Текст книги "Поэт из 71г (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц)

К нему подошел Петя Трактор, который все это время стоял за спиной, готовый в случае чего применить физическую силу сибирского аргумента.

– Ну ты дал, Севка… – выдохнул он, глядя на друга с суеверным ужасом. – Я думал, он тебя сейчас ударит. А ты его… словом. Как ножом.

Макс посмотрел на тлеющую сигарету.

– Слово и есть нож, Петь. Если его правильно заточить.

Он затушил окурок о подоконник, так и не докурив. Вкус табака был отвратительным.

– Пойдем отсюда. Душно.

Они вышли из курилки под одобрительный гул и хлопки по плечам. Макс шел, не поднимая глаз, но чувствовал: воздух вокруг него изменился. Он перестал быть невидимкой. Он стал игроком.

Но победа имела привкус пепла. Аркадий не простит. Теперь это война. И следующий бой будет не на лестнице, а на официальной сцене, где ритм зажигалкой не отстучишь.

Там нужна будет тяжелая артиллерия.

Нужна группа.

«Надо найти того парня с карандашами», – мелькнула мысль. Макс ускорил шаг, направляясь прочь от света и славы – вниз, к подвалам и библиотечным архивам. Туда, где прятался настоящий звук.

Адреналин схлынул, оставив после себя гулкую пустоту и легкий тремор в пальцах. Победа над Златоустовым в курилке принесла удовлетворение, но какое-то мелочное, зыбкое. Словно выиграл в шашки у голубя: фигуру с доски сбил, но птица все равно улетит, гадя на лету.

Шум и поздравления «деревенщиков» давили. Хотелось тишины. Настоящей, ватной тишины, чтобы откалибровать внутренний метроном.

Развернувшись, нырнул в боковой коридор, ведущий прочь от парадных лестниц и аудиторий – в хозяйственное крыло. Здесь паркет сменился вытертым линолеумом, а запах табака уступил место ароматам сырой штукатурки и старой бумаги.

Библиотека была закрыта на санитарный день, но Макс искал не книги. Ноги сами несли ниже, к подвальному помещению, где, по слухам, хранился списанный инвентарь и архивные подшивки газет за тридцатые годы.

Ступеньки здесь были крутыми, каменными, стертыми посередине подошвами поколений студентов. Лампочка под потолком, забранная в проволочную сетку, мигала, отбрасывая дерганые тени.

Спустился в полумрак. Воздух стал прохладнее, плотнее. Пахло сухим клеем и мышиной возней.

Впереди, за приоткрытой дверью хозблока, что-то шуршало.

Макс замедлил шаг, прислушиваясь.

Шорох. Пауза. Стук.

*Тук. Тук-тук. Тра-та.*

Звук был сухим, деревянным, но пугающе ритмичным. Это не капала вода, не скрипела балка. Это была структура.

Остановился, затаив дыхание.

Ритм усложнился.

*Тук (пауза) клэк-тук-тук (пауза) клэк.*

Семь восьмых. Нечетный размер. Сложный, ломаный, математически выверенный. Кто, черт возьми, может выстукивать семь восьмых в подвале советского института?

Тихо, стараясь не скрипеть ботинками, подошел к двери. Заглянул внутрь.

Помещение напоминало склад забытых вещей. Горы поломанных стульев, стопки парт с чернильными кляксами, рулоны пыльных карт. В центре, под единственной горящей лампой, на кипе перевязанных бечевкой книг сидел парень.

Тощий, как жердь. Свитер, связанный, видимо, слепой бабушкой – петли разного размера, рукава длиннее рук. На носу – очки с такими толстыми линзами, что глаза казались огромными, как у глубоководной рыбы.

Перед ним на шатком столике лежали три тома Большой Советской Энциклопедии. Бордовые, монументальные кирпичи знаний.

В руках парня мелькали два простых карандаша «Конструктор».

Он не просто стучал. Он играл.

Левая рука била по толстому тому (буква «А» – «Г»), извлекая глухой, низкий звук – бас-бочку. Правая работала по тоньше (буква «С» – «Я»), давая сухой щелчок – рабочий барабан. Карандаши летали, превращаясь в размытые пятна.

Лицо парня было абсолютно бесстрастным, отрешенным. Губы беззвучно шевелились, ведя какой-то свой, понятный только ему счет.

Макс замер. Это был не любитель. Любители стучат ровно, квадратно. Этот парень мыслил полиритмией. Он смещал акценты, играл с долей, создавая грув на пустом месте, используя лишь картонные обложки и графит.

– Сбиваешься на третьем такте, – сказал Макс громко, выходя из тени.

Карандаши замерли в воздухе. Парень дернулся, едва не свалившись с кипы книг. Очки съехали на кончик носа. Он посмотрел на вошедшего с ужасом затравленного зверька.

– Я… Я ничего не крал. Я просто сижу. Завхоз разрешил.

Голос тихий, скрипучий, будто несмазанная петля.

– Спокойно, – Макс поднял руки ладонями вперед. – Я не завхоз. И не из деканата. Я тот, кто слышал, как ты перешел с семи восьмых на четыре четверти, а потом обратно.

Парень моргнул. Страх в глазах сменился настороженностью. Он поправил очки средним пальцем – жест, выдающий закоренелого интроверта.

– Это не семь восьмых. Это последовательность Фибоначчи. Наложенная на маршевый шаг.

– Математик? – догадался Макс.

– Был. Мехмат. Отчислили. Сказали, «несоответствие облику советского студента». Слишком много стучу. Мешаю лекциям.

Макс подошел ближе. Посмотрел на истерзанные обложки энциклопедий. На томе «Марксизм» виднелись глубокие вмятины от грифелей.

– А стучишь зачем?

– Успокаивает. Мир… он хаотичен. Шумный. Люди говорят невпопад. Машины едут не в такт. А здесь, – он кивнул на книги, – порядок. Цифры. Ритм – это ведь тоже цифры, только во времени.

Макс усмехнулся. Идеально. Абсолютный слух, помноженный на математическую точность. Живой драм-модуль, только без души, зато с процессором в голове.

– Как зовут?

– Анатолий. Толик.

– Макс… то есть Сева. Слушай, Толик. А тебе не надоело по картону стучать? Звук же плоский. Сустейна нет.

– Зато бесплатно, – буркнул Толик, снова взявшись за карандаши. – Ударная установка «Энгельс» стоит триста рублей. И ставить ее некуда. В общаге убьют.

– А если я найду установку? И место?

Карандаш в руке Толика дрогнул. Он поднял глаза. В них впервые промелькнуло что-то живое. Искра интереса.

– Где?

– Есть варианты. Но мне нужен человек, который сможет держать ритм, когда все вокруг рассыпается. Который не собьется, даже если зал начнет орать, а басист напьется. Мне нужен метроном. Живой.

Толик скептически хмыкнул.

– Я не играю музыку. Я играю формулы. Джаз, рок – это эмоции. Хаос. Я не люблю хаос.

– А мы не будем играть хаос, – Макс подошел к столику. – Мы будем играть конструкцию. Жесткую. Как сопромат. Фанк, Толик. Это математика, одетая в звуки.

Он начал хлопать в ладоши.

*Хлоп. (пауза) Хлоп-хлоп.*

Простой бит.

– Давай. Четыре четверти. Вступай на вторую долю.

Толик помедлил секунду. Потом левая рука ударила по тому «А».

*Бум.*

Макс хлопнул.

*Клэк.*

Толик добавил сбивку правой. *Та-та-та.*

Ритм зацепился. Макс усложнил рисунок, начав отбивать синкопу ногой по бетонному полу. Толик мгновенно подстроился, заполнив пустоты сухими щелчками по корешку книги.

В пыльном подвале, среди хлама, возникла магия. Два человека, едва знакомые, говорили на одном языке, не произнося ни слова. Звук нарастал, отражался от стен, вибрировал в груди.

Макс видел, как меняется лицо математика. Отрешенность уходила. Появился азарт. Толик начал кусать губу, очки запотели. Он нашел задачу, которую было интересно решать.

Макс резко оборвал хлопок. Толик ударил финальную точку в «Я».

Тишина вернулась, но теперь она была другой. Наэлектризованной.

– Неплохо, – выдохнул Макс. – Для энциклопедии – вообще гениально. Представь, как это будет звучать на рабочем барабане с пружиной.

Толик снял очки, протер их краем растянутого свитера. Руки у него дрожали – то ли от напряжения, то ли от возбуждения.

– Фанк, говоришь? Это где смещение долей?

– Именно. И там нужны мозги, Толик. Там считать надо быстрее, чем говорить.

Математик надел очки обратно. Посмотрел на свои карандаши – один грифель сломался.

– У меня сессия завалена. Работы нет. Живу здесь, в подсобке, пока не выгнали. Терять нечего.

– Значит, ты в деле?

– А инструменты где? Ты обещал.

– Будут, – твердо сказал Макс, хотя понятия не имел, где достать барабаны в дефицитной Москве. Но это была проблема будущего. Сейчас была решена проблема фундамента. – Считай, что ты зачислен на кафедру прикладной ритмики.

Протянул руку. Толик посмотрел на неё, потом неуверенно, но крепко пожал. Ладонь у него была сухая и жесткая, как пергамент.

– Толик.

– Сева.

– А что играть будем? Опять про партию? – спросил новый барабанщик, собирая карандаши.

– Нет. Про жизнь. И поверь, Толик, формула там будет посложнее, чем у Фибоначчи.

Макс развернулся и пошел к лестнице. Усталость как рукой сняло.

Теперь у него был ритм-секция. Осталось найти бас. И, кажется, он знал, где искать – в ресторане «Прага», где по вечерам плакал контрабас и звенели бокалы.

Но это уже другая история.

А пока – наверх, на воздух. Москва семьдесят первого ждала. И теперь он был готов задать ей свой темп.

Глава 3

Тяжелая, обитая дерматином дверь с табличкой «Не входить! Идет запись» отсекала внешний мир надежнее, чем гермозатвор бункера. За ней осталась суета коридоров Гостелерадио на Пятницкой: беготня курьеров с пленками, запах растворимого кофе и бесконечные разговоры о планах партии.

Здесь, в аппаратно-студийном блоке, время текло иначе. Оно вязло в толстых коврах, глушилось акустическими панелями на стенах и наматывалось на огромные бобины магнитофонов STM.

Макс осторожно, стараясь, чтобы петли не скрипнули, прикрыл за собой дверь.

В нос ударил специфический, ни с чем не сравнимый запах профессиональной студии: нагретый металл, старая пыль, скопившаяся внутри ламповых приборов, и озон от работающей техники. Для звукорежиссера из двадцать первого века это был аромат музея, где экспонаты все еще живы и работают.

За широким, похожим на пульт управления космолетом, микшерным столом венгерской фирмы BEAG сидела Лена. На фоне массивных фейдеров и стрелочных индикаторов она казалась хрупкой, почти школьницей. Наушники – громоздкие, закрытые ТДС-ы – висели у нее на шее.

Рядом, в продавленном кожаном кресле, дремал старший режиссер смены – тучный мужчина с красным лицом, похожий на сытого моржа.

За толстым стеклом, в тон-ателье, стоял хор. Шесть женщин в народных костюмах и один баянист с застывшей улыбкой.

– Стоп! – Лена нажала кнопку селектора. – Нина Петровна, у вас во второй фразе интонация плывет. Давайте еще дубль.

Женщины за стеклом беззвучно (звук шел только в мониторы) закивали, поправляя кокошники.

Лена устало потерла виски. Заметив Макса, она не улыбнулась, только чуть приподняла брови: мол, проходи, только тихо.

Макс кивнул и скользнул в угол, к стойке с приборами обработки.

– Внимание, мотор! – скомандовала Лена.

Щелкнули реле. Бабины магнитофонов, похожие на колеса от детского велосипеда, медленно раскрутились. Лента поползла через головки.

Баянист растянул меха.

Макс взял со стола запасные наушники, осторожно подключился к гнезду на патч-панели. Прижал чашки к ушам.

Звук был… правильным. И абсолютно мертвым.

Микрофоны (отличные немецкие «Нойманы», за которые в будущем отдали бы почку) стояли прямо перед носом у певиц. Звук шел плоский, «в лоб». Слышно было каждое причмокивание, каждый вдох, но хора не было. Были шесть отдельных теток, поющих в вату. Баян гудел где-то сбоку, перекрывая голоса частотным мусором.

Это была школа «безопасного звука». Главное – чтобы разборчиво. Чтобы текст про березку и партию был понятен каждому колхознику. Объем? Воздух? Драматургия? Забудьте. Это брак.

Макс снял наушники. Хор за стеклом старательно выводил рулады. Старший режиссер всхрапнул, дернулся и снова затих.

Дождавшись конца дубля, Макс подошел к Лене. Она нажала «Стоп» и откинулась на спинку стула, глядя на прыгающие стрелки индикаторов с тоской каторжника.

– Ну как? – шепотом спросил он.

– Как в аптеке, – буркнула она. – Чисто, стерильно и тошно. Плоско звучат, Сев. Я эквалайзером середину вырезаю – они гнусавят. Добавляю – орут. Баян этот еще… лезет во все микрофоны.

Макс посмотрел через стекло.

– У тебя микрофоны стоят кардиоидой, направлены прямо в рот. Ты пишешь гланды, а не музыку. А баян стоит в углу, там стоячая волна, бас гудит и размазывается.

– И что делать? Пал Палыч, – она кивнула на спящего моржа, – велит писать так. По инструкции. Ближний план.

Макс посмотрел на часы. До конца смены еще полчаса.

– Пал Палыч спит. А инструкцию писали люди, которые музыку только по радиоточке слышали. Пустишь в аквариум?

Лена колебалась секунду. Потом в ее глазах мелькнул тот самый огонек авантюризма, который Макс разжег в ней вечером с гитарой.

– Иди. Только быстро. У них перекур пять минут.

Макс выскользнул из аппаратной. Тяжелая дверь тон-ателье чмокнула, выпуская воздух.

Внутри было тихо и сухо. Акустическая обработка стен «съедала» любые отражения.

Женщины пили воду из графина, обсуждая дачные посадки. Баянист курил в форточку.

– Прошу прощения, дамы, – Макс улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой, поправляя очки. – Техническая пауза. Сейчас мы немного изменим конфигурацию, чтобы ваши голоса звучали… более полетно. Как у Зыкиной.

Упоминание Зыкиной сработало магически. Женщины одобрительно загудели.

Макс действовал быстро. Он отодвинул стойки с микрофонами метра на полтора от хора. Поднял их выше, направив капсюли не в рты, а чуть сверху, в переносицу. Это даст меньше низких частот, но больше естественности.

Два крайних микрофона он развернул в стороны, создавая подобие стереопары *ORTF* – техника, о которой здесь, может, и читали в западных журналах, но боялись применять.

Баяниста он выдернул из угла.

– Маэстро, садитесь сюда. В центр, но за спинами дам. Пусть ваш инструмент звучит как подложка, а не как солист.

– А слышно будет? – засомневался баянист.

– Будет. Но теперь вы будете обнимать их голоса звуком, а не толкаться с ними локтями.

Макс вернулся в аппаратную. Пал Палыч даже не пошевелился.

Лена смотрела на него с сомнением.

– Ты их так далеко поставил… Придется гейн на преампах выкручивать. Шумы полезут.

– Полезут, – согласился Макс, надевая наушники. – Но вместе с шумами полезет жизнь. Включай.

– Внимание! Запись!

Пленка пошла. Баянист дал вступление. Хор вступил.

Стрелки индикаторов дернулись, но теперь они двигались иначе – мягче.

Макс прикрыл глаза.

Звук изменился. Исчезла картонная плоскость. Появилось пространство. Голоса слились в единое полотно, они зазвучали мягко, широко. Баян больше не «бубнил», он создавал теплый, бархатный фон. Даже шум ленты, ставший чуть громче, добавлял записи шарма, делал её похожей на старую пластинку.

Лена сидела, замерев. Она медленно подняла руки к наушникам, прижимая их плотнее. На её лице проступило удивление, смешанное с детским восторгом. Она слышала то, что пыталась поймать месяцами – «воздух».

– Невероятно… – прошептала она, когда песня закончилась. – Они как живые. Как будто здесь стоят, за спиной. Сев, ты где этому научился? В кружке юных техников такому не учат.

Макс снял наушники, вешая их на шею.

– В кружке – нет. А вот если слушать пластинки «Битлз» и думать, *как* они это сделали… Физика, Лен. Акустика – это просто геометрия звука.

Пал Палыч за спиной вдруг захрюкал, чмокнул губами и открыл мутные глаза.

– Что, записали? – прохрипел он.

– Записали, Пал Палыч, – бодро отрапортовала Лена, быстро возвращая фейдеры в нейтральное положение. – Дубль отличный.

– Ну и ладно. В архив. Обед скоро?

Макс подмигнул Лене. Она чуть заметно улыбнулась в ответ. Маленькая профессиональная тайна связала их крепче, чем поцелуй.

– Слушай, – Макс наклонился к её уху, пока Пал Палыч кряхтя выбирался из кресла. – Мне помощь нужна. Информационная.

– Какая?

– Я ритм-секцию собираю. Помнишь, я говорил про Метроном? Барабанщика я нашел. Толик, математик сумасшедший. Стучит ровно, как часы, но скучно. Ему нужен противовес. Бас. Но не такой, который «дум-дум» по тонике. Мне нужен басист, который умеет ходить мимо нот, но возвращаться вовремя. Понимаешь?

Лена задумалась, наматывая витой провод наушников на палец.

– Мимо нот, но вовремя… Джаз, что ли?

– Вроде того. Фанк. Свинг. Драйв. Назови как хочешь. Мне нужен человек с испорченной музыкальной репутацией.

Она хмыкнула.

– С испорченной? Тогда тебе в «Прагу».

– В Чехословакию?

– В ресторан «Прага», дурачок. На Арбате. Там лабухи играют. Есть там один кадр… Гриша. Кличка – Контрабас.

– И чем он хорош?

– Тем, что его выгнали из оркестра Утесова за пьянство и «музыкальное хулиганство». Говорят, он однажды на правительственном концерте вставил в «Катюшу» соло из Дюка Эллингтона. Скандал был жуткий.

– Соло Эллингтона в «Катюше»? – глаза Макса загорелись. – Это наш человек.

– Он пьет, Сев. Страшно пьет. И характер у него – не сахар. Пошлет он тебя.

– Пусть посылает. Главное, чтобы руки помнили. Как его найти?

– Вечером в «Праге». Он там на басу в ВИА играет. Только внутрь тебя не пустят. Там швейцар, дядя Боря, – цербер похлеще нашей вахтерши. Без галстука и трешки в кармане даже не смотрит.

Макс похлопал по карману вельветовых брюк. Трешки не было. Была мелочь на проезд и бешеное желание сделать что-то настоящее.

– Прорвемся. Спасибо, Лен. Ты сегодня волшебница. Звук – космос.

– Иди уже, космонавт, – она легонько толкнула его в плечо. – И смотри, чтобы Контрабас тебя этим басом не прибил. Он тяжелый.

Макс вышел в коридор. В голове уже звучал новый ритм. Толик – это каркас, сетка. Гриша – это мясо, жир, свобода. Если соединить их вместе…

Он выскочил на Пятницкую. Весеннее солнце слепило глаза. До вечера надо было найти деньги, галстук и способ обмануть цербера у входа в самую пафосную кормушку Москвы.

Вечерний Арбат уже зажигал фонари – молочно-белые шары на чугунных столбах, отбрасывающие длинные, дрожащие тени на асфальт. Москва готовилась к ночи, но если для спальных районов это означало сон под бубнеж телевизора, то здесь, в центре, жизнь только начинала разгоняться.

Ресторан «Прага» возвышался на углу как океанский лайнер, пришвартованный в сухопутном порту. Огромные витринные окна светились теплым золотом, обещая прохожим недоступную сказку: хрусталь, крахмал, заливное из осетрины и жизнь, в которой нет очередей за колбасой.

У парадного входа толпился народ. Кто-то смиренно ждал, надеясь на чудо, кто-то нервно курил, поглядывая на часы. Это была не просто очередь за едой – это была очередь за статусом.

Макс остановился поодаль, поправил воротник вельветового пиджака. Вид у него был, мягко говоря, не для «Праги». Студент-гуманитарий, только что вылезший из библиотечной пыли. Но отступать было некуда.

Подошел к тяжелым дубовым дверям. Путь преграждала фигура швейцара.

Это был не человек, а монумент. Ливрея с золотыми пуговицами сидела на нем так, словно он родился в ней при царе Горохе. Фуражка с околышем, седые усы щеточкой и взгляд, сканирующий рентгеном кошелек и социальное происхождение.

Дядя Миша – так звали местную легенду – знал в лицо всех: от министров до валютных проституток. Макса он не знал.

– Мест нет, – произнес швейцар, даже не повернув головы. Голос звучал как лязг засова. – Спецобслуживание.

Макс не сбавил шаг. В двадцать четвертом году фейс-контроль проходился либо по спискам, либо по наглости. Здесь работали другие механизмы.

– Мне не кушать, отец. Мне человека найти. На пять минут.

Швейцар скосил глаз. Оценил потертые джинсы (фарца, но дешевая), очки (интеллигент, значит, бедный), отсутствие галстука.

– Ищи на улице. Здесь приличное заведение, а не справочное бюро. Отойди, не загораживай проход гражданам.

К дверям как раз подплывала черная «Волга». Из нее выкатывался грузный мужчина в ондатровой шапке.

Макс понял: сейчас или никогда.

В кармане лежала трешка – три рубля одной бумажкой. Зеленая, хрустящая. Деньги, занятые у Пети Трактора «до стипендии». Это был обед, ужин и завтрак на три дня. Или пропуск в мир тяжелого люкса.

Макс ловким движением фокусника извлек купюру. Сложил её вчетверо.

– Командир, – шепнул он, подходя вплотную, пока «ондатровая шапка» расплачивалась с таксистом. – Очень надо. Дело жизни и смерти. И музыки.

Швейцар не изменился в лице. Его рука сделала едва уловимое движение, и зеленая бумажка исчезла в широком рукаве ливреи, словно растворилась в воздухе. Магия советского сервиса.

– Галстук где? – буркнул дядя Миша, глядя поверх очков Макса.

– Дома забыл. Я в углу постою, в тени. Отсвечивать не буду.

– Пять минут. Если администратор заметит – вылетим оба. Пошел.

Тяжелая дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить тощее тело студента.

Макс скользнул внутрь.

Сразу накрыло волной тепла, запахов и звуков.

Пахло дорогим табаком (не «Примой», а «Мальборо» и сигарами), жареным мясом, духами «Клима» и «Красная Москва», коньяком и… деньгами. Этот запах ни с чем не спутать – смесь уверенности, вседозволенности и легкого страха все это потерять.

Огромный зал, уставленный столиками, сиял. Зеркала на стенах множили огни массивных люстр. Официанты в белых перчатках лавировали между столами с подносами, на которых дымились котлеты по-киевски и потели графины с водкой.

Публика была пестрой. За одним столом гуляли «цеховики» – люди в кожаных пиджаках с бегающими глазами. За другим чинно сидела номенклатурная семья: папа с каменным лицом, мама в золоте и скучающая дочка. В углу громко смеялись иностранцы, окруженные девушками с слишком ярким макияжем.

Но Макса интересовала не еда и не женщины.

Его взгляд устремился в глубину зала, где на возвышении располагалась сцена.

Там, в свете софитов, работал ВИА.

Стандартный набор: ионика на тонких ножках, ударная установка с логотипом ресторана, два гитариста в одинаковых люрексовых пиджаках и вокалист с микрофоном на стойке.

Они играли «Синий иней». Играли профессионально, слаженно, но с такими лицами, будто разгружали вагоны с углем. Это была работа. Тяжелая, скучная лабушская работа.

– … Синий, синий иней лег на провода… – выводил вокалист, дежурно улыбаясь в зал.

Макс прищурился, выискивая цель.

Вот он.

Справа, чуть в тени, стоял басист.

Гриша «Контрабас».

Он действительно напоминал контрабас, который по ошибке превратили в человека. Огромный, грузный, с животом, нависающим над ремнем. Лицо помятое, с мешками под глазами, в которых можно было хранить картошку. Седые волосы зачесаны назад, открывая высокий, потный лоб.

В его огромных руках-лапах изящная болгарская бас-гитара «Орфей» (скрипка-бас, копия «Хофнера» Маккартни) казалась игрушечной.

Гриша стоял, широко расставив ноги, и смотрел куда-то поверх голов жующей публики, в точку на дальней стене. Взгляд его был пустым и бесконечно усталым.

Но Макс смотрел не на лицо. Он смотрел на руки.

И слушал.

Он отключил в голове шум зала, звон вилок, смех, голос вокалиста. Оставил только низкие частоты.

Басовая партия в «Синем инее» простая: тоника-квинта, ровные восьмые. *Пум-пум-пум-пум.* Скука смертная.

Так играл бы любой ученик музучилища.

Но Гриша играл иначе.

Макс подошел ближе, прячась за колонной.

Между основными нотами, в те микросекунды, когда обычный басист просто держит паузу, Гриша вставлял «призрачные ноты» – *ghost notes*. Едва слышные, перкуссивные глушения струн.

*Пум-(чик)-пум-(чик-та)-пум.*

Это не меняло мелодию, не мешало вокалисту, администратор не мог бы придраться. Но это создавало внутреннюю пружину. Драйв.

А вот переход на припев. Вместо стандартного хода Гриша сыграл быструю хроматическую пробежку, задев пальцем струну так, что она мяукнула, как безладовый бас Жако Пасториуса.

Это длилось долю секунды. Хулиганство. Музыкальная фига в кармане.

– Ай да Гриша… – прошептал Макс, чувствуя, как по спине бегут мурашки. – Тебе же скучно, дядя. Ты же там умираешь от тоски. И развлекаешь себя джазом, который никто не слышит.

Песня закончилась. Зал жидко похлопал – люди были заняты едой.

Музыканты опустили инструменты.

– Перерыв пятнадцать минут! – объявил конферансье. – Для вас работает танцевальная программа, а наш ансамбль уходит на перезарядку!

Гриша первым стянул ремень гитары через голову. Поставил инструмент на стойку с такой брезгливостью, словно это была лопата. Не говоря ни слова коллегам, он развернулся и тяжелой походкой медведя-шатуна направился к служебному выходу.

Ему нужно было горючее.

Макс отлип от колонны. Путь был свободен.

Швейцар предупреждал про пять минут. Прошло три.

Он двинулся следом, лавируя между официантами. Сердце стучало в ритме того самого скрытого грува, который он только что услышал.

Лена была права. Это был гений. Спившийся, разочарованный, циничный, но гений.

Осталось только убедить его, что есть вещи поинтереснее водки. Например, фанк.

Толкнул дверь с табличкой «Служебный вход», в которую только что скрылась широкая спина басиста. В лицо пахнуло холодным воздухом, помойкой и дешевым табачным дымом.

Арена для переговоров была готова.

Задний двор ресторана «Прага» представлял собой изнанку праздника. Если фасад сиял огнями и обещал сладкую жизнь, то здесь царила суровая проза общепита. Пахло прокисшими щами, мокрым картоном и помойкой. Вдоль кирпичной стены, покрытой вековой копотью, громоздились деревянные ящики с пустой тарой и мусорные баки, над которыми даже в сумерках вились жирные, ленивые мухи.

Дверь за спиной Макса хлопнула, отсекая шум оркестра. Тишина навалилась плотным, холодным одеялом.

Гриша стоял в тени, прислонившись спиной к кирпичной кладке. В руке тускло блеснула плоская металлическая фляжка. Он сделал быстрый, жадный глоток, поморщился, занюхал рукавом пиджака и только потом выдохнул.

Это был ритуал. Заправка горючим, чтобы механизм мог работать дальше.

Макс шагнул в круг света от единственной тусклой лампочки над дверью. Ботинок хрустнул по битому стеклу.

Гриша дернулся, пряча флягу во внутренний карман. Глаза у него были мутные, но цепкие. Он смерил студента тяжелым взглядом из-под насупленных бровей.

– Заказ песен – через официанта, – прохрипел он голосом, в котором звенела битая посуда. – «Мурку» не играем. «Ландыши» – десять рублей. Вали отсюда, парень. Здесь служебная территория.

– Мне не нужны «Ландыши», – спокойно ответил Макс, останавливаясь в паре шагов. – И «Мурка» мне даром не сдалась.

Гриша хмыкнул, доставая пачку «Столичных». Чиркнул спичкой. Огонек осветил его мясистое лицо с глубокими носогубными складками.

– А что тебе нужно? Автограф? Так я не Магомаев. Я – мебель, которая издает низкие звуки.

– Мне нужно знать, зачем ты вставил хроматический проход в бридже «Синего инея».

Вопрос повис в воздухе. Гриша замер с сигаретой у рта. Огонек пополз к пальцам, но он не заметил.

Медленно повернул голову. Взгляд изменился. Из него ушла скука, появилось настороженное удивление.

– Чего?

– Второй куплет. Переход на припев. Ты сыграл хроматику от ля до ре. С мелизмами. И добавил «мертвые ноты» в ритм-секции. *Ghost notes*. Никто в зале этого не понял. Вокалист – тем более. Ты играл это для себя.

Гриша затянулся, выпустил струю дыма в ночное небо.

– Ушастый, значит… – пробормотал он уже без агрессии. – Студент? Консерватория?

– Литинститут. Но слух есть.

– Слух – это проклятие, парень. – Гриша сплюнул под ноги. – Лучше бы я был глухим. Играл бы «тум-пум» и радовался жизни. А так… Слышу, как они фальшивят. Слышу, как барабанщик загоняет темп. Слышу, как жизнь уходит в унитаз под этот «синий-синий иней».

– Так зачем ты там сидишь? – Макс кивнул на дверь.

– А где мне сидеть? В филармонии? – Гриша горько усмехнулся. – Меня оттуда выперли пять лет назад. За «аморалку» и джазовые наклонности. А здесь тепло, кормят и наливают. Трудовая книжка лежит, стаж идет. Чего еще надо старому лабуху?

– Музыки.

– Музыки здесь нет. Здесь есть гарнир к котлете по-киевски.

– А если я предложу тебе музыку? Настоящую. Такую, от которой пальцы чешутся.

Гриша рассмеялся. Смех у него был тяжелый, кашляющий.

– Ты? Студент в драных штанах? Что ты мне предложишь? Бардовскую песню у костра? «Изгиб гитары желтой»? Иди уроки учи, мальчик. Я играл свинг, когда ты еще пешком под стол ходил.

Макс понял: пора выкладывать козыри. Словами этого мастодонта не пробить. Нужен ритм.

Инструмента не было. Макс огляделся. Металлическая перилa крыльца. Пустая коробка из-под болгарского лечо.

Пойдет.

Он подошел к перилам.

– Послушай, Гриша. Просто послушай.

Макс начал выбивать ритм ладонями по железной трубе.

*Клэк-тум-цсс. Клэк-тум-цсс.*

Железо отозвалось холодным, резким звуком. Это был фанковый бит – жесткий, сухой, с оттяжкой на вторую долю.

Гриша скептически наблюдал, стряхивая пепел.

Макс добавил голос. Он начал напевать басовую партию. Не мелодию, а именно бас – густой, рычащий, имитируя слэп.

*Бу-ду-ду-пум. (Пауза). Ба-да-ду-цк.*

Это была линия из *Jaco Pastorius – Come On, Come Over*. Вещь, которая выйдет только через пять лет, в 1976-м. Для 1971 года это было звучание с другой планеты.

Сначала лицо Гриши выражало лишь снисходительность. Но на четвертом такте его нога – в лакированном концертном туфле – дернулась.

*Топ.*

Ритм работал. Он бил прямо в подкорку, минуя алкогольный туман и цинизм. Это была синкопа такой плотности, что устоять было невозможно.

Макс усложнил партию голосом, добавив синкопированные верха, имитируя духовую секцию. Он качал. Он один, без инструментов, создавал в грязном переулке грув, достойный сцены Нью-Йорка.

Гриша перестал курить. Сигарета тлела в пальцах. Он наклонил голову, слушая. Его профессиональное ухо мгновенно разложило этот хаос на составляющие.

– Шестнадцатые… – пробормотал он. – С точкой… Слэп? Ты имитируешь слэп голосом?

Макс резко оборвал ритм. Ударил ладонью по перилам – *Точка.*

В переулке снова повисла тишина, но теперь она звенела.

– Это фанк, Гриша, – выдохнул Макс, восстанавливая дыхание. – Это то, что мы будем играть. Не «Мурку». Не романсы. А вот это. Жирное, вкусное мясо.

Басист молчал. Он смотрел на Макса уже не как на студента, а как на коллегу. В его глазах боролись два чувства: страх потерять покой и дикий, голодный азарт музыканта.

– Откуда ты это взял? – тихо спросил он. – Я такого не слышал. Ни у Утесова, ни у Лундстрема. Это… черное? Американское?

– Это будущее. И я собираю банду. У меня есть барабанщик – метроном, который не сбивается. У меня есть материал. Мне нужен бас. Мне нужен ты. Потому что те пацаны в люрексе там, на сцене, сыграют это ровно по нотам и убьют весь кайф. А ты сыграешь мимо нот. Ты дашь свинг.

Гриша швырнул окурок в урну. Попал точно в центр.

– В Совке такое не дадут играть. Запретят. Скажут – идеологическая диверсия.

– А мы не будем спрашивать разрешения. Мы будем играть в подвале. Для себя. Пока не станем круче всех.

– В подвале… – Гриша усмехнулся, но уже мягче. – Романтика… Денег, я так понимаю, нет?

– Ни копейки. Только слава. Посмертная, возможно.

Басист покачал головой, глядя на свои огромные руки.

– Дурак я старый… Мне до пенсии надо досидеть, а ты меня в революцию тянешь.