище старое. Вентиляция работает, стены – три метра бетона. Даже если ядерная война – ваш шум никто наверху не услышит.

Севастьян спускался по крутой лестнице в чрево склада. Холодный воздух пахнул в лицо запахом сырой земли и вечности. Здесь, в этой бетонной могиле, им предстояло записать то, что станет их окончательным ответом Системе.

Морозов достал из внутреннего кармана кассету «Бетон». Маленький кусок пластика, который перевернул их жизни.

– Завтра Волков поймет, что подвалы не обрушаются, – тихо сказал Севастьян. – Они просто уходят глубже.

Дрон ударил кулаком по ладони, создавая ритм, который подхватило эхо пустого бункера.

*Тум-ц-та. Тум-ц-та.*

Сверху послышался приглушенный рокот мотора – Жора привез аппаратуру. «Синкопа» уходила на нелегальное положение. Теперь их не было в списках ЖЭКа, не было в ведомостях Москонцерта. Они стали призраками. Призраками с гитарами наперевес.

Севастьян посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. Выбор был сделан. Подпись кровью – это не чернила на бумаге. Это звук, который ты издаешь, когда тебя прижимают к стене. И этот звук должен был быть чистым.

Глава 20

Бункер под товарной станцией напоминал склеп для титанов. Здесь, на глубине пяти метров, время застыло в пятидесятых: плакаты по гражданской обороне на стенах, тяжелые гермодвери с массивными штурвалами и вечный холод, пробирающий до костей. Бетон был повсюду – он давил сверху, сжимал с боков, холодил подошвы сапог.

Севастьян Морозов сидел на корточках перед магнитофоном «Комета». Лампочка индикатора записи мигала красным – единственное живое пятно в сером полумраке.

– Готов? – Севастьян поднял взгляд на Дрона.

Андрей сидел за установкой, окутанный паром собственного дыхания. Пальцы барабанщика были обмотаны изолентой, лицо осунулось, глаза провалились. Дрон не ответил, лишь коротко ударил палочкой о палочку.

*Раз. Два.*

Это не была репетиция. Это был акт фиксации.

Гриша Контрабас стоял в углу, прислонившись спиной к влажной стене. «Орфей» в его руках казался частью его собственного тела – тяжелым, неповоротливым, но способным дробить камни. Толик Шерман за пультом напоминал призрака: бледное лицо, очки, бликующие в темноте, и руки, замершие над фейдерами.

Музыка началась без предупреждения.

Это был не рок-н-ролл. Это был гул разламывающейся тектонической плиты.

Группа играла «Черный список». Песню, написанную за одну ночь после визита к Волкову.

Гитара Севастьяна выла. Самодельный фузз захлебывался, выдавая звук такой плотности, что он казался твердым. Это был звук котельной, звук стройбата, звук захлопнутых дверей и сожженных мостов.

*'Ты вычеркнул имя… из списков живых…*

*Ты ждешь покаянья… от песен моих…*

*Но бетон не боится… твоих словарей…*

*Мы стали сильнее… мы стали быстрей…'*

Севастьян выплевывал слова в микрофон, чувствуя, как стены бункера начинают вибрировать. Ритм Дрона в этом закрытом пространстве приобрел чудовищную силу. Каждая доля отдавалась в легких, выбивая воздух. Это была физическая атака на реальность.

Они писали этот трек два часа. Один дубль. Без права на ошибку.

Когда последняя нота затихла, превратившись в бесконечный, режущий фидбэк, Севастьян нажал «Стоп».

Тишина в бункере стала абсолютной.

– Всё, – выдохнул Морозов. – Больше ничего не надо.

Толик бережно извлек кассету из гнезда. Посмотрел на неё так, будто держал в руках детонатор.

– Если это попадет на улицу… – Шерман запнулся. – Сева, они нас не просто вычеркнут. Они нас сотрут.

– Уже поздно стирать, – Морозов взял кассету. – Вирус уже в крови. Мы просто дали ему голос.

Майор Волков стоял у окна своего кабинета, глядя на пустую улицу. На столе лежала повестка с пятном от пепла – всё, что осталось от его попытки «договориться». Севастьян Морозов не пришел.

Майор медленно надел наушники, подключенные к катушечному магнитофону.

Из динамиков ударил шум. Грязный, яростный звук, записанный явно не в ДК.

Волков слушал внимательно. Его лицо, обычно непроницаемое, дернулось. Интеллект майора подсказывал ему: это поражение. Группу нельзя было купить, а значит, её нужно было уничтожить. Но как уничтожить звук, который уже живет в тысячах магнитофонов?

– Группа «Синкопа», – прошептал Волков. – Ритмы строек, говорите? Нет. Это ритм разрушения.

Майор нажал кнопку селектора.

– Капитан Прохоров? Да. Объявляйте розыск по всем ЖЭКам и гаражным кооперативам. Изъятие любых кассет с надписями «Синкопа» или «Бетон». ВУЗы – под особый контроль. И найдите мне эту девушку. Лену. Она – единственная нить.

Но система уже опаздывала.

В общежитиях МГУ, в курилках МВТУ имени Баумана, в каптерках воинских частей и на кухнях в спальных районах уже крутились бобины.

Музыка Севастьяна стала вирусом. Люди переписывали кассеты друг у друга, подписывая их просто: «СТРОЙБАТ».

Рождалась легенда о «черных гитаристах», которые живут в подвалах и поют правду, от которой трескаются стены.

Жора Фарцовщик в эти дни не спал. Его «студия» переехала в багажник «Москвича». Он встречался с людьми в парках, на вокзалах, в туалетах кинотеатров. Кассета «Черный список» стала самым дорогим и самым опасным товаром Москвы 74-го.

– Свежак, – шептал Жора очередному студенту. – Прямо из бункера. Бери, пока горячая. Пять рублей. И спрячь поглубже, за это сейчас по головке не погладят.

Лена шла по бульвару, чувствуя на себе взгляды. Она знала, что за ней следят. Серый плащ мелькал то за деревом, то в витрине магазина. Но ей не было страшно.

В сумке лежал плеер с новой записью. Голос Севастьяна в наушниках давал ей силу, которой не было у людей в серых костюмах.

Она пришла на их место – к памятнику Гоголю.

Севастьян возник из тени внезапно. Он выглядел как бродяга: щетина, грязная куртка, глаза, горящие фанатичным блеском.

– Ты здесь, – Лена прижалась к нему. – Они ищут вас везде. В гараже был обыск. Замок срезали, всё перевернули.

– Знаю, – Севастьян коснулся её волос. – Нам пора уходить из города, Лен. Петрович договорился. Уезжаем на север. Там стройки, там затеряться проще. Гриша знает места.

– Я с вами, – твердо сказала она.

– Нет. Тебе нужно закончить институт. Нам нужен кто-то здесь. Тот, кто будет хранить звук. Ты – наш архив. Наш голос на поверхности.

Севастьян вложил ей в руку пачку кассет.

– Передай Марку. Пусть тиражирует. Чем больше людей это услышит, тем меньше шансов, что нас просто тихо прикопают в лесу.

Они стояли у памятника – два человека против огромной, неповоротливой машины государства.

– Ты ведь вернешься? – спросила Лена.

– Музыка не возвращается, Синичка. Она просто звучит. Всегда.

Старый грузовой состав уходил с товарной станции глубокой ночью.

В открытом люке товарного вагона сидели четверо.

Макс (Севастьян), Гриша, Толик и Дрон.

Инструменты были надежно укрыты брезентом. Гитара «Франкенштейн» лежала на коленях у Морозова.

Позади осталась Москва с её облавами, кураторами из КГБ и душными подвалами. Впереди была безграничная серая равнина, стройки века, где рабочие руки нужнее, чем анкетные данные.

– Ритм колес… – Дрон прислушался к стуку стыков. – Слышите? Пять четвертей. Сложный размер.

– Это размер дороги, Андрей, – ответил Севастьян.

– А куда мы, собственно? – Толик поправил очки, которые теперь держались на честном слове и синей изоленте.

– Туда, где бетон еще не застыл, – Гриша Контрабас посмотрел на темный горизонт. – Там, где мы будем нужны.

Они уезжали не как побежденные. Они уезжали как носители вируса.

В каждом городе, через который проходил поезд, в каждом поселке у рельсов оставалась часть их энергии. Кассеты Жоры уже летели во Владивосток, Киев, Ленинград.

Группа «Синкопа» перестала быть людьми. Она стала Резонансом.

Севастьян тронул струну. В шуме ветра и стуке колес звук гитары был едва слышен, но он был чистым.

Они не согласились на «Ритмы Строек». Они сохранили свой «Черный список».

И теперь их сцена была размером в шестую часть суши.

Эпилог

Прошло десять лет.

Москва изменилась, но бетон остался прежним.

В одной из квартир-многоэтажек в спальном районе сидел подросток. На стене – плакат с западной рок-группой, на столе – видавший виды магнитофон «Электроника».

Он вставил кассету. Пленка была заезженной, шипела и тянула, но сквозь шум пробивался голос, от которого мурашки бежали по коже.

*«Бетонное небо… давит на грудь…»*

Подросток не знал, кто такой Севастьян Морозов. Он не знал про стройбат, про котельную №5 и про майора Волкова или товарища Лебедева.

Но он чувствовал ту историю на кончиках пальцев.

Он взял в руки гитару – дешевую акустику с натянутыми металлическими струнами – и попытался поймать этот ритм.

*Тум-ц-та. Тум-ц-та.*

В этот момент в далеком таежном поселке человек с седыми висками и огрубевшими руками кочегара закрыл заслонку котла. Он вытер пот со лба, присел на ведро и прислушался к гулу пара.

Ритм был тот же.

Севастьян Морозов улыбнулся.

Музыка победила.