Текст книги "Поэт из 71г (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)

Они не репетировали. Смысла не было. Завтрашний перформанс должен был строиться на импровизации и ярости.

Макс посмотрел на своих бойцов.

Гриша, небритый, с мешками под глазами, но спокойный, как скала.

Толик, нервный, протирающий очки, но уже не дрожащий.

Его армия.

– Поспите пару часов, – сказал Макс. – Днем за нами приедет машина. На саундчек нас не пустят, сказали – всё отстроено. Это к лучшему. Сюрприз будет полным.

Он вышел в коридор, оставив друзей дремать на диване.

Подошел к телефону-автомату в холле (внутреннему).

Снял трубку. Гудок.

Он хотел позвонить Лене. В Ленинград. Узнать номер через справочную было реально.

Просто услышать голос. Сказать «прости». Сказать «я не сдался».

Но палец замер над диском.

Нет.

Если он позвонит, КГБ зафиксирует. Они поймут, что она всё еще важна для него. Это подставит её под удар.

Пусть она думает, что он предатель. Пусть ненавидит. Так ей будет безопаснее.

Макс повесил трубку.

Он вернулся в подвал, сел в угол, обняв гитару.

Черный *Fender Stratocaster* (на самом деле – переделанная чешская *Jolana*, но в его руках она звучала как *Fender*).

Завтра эта гитара станет детонатором.

Он закрыл глаза, представляя себе Колонный зал. Хрустальные люстры. Бархатные кресла. Сытые лица номенклатуры.

И звук.

Звук, который сметет их уверенность в завтрашнем дне.

«Серые стены».

Завтра эти стены рухнут.

И пусть обломками придавит и его самого – плевать.

Главное – музыка будет звучать. Громко. Очень громко.

Колонный зал Дома Союзов сиял, как бриллиант в короне империи. Тысячи хрустальных подвесок на люстрах дрожали от пафоса, которым был пропитан воздух. Белый мрамор колонн, красный бархат кресел, лепнина – всё здесь было создано для того, чтобы человек чувствовал себя маленьким винтиком в великом механизме.

За кулисами пахло пылью и валерьянкой.

Макс поправил воротник белоснежной рубашки. Лебедев настоял на дресс-коде: черный низ, белый верх, комсомольские значки. Никаких джинсов. «Синкопа» выглядела как образцово-показательный ансамбль из дома пионеров, только глаза у музыкантов были не пионерские.

У Гриши глаза были стеклянными от напряжения. У Толика – бегали за линзами очков, вычисляя акустические параметры зала.

– Объявляется финалист смотра! – голос конферансье звучал торжественно и елейно. – Студенческий ансамбль «Синкопа»! Художественный руководитель – Севастьян Морозов. Песня «Верность»!

Зал вежливо захлопал. В партере сидел цвет номенклатуры. Секретари райкомов, заслуженные деятели культуры, ветераны сцены.

В первом ряду, развалившись в кресле, сидел Феофан Златоустов. На его лице играла улыбка сытого кота, который загнал мышь в угол и теперь наблюдает, как она молит о пощаде. Рядом с ним – Аркадий, сияющий злорадством.

А у правой кулисы стоял Игорь Петрович Лебедев. Он скрестил руки на груди и кивнул Максу.

«Давай. Кайся. И будешь жить».

Макс вышел на сцену. Следом вышли Гриша с басом и Толик, севший за чужую, казенную установку *Amati*. Свои инструменты им не разрешили, только гитары. Но *Regent* стояли. Те самые, перепаянные ночью. Черные монолиты на заднем плане, похожие на надгробия.

Свет софитов ударил в глаза, ослепляя.

Макс подошел к микрофону.

В зале повисла тишина. Все ждали покаяния. Ждали правильных слов о любви к Родине.

Макс обвел взглядом зал. Увидел эти сытые, уверенные лица. Увидел Феофана, ожидающего триумфа. Увидел Лебедева, держащего руку на пульсе его судьбы.

Он улыбнулся. Широко, страшно.

– Эта песня посвящается, – произнес он в микрофон. Голос был спокойным. – Посвящается тем, кто строит стены. И тем, кто за ними молчит.

Лебедев дернулся. Улыбка сползла с лица Феофана.

Макс повернулся к усилителям.

Он не взял аккорд.

Он просто подошел к своему *Regent*-у вплотную, развернув гитару датчиками к динамику. И наступил на педаль фузза, выкрученную на максимум.

*И-И-И-У-У-У-У-У!!!*

Звук не родился – он взорвался.

Это был визг, переходящий в рев турбины. Обратная связь, умноженная на предельную мощность ламп, лишенных защиты.

Зал вздрогнул, как от удара током.

Люди в первых рядах инстинктивно закрыли уши.

Макс не отступал. Он управлял этим воем, меняя угол гитары. Он заставлял звук вибрировать, пульсировать.

Гриша ударил по открытой струне «Ми». Его бас, пропущенный через такой же перегруз, дал низкочастотный гул, от которого задрожали хрустальные подвески на люстрах.

Толик вступил не ритмом, а канонадой. Он молотил по томам так, словно хотел пробить их насквозь.

Это была не музыка. Это был звуковой террор.

– СЕРЫЕ СТЕНЫ!!! – заорал Макс в микрофон, перекрывая хаос.

Слова били наотмашь.

*«Воздух – бетон! Мы дышим камнями!»*

Звуковая волна, отражаясь от мрамора колонн, создавала тот самый резонанс, который рассчитал Толик. Стоячая волна накрыла партер.

У Феофана Златоустова перекосило лицо. Он схватился за сердце, открывая рот, как рыба, но его крика не было слышно. Ему стало физически плохо. Звук давил на вестибюлярный аппарат, вызывая тошноту и панику.

Лебедев у кулисы махал руками звукорежиссеру: «Вырубай! Вырубай всё!!!».

Но звукорежиссер в будке сидел, вжавшись в кресло, парализованный децибелами. Аппаратура вышла из-под контроля. Стрелки индикаторов легли вправо и там замерли.

– *ПЛАТИМ ПО СЧЕТУ! СТРАШНУЮ ПЛАТУ!*

Макс видел, как в зале начинается паника. Солидные люди в костюмах вскакивали, пятясь к выходу. Аркадий сполз под кресло, закрыв голову руками.

Это был триумф разрушения.

Лампы в *Regent*-ах раскалились добела. Из вентиляционных щелей повалил дым – едкий, сизый.

Но звук не пропадал. Он становился только злее, грязнее, превращаясь в сплошной скрежет металла о металл.

– *МЫ МОЛЧИМ, КАК ЯГНЯТА НА БОЙНЕ!!!*

На последнем слове Макс сорвал голос.

В этот момент внутри усилителя что-то лопнуло с сухим треском.

Вспышка.

Дым повалил клубами.

Звук оборвался не сразу, а с затухающим, умирающим стоном: *У-у-у-у-пшшшш…*

Свет в зале мигнул и погас – сработала защита на щитке. Колонный зал погрузился во тьму, разбавленную лишь аварийным освещением и дымом на сцене.

Тишина ударила по ушам больнее, чем шум.

В этой ватной, звенящей тишине слышно было только тяжелое дыхание Макса в микрофон и какой-то испуганный всхлип в партере.

Макс стоял в дыму. Гитара висела на плече бесполезным куском дерева.

Он сделал это.

Он не спел про Ленина. Он не покаялся.

Он плюнул системе в лицо кислотой.

Теперь всё. Теперь наручники.

Он ждал криков «Милиция!». Ждал топота сапог.

Но зал молчал. Шок был слишком глубок.

И вдруг, из самой глубины темного зала, с галерки, раздался хлопок.

Одинокий. Четкий.

*Хлоп.*

Потом еще один.

*Хлоп-хлоп.*

И еще.

Кто-то аплодировал. Неистово. Искренне.

Макс вгляделся в темноту, щурясь от едкого дыма.

Двери в конце зала приоткрылись, впуская луч света из фойе.

В этом луче стоял силуэт.

Женская фигура. Чемодан в руке.

Лена.

Она не уехала. Она вернулась.

Она стояла там, у выхода, и хлопала поднятыми над головой руками.

Она всё слышала. Она поняла.

Он не продался. Он сгорел, но не продался.

Макс почувствовал, как по щеке ползет слеза, смешиваясь с гарью.

Он посмотрел на Гришу. Тот сидел на полу, обнимая бас, и хохотал – беззвучно, истерически. Толик протирал очки, которые были целы, в отличие от его карьеры.

Из-за кулис выбежали люди. Дружинники, милиция, какие-то люди в штатском.

К сцене бежал Лебедев. Лицо его было белым от бешенства, губы тряслись.

– Взять их! – визжал он, срываясь на фальцет. – Арестовать! Всех! Это диверсия!

Макс отстегнул гитару. Положил её на сцену.

Медленно поднял руки.

Он смотрел не на бегущих к нему милиционеров. Он смотрел вдаль, на луч света в дверях.

Лена помахала ему рукой. И исчезла, растворилась в фойе.

Она свободна. Вадим свободен.

А он…

Он свое отыграл.

На запястьях щелкнули наручники. Холодная сталь.

– Гражданин Морозов, вы задержаны…

Макс не слушал. В его ушах всё еще звенел тот самый, последний аккорд. Аккорд свободы.

Его толкали к выходу, мимо перекошенного Феофана, которого отпаивали водой, мимо дымящихся останков *Regent*-а.

Всё кончено.

Или только начинается?

Ведь легенды рождаются именно так.

Глава 11

Звон в ушах не прекращался. Тонкий, назойливый писк, словно комар застрял где-то глубоко в черепной коробке – эхо вчерашнего звукового шторма. К акустическому похмелью примешивался запах. Густой, осязаемый смрад хлорки, давно не мытых тел, перегара и прокисшей капусты. Камера предварительного заключения на Петровке, 38, по уровню комфорта напоминала трюм невольничьего судна, а не гостиницу «Россия».

Макс открыл глаза. Потолок – грязный бетон в потеках сырости. Решетка на лампочке, дающей тусклый, желтушный свет. В голове шумело, но это была не боль, а скорее ватная тяжесть. Ощущение, будто мозг завернули в войлок.

Рядом, на широких деревянных нарах, зашевелилась гора тряпья. Гриша Контрабас. Басист застонал, пытаясь принять вертикальное положение. Лицо отекло, под левым глазом наливался фиолетовым цветом роскошный синяк – сувенир от дружинников, полученный уже за кулисами.

В углу сжался Толик. Без очков математик напоминал слепого крота, выброшенного на асфальт. Колени подтянуты к подбородку, плечи вздрагивают. Взгляд расфокусирован, устремлен в одну точку на полу.

«Обезьянник» был переполнен. Человек пятнадцать на десять квадратных метров. Мелкие карманники, взятые с поличным в трамвае. Профессиональные тунеядцы в растянутых свитерах. Мрачные алкаши, подобранные у пивных ларьков и теперь страдающие от абстиненции. Храп, кашель, матерная ругань и звон алюминиевых кружек сливались в монотонный гул.

– Живые… – прохрипел Гриша, ощупывая челюсть. – Севка, мы живые? Или это уже тот свет?

– Тот свет выглядит иначе. Там не пахнет портянками и «Беломором».

Макс сел, прислонившись спиной к холодной стене. Тело ломило. Ребра ныли после дружеских объятий милиции при погрузке в «воронок». Но внутри царило странное спокойствие. Пустота выжженного поля после битвы.

– Нас расстреляют? – голос Толика был едва слышен. Математик поднял голову, щурясь в полумраке. – Хищение в особо крупных… Диверсия на идеологическом мероприятии… Это вышка. Статья 93-прим.

– Отставить панику. – Макс потер лицо ладонями, пытаясь стереть остатки грима и копоти. – Расстреливают в подвалах, в одиночках. Тихо и без свидетелей. А здесь проходной двор. Свалили в кучу с бытовухой – верный знак, что не знают, что с нами делать. Скандал никому не нужен.

Гриша хмыкнул, сплюнув на грязный пол:

– Скандал уже есть. Ты видел рожу Златоуста? Феофана чуть кондратий не хватил. У него глаз дергался, как у паралитика.

Басист вдруг улыбнулся – криво, разбитой губой, но искренне. В глазах мелькнул бешеный огонек.

– А как мы врезали… Мама дорогая! У меня струны плавились. Реально, пальцы обожгло. Это был не звук, это был кузнечный пресс.

– Акустический резонанс в замкнутом пространстве, – пробормотал Толик, немного оживая при упоминании физики. – При мощности *Regent* и объеме зала возникла стоячая волна. Инфразвуковая составляющая вызвала вибрацию внутренних органов. У половины партера должна была начаться тошнота и головокружение.

– Их и так тошнило, Толя. От страха.

Макс оглядел камеру. Сокамерники не обращали на троицу внимания. У каждого здесь была своя беда. Кто-то спал, накрывшись пиджаком, кто-то курил, пуская дым в потолок.

Курить хотелось нестерпимо. Легкие требовали никотина, чтобы окончательно прийти в себя.

– Курево есть? – спросил Макс.

Гриша похлопал по карманам джинсов. Пусто. Милиция выгребла всё: деньги, ключи, расчески, даже шнурки (чтобы не повесились, видимо).

– Голяк. Зажигалку и ту отобрали, волки.

Но тут лицо Контрабаса озарилось хитрой гримасой. Басист согнул ногу, подтянул ступню к себе. Запустил пальцы под резинку грязного носка, куда-то в район щиколотки.

На свет божий была извлечена сигарета «Прима». Мятая, сплющенная в лепешку, немного влажная от пота, но целая.

– НЗ, – гордо объявил Гриша. – Чуял сердце, что пригодится.

Он распрямил сигарету толстыми пальцами, стараясь не порвать бумагу. Табак сыпался на нары.

– Огня бы.

Сосед слева – мрачный мужик в кепке, похожий на слесаря, – молча протянул коробок спичек.

Чиркнула серная головка. Огонек вспыхнул, осветив усталые лица.

Сизый дым потянулся вверх, к решетке. Первая затяжка показалась слаще самого дорогого коньяка. Горло обожгло, в голове слегка помутнело, но мысли стали четче.

Гриша сделал глубокую затяжку, зажмурился, передал сигарету Максу. Тот вдохнул едкий дым, задержал дыхание, передал Толику. Математик, обычно некурящий, вцепился в окурок дрожащими пальцами, затягиваясь неумело, но жадно.

Ритуал. Трубка мира в бетонном вигваме.

В этом вонючем, тесном мешке вдруг стало уютно. Странная, парадоксальная «ламповость».

Снаружи остались хрустальные люстры, фальшивые улыбки, комсомольские значки и предательство. Снаружи остался Лебедев со своими играми.

А здесь были только свои.

Здесь не нужно было врать. Не нужно было притворяться «легальным клапаном».

Маски сброшены. Будущее туманно, но совесть чиста.

– Знаете, что? – Макс выпустил струю дыма. – Я ни о чем не жалею. Даже если посадят. Мы сделали главное. Мы не прогнулись.

– Не прогнулись, – эхом отозвался Гриша. – Мы их сломали. Ты слышал, как зал затих? А потом – хлопки. Кто-то хлопал, Севка. На галерке.

– Это была Лена, – тихо сказал Макс.

Повисла тишина. Имя прозвучало как пароль.

Толик снял запотевшие, чудом уцелевшие очки, протер их краем рубашки.

– Значит, она не уехала?

– Вернулась.

– Это хорошо, – кивнул математик. – Статистически маловероятное событие. Но обнадеживающее. Значит, система не всесильна.

Окурок догорел, начав обжигать пальцы. Толик, пискнув, выронил его. Гриша аккуратно подобрал «бычок», затушил о край нар, спрятал остатки табака обратно в карман – привычка экономить.

Дверь камеры лязгнула. Тяжелый засов с грохотом отодвинулся.

В проеме возник дежурный сержант, молодой, скучающий.

– Эй, музыканты! – гаркнул он, сверяясь со списком. – Морозов, Контрабасов, Шерман. На выход. С вещами. Хотя какие у вас вещи… Руки за спину, лицом к стене. Следователь ждет.

Макс встал. Ноги затекли, но держали крепко.

– Пора, – сказал он друзьям. – Не дрейфить. Говорить правду. Или молчать. Главное – не подписывать ничего, не читая.

– А если читать не дадут? – спросил Гриша, поднимаясь и расправляя плечи.

– Тогда тем более не подписывать.

Они вышли в коридор, выстроившись цепочкой. Трое против системы. Лысеющий лабух, очкарик-математик и продюсер из будущего, потерявший всё, но нашедший себя.

Коридор пах казенной краской и бедой. Но страха больше не было. Был только звон в ушах – напоминание о том, что даже бетонные стены могут рухнуть, если взять правильную ноту.

Сосед по нарам, до этого момента казавшийся просто грудой ветоши в углу, зашевелился. Из недр потертого драпового пальто показалась рука – тонкая, с длинными, музыкальными пальцами, дрожащими мелкой, но благородной дрожью. Следом вынырнуло лицо.

Лицо это не вписывалось в интерьер КПЗ. В нем не было ни уголовной хитрости, ни пролетарской тупости. Высокий лоб, скорбные складки у рта и глаза – большие, влажные, похожие на перезрелые сливы, полные вселенской печали и невыплаканных слез. Рядом с человеком стоял маленький, видавший виды фибровый чемоданчик, перевязанный бельевой веревкой.

– Прошу пардону, господа, – голос незнакомца звучал тихо, бархатно, с легким пришепетыванием, словно он боялся спугнуть ангелов, витающих под закопченным потолком. – Не вы ли будете те самые геростраты, что вчера пытались обрушить своды Дома Союзов посредством электричества?

Макс повернул голову. Глаза незнакомца смотрели на него с пониманием и какой-то детской доверчивостью.

– Слухами земля полнится, – осторожно ответил Макс. – А вы, простите, кто? Местный летописец?

– Я? – человек грустно улыбнулся. – Я всего лишь пассажир. Еду из Москвы в Петушки. Но, как видите, застрял на перегоне. Курский вокзал – место гиблое, там ангелы пьют херес, а милиционеры – кровь христианских младенцев. Взяли за нарушение общественной нравственности. Я читал стихи фонарному столбу.

Он сел, аккуратно расправив полы пальто.

– Венедикт, – представился он просто, без фамилии. – Можно Веничка.

Макс замер. В голове щелкнуло.

Венедикт Ерофеев. Тот самый. Автор поэмы, которая в двадцать первом веке станет классикой постмодернизма, а сейчас ходит в слепых машинописных копиях по кухням, как священное писание алкогольного подполья.

– Слышал о вас, – кивнул Макс, стараясь скрыть трепет. – «Москва-Петушки». Читал. Сильная вещь.

Веничка оживился. В глазах плеснулось тепло.

– Читали? Надо же… А я думал, мои каракули только тараканы в общаге разбирают. Приятно. Чертовски приятно встретить читателя в казенном доме. Это облагораживает атмосферу.

Ерофеев потянул к себе чемоданчик. Веревка поддалась не сразу.

– Раз уж мы тут собрались, коллеги по несчастью, грех не отметить знакомство. Душа, знаете ли, требует полета, а тело заперто в клетку. Диссонанс. Нужно гармонизировать.

Крышка чемоданчика откинулась.

Внутри, среди носков и мятых бумаг, лежала бутылочка из-под микстуры от кашля, наполненная мутноватой розовой жидкостью.

Гриша, почуяв запах спирта, ожил мгновенно, как боевой конь при звуке трубы.

– Это что? – с надеждой спросил басист. – Сэм?

– Фи, моветон, – Веничка поморщился. – Самогон – это для скотов. А это… – он поднял пузырек на свет, любуясь игрой оттенков. – Это «Слеза комсомолки». Авторский рецепт. Лаванда – 15 грамм, вербена – 15 грамм, лосьон «Лесная вода» – 30 грамм, лак для ногтей – 2 грамма, зубной эликсир – 150 грамм и лимонад – 150 грамм. Смесь должна настаиваться на щепках жимолости, но здесь, увы, пришлось обойтись без них.

Толик, услышав состав, позеленел и вжался в стену.

– Это же яд… Химический ожог пищевода гарантирован.

– Вздор, юноша, – мягко возразил Ерофеев. – Это не яд. Это музыка сфер. Пить её нужно не для пьянства окаянного, а для просветления духа. Чтобы забыть про решетки и увидеть небо в алмазах.

Веничка отвинтил крышку. По камере поплыл сложный, тяжелый аромат парфюмерии и безысходности.

– Прошу, – он протянул флакон Максу. – Первый глоток – самому смелому. Тому, кто не побоялся плюнуть в лицо Златоусту.

Макс взял бутылочку. Стекло было теплым.

Отказать – значит обидеть гения. Выпить – рискнуть здоровьем.

Но сейчас, в этой яме, где время остановилось, обычные законы физиологии не действовали.

«Была не была», – подумал Макс.

Он сделал глоток.

Жидкость обожгла рот, провалилась в желудок раскаленным свинцом, а потом… потом вдруг взорвалась в голове странной, звенящей легкостью. Вкус был чудовищным – смесь мыла и одеколона, – но эффект наступил мгновенно. Стены камеры словно раздвинулись. Вонь хлорки исчезла, сменившись запахом цветущей сирени.

Макс выдохнул, утирая выступившие слезы.

– Мощно. Как удар молотом по рельсу.

– Именно, – кивнул Веничка, забирая флакон. – Теперь вы, маэстро басовых частот.

Гриша выпил не морщась, как воду. Крякнул.

– Забористая штука. Градусов семьдесят, не меньше. Спасибо, отец.

Толик, поколебавшись, тоже пригубил. Закашлялся, замахал руками, но глаза за стеклами очков вдруг заблестели.

Ерофеев допил остатки, аккуратно закрутил крышку и спрятал пустую тару обратно в чемодан.

– Вот так, – сказал он, откидываясь на стену и прикрывая глаза. – Теперь можно и поговорить.

– О чем? – спросил Макс, чувствуя, как по венам разливается сюрреалистическое спокойствие.

– О свободе, конечно. О чем же еще говорить в тюрьме?

Веничка помолчал, слушая храп соседа.

– Вы вчера устроили шум. Акустический бунт. Это прекрасно. Но шум проходит. Тишина возвращается. Система, молодые люди, она как сфинкс – пожирает всех, кто не разгадал её загадку.

– А какая загадка? – спросил Толик.

– Загадка проста: как остаться пьяным, будучи трезвым? И как сохранить трезвость духа, когда вокруг все пьяны от лжи?

Ерофеев открыл один глаз, посмотрел на Макса пронзительно, почти трезво.

– Вы пытались разбить стену головой. Стена устояла, голова болит. Классика. Я вот выбрал другой путь. Я иду в Петушки. Это не географическая точка, это состояние души. Там не отбирают паспорта, там всегда цветут жасмины, и никто не спрашивает прописку.

– Мы не можем уйти в Петушки, – возразил Макс. – Нас ждут стройбат и лопата.

– Стройбат… – Веничка вздохнул. – Это тоже путь. Лопата – инструмент философский. Копая землю, можно докопаться до истины. Или до могилы. Тут как повезет.

Он почесал щетину.

– Главное, не дайте им высушить вашу душу. Они будут стричь волосы, отбирать шнурки, заставлять ходить строем. Пусть тело ходит. А душа пусть едет в Петушки. Пусть пьет херес с ангелами. Пока внутри звучит музыка – вы свободны. Даже в кирзовых сапогах.

Гриша, которого развезло от «Слезы», вдруг всхлипнул:

– А ведь красиво сказал, черт подери. За душу берет.

– Искусство, – констатировал Веничка, снова закрывая глаза. – Жизнь дается человеку один раз, и прожить её надо так, чтобы не ошибиться в рецептах…

Разговор затих.

В камере стало тихо, если не считать храпа и бормотания.

Макс сидел, чувствуя, как дикая смесь внутри растворяет страх перед будущим.

Этот странный человек с чемоданчиком дал ему больше, чем все учебники по политологии.

Не бойся тюрьмы. Бойся стать пустым.

Пока у тебя есть свой внутренний маршрут, своя музыка, свой «коктейль» из веры и безумия – система бессильна.

Она может запереть тело, но не может отменить рейс Москва-Петушки.

Лязг засова прозвучал снова.

– Морозов! На выход!

Макс встал. Голова кружилась, но ноги стояли твердо.

– Спасибо, Веничка, – шепнул он на прощание.

Ерофеев не открыл глаз, лишь слабо махнул рукой:

– Ступайте. И не забывайте закусывать. Хотя бы надеждой.

Макс шагнул к двери.

Впереди был следователь, армия, два года бетона. Но теперь он знал: это просто перегон. Длинный, темный перегон. А в конце обязательно будут жасмины. Или хотя бы гитара.

Кабинет следователя на третьем этаже Петровки, 38, был полной противоположностью «обезьяннику». Если в камере кипела жизнь – пусть грязная, вонючая, но настоящая, – то здесь царила стерильная бюрократическая мертвечина.

Стены, крашенные в унылый шаровый цвет, словно впитали в себя тысячи признательных показаний. Портрет Феликса Эдмундовича над сейфом смотрел не с революционным огнем, а с усталостью завхоза, у которого опять украли швабры. В воздухе висела тяжелая взвесь пыли и запах дешевого табака «Прима», въевшийся в шторы.

Следователь, капитан с одутловатым лицом и водянистыми глазами, даже не поднял головы, когда конвой ввел троицу. Он медленно, с садистской тщательностью вкручивал новый лист бумаги в каретку пишущей машинки «Москва».

– Садитесь, – буркнул он, не указывая куда.

Стульев было всего два. Гриша и Толик сели, Макс остался стоять, прислонившись плечом к косяку. В голове всё еще шумело после «Слезы комсомолки», придавая происходящему легкий оттенок театрального абсурда.

– Граждане Морозов, Контрабасов, Шерман, – капитан наконец поднял взгляд. – Понимаете, где находитесь?

– В сердце советской законности, – ответил Макс.

Капитан юмора не оценил.

– Вы находитесь в шаге от расстрельной ямы, Морозов. Статья 93-прим. Хищение государственного имущества в особо крупных размерах. Плюс статья 206, часть вторая. Злостное хулиганство, совершенное с особым цинизмом. Плюс организация массовых беспорядков.

Толик, сидевший на краешке стула, мелко задрожал.

– Но позвольте… Какое хищение? Нам дали эту аппаратуру…

– Кто дал? – рявкнул капитан. – Документы есть? Накладная, которую я вижу в деле, говорит, что техника украдена со склада завода «Красный Богатырь». А нашли её у вас. С поличным. На сцене.

Он ударил пальцем по клавише машинки. *Дзынь!*

Дверь кабинета открылась без стука.

Макс даже не обернулся. Он знал эту походку, этот запах дорогого одеколона, который теперь едва пробивался сквозь запах стресса и перегара.

Игорь Петрович Лебедев.

Куратор выглядел плохо. Если вчера он был лощеным хозяином жизни, то сегодня напоминал побитую собаку. Серый цвет лица, мешки под глазами, идеально выглаженный костюм сидел как-то мешковато, словно владелец за ночь сдулся.

Скандал в Доме Союзов не прошел бесследно. Лебедев явно получил нагоняй от такого начальства, по сравнению с которым сам был мальчишкой.

– Оставьте нас, капитан, – тихо сказал Лебедев.

– Товарищ полковник, я только начал оформлять протокол допроса…

– Вон, – не повышая голоса, произнес куратор.

Капитан, мгновенно потеряв всю спесь, сгреб бумаги и выскочил за дверь.

Лебедев прошел к столу, сел в кресло следователя. Поморщился, увидев полную пепельницу.

– Ну что, герои? – голос был сухим, скрипучим. – Довольны?

– Концерт удался, Игорь Петрович, – сказал Макс. – Акустика в зале отличная.

– Удался… – Лебедев усмехнулся. – Златоуста увезли с гипертоническим кризом. У двух ветеранов сцены – слуховая травма. Западные радиостанции с утра вопят о «звуковом протесте в Москве». Вы прославились, Морозов.

Он достал из папки лист бумаги.

– Я должен был бы вас посадить. Сгноить в лагере. Честно говоря, руки чешутся.

Гриша напрягся, сжав кулаки на коленях.

– Но, – продолжил Лебедев, – наверху решили иначе. Суд над вами превратит вас в мучеников. В икон стиля. Молодежь начнет делать из вас святых. Нам это не нужно.

Он разорвал лист, который держал в руках. Это был протокол задержания.

– Уголовное дело закрыто за отсутствием состава преступления. Аппаратуру списали как неисправную.

Толик выдохнул так громко, что звук, казалось, ударился о стены.

– Мы… свободны?

– Свободны? – Лебедев посмотрел на математика как на идиота. – Вы отчислены, Шерман. И вы, Контрабасов. И вы, Морозов. Приказы ректорами уже подписаны задним числом. А что делает советское государство с молодыми, здоровыми тунеядцами, которые не учатся и не работают?

Дверь снова открылась. На этот раз вошел военный – майор с петлицами цвета хаки. В руках у него была папка с личными делами.

Макс все понял.

– Призыв, – констатировал он.

– Именно, – кивнул Лебедев. – Священный долг. Защита Родины. Правда, оружие вам доверять нельзя. Вы и гитарой умудряетесь теракты устраивать. Поэтому…

Куратор встал, подошел к Максу вплотную.

– Стройбат. Военно-строительные отряды. Там служат лучшие люди страны. Уголовники, дегенераты, диссиденты. Вы там будете своими.

– Всех троих? – спросил Гриша.

– Разумеется. Только в разные концы необъятной Родины. Чтобы не создали там ансамбль песни и пляски.

Военком раскрыл папку:

– Рядовой Контрабасов – команда 20А. Северодвинск. Строительство аэродрома. Бетон, мороз, романтика.

Гриша скрипнул зубами, но промолчал.

– Рядовой Шерман – команда 75. Железнодорожные войска. Укладка шпал где-то под Читой. Физический труд полезен для математиков.

Толик поправил очки, которые чудом держались на носу. В его глазах читался ужас интеллигента перед лопатой.

– А рядовой Морозов… – Лебедев взял последний лист. – Рядовой Морозов остается в Московском военном округе. В/ч 55204. Спецстрой.

Макс удивленно поднял бровь.

– Оставляете при себе, Игорь Петрович? Не можете отпустить?

– Держу врагов ближе, чем друзей, – холодно ответил Лебедев. – Это очень интересная часть, Севастьян. Там строят дачи для генералитета. И там очень… специфический контингент. Если выживете – поумнеете. Если нет – спишем на несчастный случай на стройке.

Лебедев застегнул пиджак.

– Вы хотели ломать стены, Морозов? Теперь вы будете их строить. Два года. С лопатой в руках и кирзой на ногах. Без музыки. Без славы. Без Лены.

При упоминании Лены у Макса сжалось сердце, но он не подал виду.

– Музыка звучит в голове, гражданин начальник. Её вы не отнимете.

– Посмотрим, что останется в вашей голове после общения с «дедами» из уголовников, – усмехнулся Лебедев.

Он кивнул военкому.

– Забирайте. Стричь под ноль. Форму выдать третьей категории. И сразу в эшелон.

Лебедев пошел к выходу, но у двери остановился. Обернулся.

В его глазах на секунду мелькнуло что-то человеческое. Не жалость, нет. Уважение игрока к игроку, который красиво проиграл.

– А за «ягнят» спасибо, – тихо сказал он. – Сильно было. Жаль, что вы идиот.

Дверь за ним закрылась.

Военком посмотрел на часы.

– Ну что, бойцы? Пять минут на сборы. Ах да, собирать нечего. Вперед. Родина-мать заждалась.

Макс отлепился от косяка. Тело болело, но в душе была странная легкость.

Тюрьмы не будет. Будет ад, но другой. Армейский.

А в армии, как известно, квадратное катают, а круглое носят.

С этим можно работать.

Он подмигнул поникшему Толику и хлопнул по плечу мрачного Гришу.

– Выше нос, мужики. Стройбат – это те же звери, только в профиль. Прорвемся.

– Лишь бы кормили, – буркнул Гриша.

– Кормить будут, – пообещал Макс. – Перловкой.

Они вышли из кабинета под конвоем.

Впереди была Угрешка, стрижка наголо и два года вычеркнутой жизни.

Но они были живы. И где-то там, на свободе, крутилась кассета с их последним концертом.

Легенда начинала жить своей жизнью, пока её авторы шагали навстречу кирзовым сапогам.

Сборный пункт на Угрешской улице напоминал скотобойню, работающую в режиме аврала. Длинное, выстуженное помещение с кафельным полом. Запах хлорки, дешевого табака и мужского пота, настоянного на страхе. Сотни голых тел. Розовых, белых, смуглых. Дрожащих от холода и неизвестности.

Здесь заканчивалась биография и начиналась статистика. Личность стиралась, уступая место учетной карточке.

– Одежду в мешки! – рявкал прапорщик с багровым лицом, расхаживая вдоль шеренги. – Гражданку упаковать, бирку с фамилией – на узел. Кто хочет отправить мамке – адрес пишем разборчиво. Кто не хочет – пойдет на ветошь.

Макс стянул джинсы. Ткань, еще хранящая пыль подвала и сцены, упала на бетон. Следом полетела белая рубашка – та самая, в которой планировалось петь про Ленина, но пришлось орать про стены.

Рядом раздевался Гриша. Огромное, рыхлое тело басиста белело в полумраке, покрытое редкой рыжей порослью. Синяк на лице расцвел новыми красками, став почти черным.

Толик, лишившись одежды, казался совсем прозрачным. Ребра торчали, как у узника Бухенвальда, позвоночник можно было пересчитывать вместо четок. Без очков математик щурился, пытаясь разглядеть, куда кидать ботинки.

– Следующий! На весы! Рост, вес, объем груди!

Конвейер работал без сбоев.

Медицинская комиссия была формальностью. Врачам было плевать на плоскостопие, гастриты и близорукость. Если есть две руки и две ноги – годен. Для стройбата годились даже те, у кого конечностей не хватало, – лишь бы лопату держать могли.

Макс шагнул к столу хирурга. Женщина в белом халате, с усталым, равнодушным лицом, даже не подняла глаз.

– Жалобы?

– На жизнь.